Владимир Добряков, Александр Калачев
Хроноагент

Хроноагент – 1

Библиотека Старого Чародея, Дополнительная вычитка — Виктор Грязнов http://www.oldmaglib.com/
«Добряков В., Калачев А. Хроноагент»: Эксмо‑Пресс; М.; 2001
ISBN 5‑04‑088276‑9

Аннотация 

После командировочных посиделок летчик‑испытатель Андрей Коршунов просыпается поутру не только в чужом номере, но и в чужом времени и даже… в чужом теле. На дворе 41‑й, через месяц начнется война, а он теперь — летчик‑истребитель Злобин, прибывший в Москву за новым назначением. Их, асов ВВС, собирают в спецдивизию, которой предстоит драться на самых ответственных участках фронта. Пути назад нет. На извечные вопросы “Кто виноват?” и “Что делать?” ответы будут, но позже. А пока с опытом летчика 90‑х за плечами и песнями Высоцкого в репертуар Коршунов принимается творить новую историю.

Владимир Добряков, Александр Калачев
Хроноагент

Часть первая
СОРОК ПЕРВЫЙ ГОД

Кто‑то скупо и четко отсчитал нам часы
Нашей жизни короткой, как бетон полосы.
И на ней кто разбился, кто взлетел навсегда.
Ну а я приземлился, вот какая беда.
В. Высоцкий

Глава 1

…а ваш дворник довольно‑таки большой пошляк.
Разве можно так напиваться на рубль?
И.Ильф, Е.Петров

Веселое майское утро будит меня, прицельно посылая в глаза солнечный луч, нашедший щель между занавесками. Будит? Да полно, спал ли я этой ночью?
Я отворачиваюсь от солнечного зайчика и пытаюсь все вспомнить. Вчера мы с Виктором приехали в Москву, сдали предписания, получили направление в гостиницу и инструкцию: куда и когда нам через пару дней явиться.
Едва я устроился в номере, как явился этот летчик ГВФ и стал доказывать мне, что произошла ошибка и номер принадлежит ему. Я отправил его разбираться с администрацией, а сам с Виктором пошел в ресторан. Надо было немного расслабиться после Афгана, глухих среднеазиатских и забайкальских аэродромов. Как‑никак когда еще придется побывать в Москве. Этот город не для летчика‑истребителя. Наша судьба — дальние гарнизоны.
Выпили всего ничего, граммов по сто пятьдесят, хотя из соседнего столика к нам подсели два вертолетчика, тоже “афганцы”. Больше разговаривали, чем пили и закусывали.
Когда мы вернулись на свой этаж, ко мне опять пристал этот гээфовец: требовал, просил, умолял поменяться с ним номером. Потом он сбегал за двумя бутылками коньяку, и мы впятером, вместе с вертолетчиками, завалились ко мне. Я достал копченую изюбрятину, и мы продолжили.
Оказалось, гэвээфовец тоже бывал в Афгане, по крайней мере, он довольно точно описал один из аэродромов, где мы базировались, и подлеты к нему. Мы выпили за воздушное братство, потом помянули погибших, а гэвээфовец продолжал гнуть свое насчет номера.
В конце концов он объяснил мне, что утром к нему должна приехать какая‑то женщина и он с ней заранее договорился встретиться именно в этом номере. “Черт с тобой, меняемся”, — согласился я. Он на радостях ломанулся еще за коньяком. Виктор и вертолетчики ушли с ним, а я, так как здорово устал, в ожидании их прилег, да так и отрубился.
Ночью меня никто не будил, гэвээфовец куда‑то запропастился, но, странное дело, какой‑то довольно громкий и внятный голос говорил мне что‑то про ошибку, время, задачу и еще про что‑то… Вспомнить бы все… Что‑то про разницу в пятьдесят лет… какую‑то миссию, возлагаемую на меня… близкую войну (с кем?)… какую‑то уверенность, что я справлюсь… якобы у меня есть все данные…
Стоп! Вспомнил! Или кажется, что вспомнил? Вроде бы речь шла о том, что я перенесен назад во времени, в май 1941 года… Все ясно. Виктор — рьяный поклонник фантастики, и он решил, пользуясь моим подпитым состоянием, меня разыграть. Да вот только впустую он тратил порох, я ни черта не помню.
Ладно, будем вставать. Делаю утреннюю гимнастику: потянувшись в положении лежа, перехожу в положение сидя.
Черт возьми! Номер‑то не мой! Надо же так нагрузиться, чтобы не помнить, как мужики перетащили меня в номер к этому гэвээфовцу! Ну ладно, это мне на руку, будет возможность подыграть Виктору. Сделаю вид, что я всему поверил, посмотрю, как будет расплываться в довольной улыбке его физиономия.
Я лезу за сигаретами, но руки мои вместо сигаретной пачки нащупывают нечто более объемистое. Достаю это из кармана… “Казбек”!
Ну, это уже слишком! Виктор зашел в своих шутках далековато… Тут я вижу такое, что челюсть моя отваливается, глаза квадратятся, а волосы на голове явно начинают принимать вертикальное положение.
На спинке стула висит синий китель! С петлицами вместо погон! С тремя красными кубиками на голубом фоне! Из‑под кителя свисает ремень с портупеей, а к кителю прикреплен орден Красной Звезды (слава богу, хоть орден мой на месте).
Что же это такое? Я внимательно осматриваю номер. Так и есть! На том месте, где обычно должен стоять телевизор, ничего нет, зато под потолком висит черная тарелка репродуктора. Такие я видел только в кино!
Здесь розыгрышем уже не пахнет! Как ни велика фантазия Виктора, я еще могу допустить, что он извлек мундир из сундука своего дедушки, летчика с довоенным стажем, но предусмотреть такую деталь, как репродуктор, да и найти его!.. Неужели ночной голос не приснился мне и я действительно в 41‑м году? Невероятно! Как? Зачем?
Стоп! Это можно элементарно проверить. Достаточно включить этот репродуктор в сеть и послушать. Тогда все встанет на свои места: или это бред, или розыгрыш, или… О третьем варианте стараюсь не думать, а бросаюсь к репродуктору, как утопающий к спасательному кругу.
Под репродуктором, рядом с радиорозеткой, на стене висит зеркало. Включая репродуктор в сеть, я машинально смотрю на свое отражение, и у меня перед глазами все плывет. Через несколько минут ловлю себя на том, что прикуриваю уже третью папиросу, при этом сижу на полу и совсем не обращаю внимания на то, что доносится из репродуктора. В зеркале я увидел человека, совершенно мне незнакомого!
Репродуктор, который я наконец начинаю воспринимать, вещает о завершении ерелета летчицы‑комсомолки Степаненко по маршруту Москва—Фрунзе с новым мировым рекордом, еще о каком‑то рекорде: не то рыбаков, не то лесорубов, о неукоснительности соблюдения торговых соглашений в рамках советско‑германского мирного договора, об успехах коллективизации сельского хозяйства в республиках советской Прибалтики.
Вроде бы для того, чтобы у меня началась белая горячка, мы выпили вчера явно недостаточно. Значит, это другое. Как это называется, когда человек слышит голоса и видит все в скаженном виде, шизофрения, что ли? Вот так и сходят с ума. Уже начинаю прикидывать, как проведу свои оставшиеся годы в уютной палате психбольницы, в приятном обществе Наполеонов и вице‑королей Индии, когда вновь звучит Голос:
— Андрей Николаевич, успокойтесь, вы в здравом уме и трезвом рассудке, но вы действительно находитесь в прошлом, как мы вам и объяснили этой ночью. Конкретно, сегодня 4 мая 1941 года.
Голос мужской, баритон нижнего регистра. По‑русски он говорит с едва заметным акцентом. Непонятно только, откуда он звучит? Из репродуктора? Нет, тот продолжает бормотать что‑то свое. В номере, кроме меня, никого нет.
— Кто это — мы? Где вы? Я вас не вижу!
— Видеть нас вы не можете, у вас нет соответствующей аппаратуры, остается только аудиоконтакт. Еще раз прошу вас успокоиться и приношу извинения за чудовищную и нелепую ошибку моих сотрудников. Заверяю, вам лично ничего не грозит, все закончится благополучно в том случае, если вы точно выполните наши инструкции.
— Да идите вы со своими инструкциями знаете куда! Раз совершили ошибку, исправляйте! Переносите меня обратно, раз вы это умеете, циркачи!
Вздох тягостный, будто полный мировой скорби.
— К сожалению, это уже невозможно чисто технически… Андрей Николаевич, возьмите себя в руки и поймите: ни у вас, ни у нас нет другого выхода, кроме как действовать в соответствии со сложившимися обстоятельствами…
— А почему невозможно?
— Это очень долго объяснять. Когда все закончится, мы расскажем вам подробно, а сейчас на это уже просто нет времени. В течение этого часа к вам зайдет ваш сослуживец, и вы пойдете с ним в управление кадров Главкома ВВС за назначением, ради которого вы и приехали в Москву…
— А если я не пойду с ним и откажусь от всех этих назначений, которые вы мне подсовываете?
— Андрей Николаевич! — Мое имя Голос произносит на французский манер: “Андрэ”, а потом как бы добавляет “й”, получается довольно своеобразно: “Андрэй”. — Вы же военный человек, вы получили приказ явиться в управление за назначением…
— Никакого приказа я не получал, я вообще еще не родился!
— Я оговорился, приказ получил тот, в чьем теле находится ваше сознание, но это не меняет вашего положения. Как вы объясните вашему, точнее, его командованию свое поведение?
— Да просто расскажу все как есть.
Молчание.
— Андрей Николаевич, я уверен, что за минуту до того, как я начал говорить с вами, вы мысленно примеряли на себя смирительную рубашку. Так вот, вы сейчас гораздо ближе к ней, чем полагаете. Или вы считаете, что командование отреагирует на ваше объяснение по‑другому?
— Верно, вы правы. Но, черт возьми, в своем времени я тоже приехал в штаб ВВС за новым назначением. Что будет, если я не явлюсь туда? Вы об этом подумали?
— Подумали. В вашем теле находится сознание хозяина вашего нынешнего тела. Сейчас мы его дополнительно инструктируем, так как он должен был делать в вашем времени совсем другие дела, а послезавтра он явится в штаб за вашим назначением. Все будет в порядке.
— В порядке! Да мы прибыли в Москву на курсы летчиков‑испытателей! Он что, ваш летчик из 41‑го, имеет опыт пилотирования реактивных истребителей последнего поколения?
— Разумеется, нет. Но это роли не играет. В вашем теле, в вашем сознании остались ваши навыки, они ему помогут.
— Не знаю, кто из нас сошел с ума, я или вы! Да от этого назначения зависит все мое будущее, а я доверю его случайному человеку!
Снова молчание, и снова тяжелый вздох.
— Андрей Николаевич, за ваше будущее вы можете не беспокоиться. Это мы вам гарантируем. Ваша жизнь, ваше будущее, ваше благополучие нисколько не пострадают от того, что в этом времени вы выполните наше задание.
Снова молчание.
— Ну что? Ваше решение?
“Ничего себе, альтернатива, даже две. Либо дурдом, либо трибунал либо это неведомое задание… да еще этот парень из 41‑го. Выберу я первое или второе, всю жизнь себе этого не прощу”.
— Ваша взяла — в этой раздаче у вас все козыри, и пересдача, как вы говорите, невозможна, играйте, я пас. В чем состоит ваше задание?
— Вот это речь не мальчика, но мужа. Начнем по порядку.
Снова молчание, эти паузы уже начинают раздражать меня.
— Итак, по удачному совпадению, в этом времени вас тоже зовут Андрей. Андрей Алексеевич Злобин. Вам 25 лет, вы родились в городе Невьянске под Екатеринбургом. Ваша мать умерла в 1919 году от тифа. Отец — полковник танковых войск, погиб в последний день боев на Халхин‑Голе. Вы в 1937 году кончили Качинское училище и служили в Ленинградском округе, сначала летали на “Чайке”, последние два года — на “И‑16”, участвовали в Финской войне. Сбили лично два самолета: “Юнкерс‑88” и “Мессершмит‑109”, а также три самолета в группе, награждены орденом Красной Звезды.
Сюда вы приехали получить новое назначение, суть которого вам не объяснили, но мы вам скажем: формируются три авиационные дивизии из летчиков, имеющих боевой опыт в Испании, на Халхин‑Голе и в Финляндии. Вы будете служить в одной из них. Дивизия оснащается новейшими самолетами, на которых никто из личного состава еще не летал. Вам всем будет дано время на переподготовку. 22 июня, как вы знаете, начнется война. Кстати, вам придется контролировать себя, чтобы никто не догадался о вашей осведомленности по поводу 22 июня, 9 мая и прочих интересных дат. Последствия вам объяснить?
— Излишне.
— Я тоже так думаю. Да, раз уж речь зашла, не забудьте, что вам придется действовать в обстановке строгого контроля со стороны органов НКВД. Правда, этот контроль отнюдь не так тотален и страшен, как описывают в ваше время, но тем не менее он существует и осторожным быть не мешает.
— Учту.
— Итак. Однажды вы с напарником получите задание произвести разведку местонахождения и маршрута движения танковой группы Гудериана. Вы ее найдете, но на обратном пути вынуждены будете вступить в бой с большой группой самолетов противника. В этой реальности вы оба погибнете, разведданные к командованию не попадут. Гудериан необнаруженным пройдет во фланг обороняющимся войскам, совершит прорыв и в итоге окажется в опасной близости от Москвы. А сейчас вы с напарником договоритесь еще до вылета, что в этом случае он уходит, а вы остаетесь прикрывать его, что вы и сделаете. В итоге разведка завершится успешно, по Гудериану будет нанесен удар, и он не сможет выполнить поставленную задачу.
Я задумываюсь, легко сказать…
— А что это значит — “большая группа”? Конкретнее, если можно.
— Можно. Сначала их будет шесть, потом подойдут еще четыре.
— Ничего себе! Нет, по‑моему, вы определенно не в своем уме. Один на десять. Да это верная смерть!
— Я уже сказал, что жизнь мы вам гарантируем. На верную смерть мы вас не пошлем.
— Хорошо, только что‑то здесь не все сходится. Когда это будет?
— Мы вас предупредим накануне, но это будет не ранее октября.
— Так какого лешего вы меня сюда так рано перетащили?
— Андрей Алексеевич, — я буду называть вас теперь так, чтобы вы скорее привыкли, — вы сами себе противоречите. Вы же почти не летали на винтомоторных самолетах — это первое, а второе: один к десяти — это действительно непросто. Вам необходимо будет набраться боевого опыта, иначе они вас растерзают в считаные секунды, а потом возьмутся за вашего напарника. Результат всей операции будет нулевым. Кстати, тот, кого мы готовили для этого задания и чье место вы, по нелепой случайности, заняли, прошел специальную подготовку, тем не менее он сам настоял на таком раннем сроке переброса.
— Да, вот еще, я догадываюсь, что ваш человек — это летчик ГВФ. Куда он делся? Ведь я же согласился поменяться с ним номером.
— Здесь имеет место еще одна случайность. Когда он с вашими друзьями пошел в ресторан, за коньяком, там у них произошел инцидент, в который они втянули и нашего человека. Сейчас он в отделении милиции, а ваши товарищи встречают утро на гарнизонной гауптвахте. Могу успокоить, зачинщиками инцидента были не они. Вернемся к нашему делу.
— Хорошо. У меня есть вопросы.
— Пожалуйста.
— В случае успеха моей, как вы говорили, “миссии” Гудериан будет разбит на подступах к Смоленску. Следовательно, Московской битвы не будет, Ленинград не будет блокирован, и вообще война может кончиться раньше и с меньшими потерями. Тем самым мы с вами изменяем, и довольно круто, ход истории. Значит, и после войны события будут развиваться по‑другому. И, когда я вернусь в свое время, я его не узнаю. Многие люди совсем не родятся, многие события не произойдут и т.д. Имеем ли мы на это право?
— В некотором роде имеем. Более подробно мы вам объясним все после завершения вашей миссии.
— Опять “после”! Не слишком ли много темных мест и неувязок вы собираетесь объяснять мне “после”? Получается, я должен работать вслепую, неизвестно ради чего.
Опять пауза.
— Андрей Алексеевич, я вас не понимаю. Вы достойно и мужественно воевали в Афганистане, действительно неизвестно ради чего, вслепую…
— А вот об этом не надо.
— Прошу прощения. Сейчас у вас есть возможность проявить себя, свои боевые качества летчика в самой справедливой из всех войн и своими действиями спасти тысячи жизней. Ваш отец воевал под Смоленском. Быть может, сейчас вы спасете его и тем самым дадите возможность появиться на свет самому себе. А вас гложут какие‑то сомнения. И вообще ход и исход войны, да и всей истории, определяется не каким‑то отдельным событием, а совокупностью их. Как сотни ручейков образуют в итоге реку, так и множество событий, имеющих одинаково направленный вектор благоприятности, определяют ход исторического процесса. Вы просто начитались Бредбери и Азимова. Смело давите бабочек, пауков, убивайте врагов, на ход вашей истории это не повлияет.
— Ладно, будем считать, что вы меня убедили. Я ваш. Двигайте дальше, что там еще.
— А все. Теперь ваша задача вжиться в образ, освоить технику, набраться боевого опыта, а накануне события мы вас предупредим. Не забудьте о тех аспектах поведения, о которых я вас предупреждал: излишняя осведомленность и ocторожность в высказываниях. Через несколько минут к вам зайдет Сергей Николаев — ваш товарищ по училищу и Карельскому фронту, и вы пойдете с ним в штаб ВВС. До свидания. Удачи вам!
— К черту! До свидания.
Голос, хмыкнув, замолкает.
Я жду пару минут и иду в ванную, надо привести себя в порядок. Одеваюсь в чужой китель. Черт его знает, как правильно носили эту форму до войны? На всякий случай я стараюсь придать себе подтянутый и молодцеватый вид. Молодцеватость, правда, не совсем удается. В зеркале я вижу бледного нервно покусывающего губы субъекта с сумасшедшими глазами.
Нет, так не пойдет, надо успокоиться. Сажусь в кресло, закуриваю и перевожу взгляд от зеркала на окно. Вид неба удивительно успокаивает нервы, это еще Андрею Болконскому у Льва Толстого помогло.
Только‑только я начинаю собирать свои разбегающиеся в разные стороны мыслишки, как раздается стук в дверь.
— Андрей, ты готов?
— А, Сергей, заходи. Я встаю и иду открывать.

Глава 2

Военно‑воздушные силы фашистской Германии, которые должны были участвовать в нападении на СССР, составляли более 3900 самолетов… кроме того, до 1 тыс. самолетов располагали вооруженные силы Финляндии и Румынии.
История Великой Отечественной войны, т.2

В управление кадров Главкома ВВС мы приходим за десять минут до назначенного срока. Дежурный капитан отмечает нас в списке и кивает: “Ждите, вызову”.
Мы присаживаемся на стулья у стены. Сергей толкает меня в бок и показывает на дверь:
— Ты понял?
Я смотрю на дверь. На ней прибита табличка: “Заместитель начальника управления п/п‑к Березин Иван Дмитриевич”. Ничего, конечно, не понимаю, но киваю.
В приемной многолюдно. Обращаю внимание на то, что здесь нет ни одного лейтенанта. У всех в петлицах по три кубика, по шпале, а то и по две. Многие, как и мы с Сергеем, при орденах, а уж медали — у каждого. Я‑то знаю, в чем дело, а Сергей теряется в догадках и строит различные предположения.
Дежурный начинает вызывать присутствующих по одному, в алфавитном порядке, невзирая на звания. Вот из кабинета выходит капитан Жеребцов, и дежурный объявляет:
— Старший лейтенант Злобин!
Захожу в кабинет и по уставу представляюсь начинающему седеть подполковнику. Он не дослушивает меня до конца:
— Проходи, проходи, Андрей Алексеевич! Присаживайся. Извини, что стоя не встречаю. Сам понимаешь…
Я опять ничего не понимаю, но тем не менее присаживаюсь к столу. Подполковник протягивает мне через стол руку, я жму ее, а он возбужденно говорит:
— Рад, очень рад снова видеть тебя, Андрей! И вдвойне рад, что вижу тебя при таких обстоятельствах. Короче, мы формируем новую дивизию. Дивизию особого назначения из летчиков, имеющих боевой опыт. Видел, полная приемная асов! Со всех ВВС собрали. И командовать дивизией будет не кто‑нибудь, а полковник Строев! Герой Испании!
Дьявол меня забери! Не слыхал про такого, но виду не подаю и пытаюсь изобразить восхищение.
— Тебе, Андрей, выпала честь служить в такой дивизии. Твое командование не хотело отпускать тебя с Сергеем, но с Главкомом не поспоришь. Так что поздравляю! В какой только полк тебя определить? Так… Будешь служить в 129‑м. Командир полка — подполковник Лосев… Тот самый!
Подполковник многозначительно поднимает кверху палец и смотрит на меня. Мне эта фамилия ничегошеньки не говорит, но я пытаюсь изобразить на лице восторг и энтузиазм одновременно. Актер из меня — никакой. Это не ускользает от проницательного кадровика.
— Ты что, Андрей, Лосева не знаешь, героя Халхин‑Гола?
— Ну как же, знаю, конечно…
— Нет, с тобой определенно что‑то не то… Ты, часом, не перебрал вчера на радостях, что в Москву попал? Смотри, я этого не люблю, ты знаешь. Ну, честно, много вчера пили?
— Если честно, был грех. Сам не знаю, что со мной, но вот кое‑кого действительно как бы забыл…
— Ты, может быть, и меня не помнишь?
— Ну как же, вас‑то я не забыл… — Я мучительно стараюсь вспомнить его имя и отчество.
— Еще бы ты меня забыл, — свирепеет вдруг подполковник, — того, кто тебя летать учил, птенца желторотого!
Вот сволочи! Это же надо, сунуть меня в сорок первый год, а таких вещей не предусмотреть… Вспомнил!
— Да что вы, Иван Дмитриевич! Мы с Сергеем еще вчера, когда документы сдавали, подумали, что это — вы. Только… — я не знаю, что сказать дальше, и умолкаю.
Подполковник добреет и понимающе кивает головой.
— Только не поняли, что это вдруг Батя в штабе оказался а не полком командует? Так ведь?
— Так…
— Отлетался я, Андрей. Ты думаешь, я бы отдал вас с Сергеем Лосеву? Черта с два! Я бы вас к себе забрал. Но отлетался Иван Дмитриевич. Левую ногу я в Испании оставил, Андрей.
— Вон оно как! — У меня вытягивается лицо, на этот раз вполне искренне.
— Да, вот так. Пятерых я там на землю спустил, а шестой мне — пулю в колено.
Подполковник замолкает ненадолго, смотрит на меня и тихо говорит:
— Противник он серьезный, Андрей. Скоро и вы с ним силами тягаться будете,
— И как скоро?
— Не знаю, Андрей, не знаю. Знаю только, что времени у нас в обрез. Потому и торопимся. Не хватает времени всех летчиков на новые машины пересадить да боевой опыт им передать. Потому вашу дивизию и формируем. Вы и технику быстрее освоите, и воевать будете грамотно. Пыль от них полетит. Бояться вас будут, как черт ладана. Верно я говорю?
— Верно, Батя.
— Но и вам достанется. Не хотел бы я быть на вашем месте… Вру, не верь! Завидую вам. Ну, иди. У меня еще народу — полная приемная… Ты что‑то сказать хочешь?
— Товарищ подполковник, если можно, то Николаева определите тоже в 129‑й.
— А как же иначе? Неужели я боевых друзей разлучу? Ну, иди… Назовешь дежурному номер полка, он тебе скажет, куда и когда прибыть.
Через час мы с Сергеем идем по улице Горького. Сергей не перестает восхищаться:
— Это же надо! У самого Лосева служить будем! Он на Халхин‑Голе чудеса творил… Ай да Батя, ай да молодец!
А я его почти не слушаю, только киваю и отвечаю односложно. Мне страшно интересно посмотреть на Москву сорок первого года. Она так непохожа на ту Москву, которую я в общем‑то неплохо знаю. По улицам проезжают редкие автомобили: “эмки”, “ЗиСы” и еще какие‑то, катят непривычно формы троллейбусы и автобусы.
А люди! Очень много мужчин в военной и полувоенной форме. Остальные преимущественно — в “толстовках”. Еще штрих: невзирая на теплую погоду, не видно людей с непокрытой головой, все в кепках, шляпах, фуражках, только мы с Сергеем в синих пилотках. И хотя военных на улице много, мы с Сергеем заметно выделяемся. Еще бы, два молодых офицера, или, как тогда говорили, командира, летчики, да еще при орденах! Замечаю, что многие женщины, особенно молодые, смотрят нам вслед.
Кстати, о девушках. Я, конечно, не сильный знаток истории моды, но меня не оставляет впечатление какого‑то несоответствия. По моим представлениям, одевались они в это время как‑то по‑другому. Во всяком случае, плечи голые не торчали, юбки, по‑моему, были подлиннее, а каблучки пониже… Впрочем, откуда у меня такие представления? Из довоенных фильмов? А что я из них видел? “Волга‑Волга”, “Светлый путь”, “Свинарка и пастух” да “Трактористы”. Так ведь это фильмы‑то все о сельской да производственной жизни. И снимались‑то они не в сороковом — сорок первом, а гораздо раньше. За это время мода, особенно женская, могла сильно измениться.
Мы выходим к Пушкинской площади. Здесь в мое время будет “Россия”, а сейчас… Стоп! А это что за лошадь? Вместо памятника Пушкину я вижу какого‑то витязя на коне. Батюшки‑светы! Это же Юрий Долгорукий!
Какого черта! Нет, и площадь‑то это Пушкинская, я это точно знаю.
В растерянности я озираюсь по сторонам. Мы идем дальше и через несколько сот метров я вижу наконец и Александра Сергеевича. Вот оно что! Видимо, их после войны поменяли местами, а я об этом ничего не знал.
Хотя стоп! Насколько я помню, Юрия Долгорукого увековечили к 800‑летию Москвы. До войны его просто не было! Что‑то здесь не то… Что‑то с памятью моей стало…
Да бог с ними, и с Долгоруким, и с Пушкиным! Я прислушиваюсь к тому, что говорит Сергей, и на ходу врубаюсь.
— Знаешь, как‑то неудобно. Я там никого не знаю в этой компании, и меня никто не знает. Будут думать: приперся леший знает кто…
— Во‑первых, не леший знает кто, а мой товарищ. Во‑вторых, сам знаешь, после второй рюмки все становятся своими. А тем более что компания простецкая: все ребята и девчонки с моего двора. Командиры, студенты… Один только — важная шишка, начинающий дипломат. Посидим, пообщаемся выпьем понемногу. Именно понемногу. Что ты будешь один делать? Пойдешь в ресторан и опять же напьешься. Кстати, Батя мне наказал, чтобы я тебя проконтролировал в этом плане. Так что никаких разговоров!
— Ладно, уговорил, веди меня в свою компанию.
— Ну и прекрасно, договорились. Значит, в пять вечера я тебя жду в вестибюле гостиницы. Не заставляй меня подниматься.

Глава 3

Самый охмуреж идет! Под сладкий лепет мандолины.
И.Ильф, Е.Петров

Компания действительно подобралась неплохая. Еще не разлили по второй, а я уже стал здесь своим человеком. Этому способствовали как популярность Сергея, так и наша с ним боевая слава.
Всего вместе с нами собралось шестнадцать человек: десять парней и шесть девушек. Среди мужчин преобладала военная форма. Два танкиста, артиллерист, моряк и два пехотинца. Все, кроме нас с Сергеем и танкиста, лейтенанты. Важная шишка, дипломат, оказался простецким мужиком. Зато другой штатский — журналист, писатель и поэт держался с достоинством на уровне пресс‑атташе великой державы. Правда, после первой же рюмки его спесь как рукой сняло.
Общий разговор постепенно перешел на тему близкой воины. Правда, эту близость все понимали по‑своему. Дипломат авторитетно заявил, что Германия к войне не готова, что руки у нее связаны договором и Гитлер не такой безумец, что бы затевать войну на два фронта. Словом, он повторил те самые доводы, которые в это время убаюкивали товарища Сталина и его окружение. Впрочем, многие здесь были того же мнения.
Мы с Сергеем переглянулись, и он сказал вполголоса:
“Дай‑то бог. Дай‑то бог до осени дожить спокойно”.
На это капитан‑танкист ответил, что осенью войну начинает только сумашедший и, таким образом, вытекает, что войны раньше будущей весны не предвидится.
Одна из девушек сказала, что против Польши немцы начали войну именно осенью. Саша‑артиллерист на это небрежно заметил: “Мы — не Польша”. Его опять поддержали. Я заметил, что только Виктор — моряк — отнесся сочувственно к словам Сергея. Дискуссия продолжалась.
Они спорят, а я сижу и прикидываю: кто из них доживет до нашего времени? Они сейчас спорят и не подозревают, что мирной жизни им осталось всего ничего, ровно семь недель. С другой стороны, как легко они об этом рассуждают! Хотя, конечно, откуда им сейчас знать, как она начнется, эта война! Какого напряжения и каких жертв она потребует! Они по наивности полагают, что это будет еще один Халхин‑Гол. А скажи им, что через два месяца немцы будут в Минске, а через полгода — у ворот Москвы, что будет блокирован Ленинград, что фашисты дойдут до Волги… Не поверят! И правильно сделают.
Возможно, что всего этого и не будет. Не случайно же какие‑то силы вмешались и направили меня сюда. И, судя по всему, не одного меня. Что‑то я ничего не слыхал об авиационных соединениях, подобных нашей дивизии, сформированных накануне войны. Наверняка что‑то еще делается.
Поговорить бы с танкистами и моряком, но это опасно. Мало того, что они ничего не скажут, кто знает, может, и рапорт завтра своему особисту подадут. Так, мол, и так, был вчера там‑то, был там летчик Андрей Злобин. Что‑то он слишком интересовался, как идет формирование новых танковых корпусов. Да и слишком уж он осведомлен о характеристиках новейшей бронетанковой техники, откуда у летчика‑истребителя такие сведения? И поеду я вместо новой дивизии на Лубянку.
Нет, ну его к черту. Гоню эти мысли подальше вместе с копошащейся где‑то в глубине думкой о том, что все‑таки что‑то не сходится. Если война начнется не так, значит, и пойдет она не так. А отсюда следует? К дьяволу! Свихнуться, а это мне сейчас ни к чему. Буду лучше делать то, для чего я здесь. Им, как говорится, виднее. Кому все‑таки “им”? И чего компания тем временем меняет тему. Все разговаривают каком‑то новом фильме. А мне даже название его ничего не говорит.
После четвертой Костя, пехотный лейтенант, садится к пианино и хорошо поставленным голосом запевает “Выхожу один я на дорогу”. Общество довольно стройно подтягивает. Я тоже присоединяюсь. Спели еще пару песен. Неожиданно Сергей достает гитару, протягивает ее мне и говорит:
— Давай, Андрюха, дерни что‑нибудь свое. Вы знаете, Андрей — наш полковой поэт, сам песни пишет, сам поет.
— Серьезно? — удивляется поэт‑журналист Виктор. — Любопытно, любопытно! Просим!
Я смотрю на Сергея. Вот уж подставил, так подставил! А тот протягивает мне гитару и широко улыбается. Нечего, мол, стесняться! Ударь по струнам, продай талант!
Ситуация… Чувствую на себе заинтересованные взгляды собравшихся и беру гитару. Хорошо, что хоть гитара, а не рояль. Но что я буду петь? Я им не Высоцкий и не Окуджава. Машинально перебираю струны.
Какое‑то чувство улавливает взгляд более, чем другие, заинтересованный и более сочувствующий мне. Поднимаю глаза. Почти напротив сидит светло‑русая девушка с большими карими глазами, смотрит на меня, улыбается и ждет. Тоже ждет!
Ну, бог с вами! Я, конечно, не Высоцкий, но кто обвинит меня в плагиате? И я запеваю “Еще не вечер!”. Впечатление весьма благоприятное.
Виктор пытается влить ложку дегтя: в эпоху фрегатов, мол, не было “кольтов”, но его никто не слушает. Все требуют еще. Запускаю на пробу “Бумажного солдатика”. Тоже — на ура.
Сергей смотрит на меня квадратными глазами и качает головой. Он явно никогда не слышал от меня этих вещей и сейчас гадает, когда это я успел их сочинить.
Мне наливают рюмку поглубже, я выпиваю, и меня несет…
В течение почти часа я чередую Высоцкого с Окуджавой, того со шлягерами сначала шестидесятых, а потом и более поздних годов.
Кареглазая Ольга подсаживается поближе ко мне и слушает, затаив дыхание. Постепенно я начинаю петь персонально для нее.
Не знаю, что там думали ее друзья, но я не о них думал, когда, глядя прямо в большие карие глаза, выдавал: “Чистая моя, строгая, как бы я хотел рядом быть!” или “Посмотри, как я любуюсь тобой, как Мадонной Рафаэлевой!”. Но после того, как я пообещал взять велосипед и привезти ей букет, поскольку я‑де ее люблю, Сергей принимает спасительное для меня решение:
— Все, все! Пощадите моего товарища, он уже хрипит! Предлагаю пропустить еще по одной и пойти прогуляться на набережную.
Предложение принимается. Пока все собираются, Сергей отводит меня в сторону.
— Ну, ты дал! Что раньше‑то молчал?
— Да вот, прорезалось, — только и нахожу я что сказать.
— Ну, я вижу, отчего это у тебя прорезалось. Девушка она, конечно, симпатичная, но предупреждаю: если ты на нее глаз положил, то выбор твой вдвойне неудачный.
— Почему?
— Во‑первых, она — недотрога и гордячка…
— Ерунда, не страшно. А во‑вторых?
— Во‑вторых, она занята.
— Кем? — оглядываюсь я по сторонам.
— Его здесь нет, может, и к лучшему.
— Почему это?
— Он, знаешь ли, — Сергей мнется, — оттуда…
— Из НКВД, что ли?
— Угу, — мрачно кивает Сергей, — правда, о нем ничего не слышно вот уже три года, но тем не менее осторожность не помешает.
Я усмехаюсь. Откуда Сергею знать, что ребята из “органов” делят участь своих подследственных с обнадеживающей постоянностью. Скорее всего сгинул Ольгин поклонник в лагерях, а еще скорее она — незамужняя вдова.
— Хорошо, учту, — успокаиваю я Сергея.
А сам задумываюсь над парадоксом. Кто из нас старше? Вроде бы — они. На целых пятьдесят лет! А с другой стороны? Я вроде бы прожил уже на пятьдесят лет больше их и усвоил весь опыт человечества за эти полвека. А с третьей — ведь именно они и добывали этот опыт, многие — ценой своей жизни. А с четвертой? Вот начнется сейчас война. Многие так и погибнут молодыми, они еще не умеют воевать и никогда уже не научатся. А я умею, и выжить у меня шансов больше. А с последней? Именно их смерти и дали это умение другим. И мне в том числе…
С такими мыслями я догоняю компанию. Там опять идет разговор о близкой войне. В центре внимания — Алексей, капитан‑танкист. Он убеждает всех, что сейчас именно танковые войска будут играть решающую роль. С этим трудно не согласиться. От немецких танков в первые два года нам достанется ой‑ой как! Но нельзя же так абсолютизировать какой‑то один род войск.
— Танки, конечно, вещь серьезная… — начинаю я. В этот момент меня трогает за плечо Ольга. Она, оказывается, прихватила гитару и протягивает ее мне.
— Бросьте вы эти вечные военные споры! Андрей, лучше спойте еще что‑нибудь.
Петь так петь. Я запеваю “По полю танки грохотали”, для моряка исполняю “Спасите наши души” и в завершение выдаю “Их — восемь, нас — двое”. Когда я заканчиваю: “Пусть вечно мой друг прикрывает мне спину, как в этом последнем бою”, кто‑то замечает:
— Что‑то у тебя, Андрей, мрачные темы возобладали. Неужели нам всем, как ты поешь, “не светит”?
— А вы что думаете?! — не выдерживаю и взрываюсь я. — Вы тут рассуждаете о войне и думаете, что это будет еще один Халхин‑Гол или финская кампания? Забудьте об этом! Германия — это не Финляндия и даже не Япония. Мало того, что они уже второй год воюют и опыта набрались дай бог! Они уже всю Европу захватили, и она теперь на них работает. Вот с кем воевать будем!
— И что, ты думаешь, мы умереть не сможем за Родину как следует? — наступает на меня Саша.
— Брось, Александр! Я не о том. Умереть любой сможет, даже как следует, если постарается. Ты — командир, и твоя функция не в том, чтобы умереть самому и своих бойцов рядом уложить. Твоя функция — не допустить, чтобы им, — я киваю в сторону девушек, — умирать пришлось, даже как следует! Твоя функция в том, чтобы враг погибал, а ты и твои бойцы оставались живы и продолжали выполнять свою задачу. Вот тогда — честь тебе и слава!
— Ну, так не бывает, война она и есть война.
— Правильно! Но только если идти на нее с одной мыслью — погибнуть с честью, тогда лучше в тылу оставаться. Не для того нас с тобой учили.
— А для чего, по‑твоему?
— А для того, чтобы ты танки фашистские еще у границы расстрелял, а сюда не допустил. А меня для того, чтобы бомбы на их, — я опять киваю на девушек, — головы не падали. И вот если мы, выполнив эту задачу, головы сложим, вот тогда можно будет сказать: “Мертвые сраму не имут!”
— Прав ты, Андрей, полностью прав! — поддерживает меня Виктор. — Сраму не имут те мертвые, которые свой долг до конца выполнили. А долг у нас большой и тяжелый. Сколько на нас, военных, страна потратила, от себя отрывая! И все это она давала нам в долг. А теперь не за горами время, когда этот долг отдавать придется.
Слова моряка попали в самую точку. Во все времена народ кормил и содержал за свой счет довольно многочисленное военное сословие. Действительно, как бы в долг давал. А вот всегда ли это сословие умело, когда надо, этот долг отдавать?
— Хватит, ребята, спорить, — выводит меня из размышлений женский голос. — Спой, Андрей, еще что‑нибудь на прощание, да расходиться пора. Поздно уже.
“По нехоженым тропам протопали лошади, лошади, неизвестно к какому концу унося седоков”, — пою я, а молодые командиры и их подруги сосредоточенно слушают меня. По‑моему, этой песней я задел их за живое. Волей‑неволей, а каждый из них хоть как‑то пытался угадать свою судьбу в том, что скоро всех их ждет.
Когда я допеваю последние строчки: “Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять”, воцаряется минутное молчание. Потом Алексей подходит ко мне, хлопает по плечу и признается:
— Хорошие у тебя песни, Андрей, настоящие. Я раньше о войне в таком плане и не задумывался. Ведь что мы пели? Все марши победные да “на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом!” Ха! — Он невесело усмехается. — Малая будет эта кровь или большая, какая разница! Все равно многие и очень многие не доживут до конца войны. А вот об этом никто из нас никогда и не задумывался. Ты своими песнями нам словно глаза открыл. Полагаю, еще увидимся, поговорим, еще что‑нибудь споешь.
— Даст бог, встретимся, — отвечаю я, а сам прикидываю, когда только и при каких обстоятельствах может состояться эта встреча.
Компания начинает расходиться. Я поворачиваюсь к Ольге, и мы с ней одновременно говорим друг другу:
— Вы разрешите вас проводить?
— Вы не проводите меня, Андрей?
Все смеются вместе с нами. Я отдаю кому‑то гитару, и Ольга берет меня под руку.
— Только извините, Оля, я — провинциал, Москвы не знаю. Так что маршрут придется выбирать вам, а то я только до своей гостиницы и смогу вас довести.
Ольга кивает, и мы идем по ночному городу. Каблучки Ольги звонко постукивают по тротуару. Меня снова на мгновение посещает мысль, что эти блестящие красные туфельки на высоком каблучке — из другой эпохи. Не могли их носить девушки 41‑го года.
Но эта мысль быстро убегает на задний план. Ольга рассказывает о себе. В принципе, и рассказывать‑то нечего. Она — москвичка. Мама — бывшая оперная певица, после болезни потеряла голос, сейчас преподает музыку. Отец — летчик, она так и сказала “тоже”. Сейчас они с мамой где‑то в Белоруссии. Сама Ольга заканчивает медицинский институт. В конце мая будет сдавать госэкзамены. Распределили ее в Великие Луки. Но сначала 19 июня она поедет на два месяца на военные сборы.
Мне о себе тоже почти нечего рассказать. Говорю, оставаясь в рамках изложенной мне легенды.
Незаметно переходим на “ты”.
— Знаешь, Андрей, — говорит Ольга, — мне сегодня показалось, только ты не смейся, что ты не такой, как все мы.
— А какой? — настораживаюсь я.
— Старше. Старше нас всех. Даже старше Алексея Климова. Старше и мудрее. Словно ты прожил уже большую‑пребольшую жизнь и знаешь что‑то такое, что нам еще только суждено узнать.
Я вздрагиваю: неужели это было так заметно? А Ольга продолжает развивать свою мысль, да так, что мне становится не по себе:
— Когда ребята спорили о войне, ты смотрел на них так, словно знал наперед их судьбу. Словно ты уже знаешь, что война начнется не в следующем году, а через неделю или через месяц (!). Знаешь, что Алексей сгорит в своем танке на второй день войны, а Виктор на своей подлодке потонет в Балтийском море еще через неделю. А когда ты пел песню про вас с Сергеем “взлетят наши души, как два самолета”, вообще прозвучало как пророчество.
Я не нахожусь, что ответить. Если у молоденькой девушки сложилось за один вечер такое впечатление, то что говорить об опытных и подозрительных особистах! Они меня в два счета расшифруют. А Ольга расценивает мое молчание по‑своему.
— Прости, пожалуйста, я, наверное, что‑то не так сказала…
— Нет, Оля, все так. Только я сам не знаю, что на меня сегодня нашло.
— Наверное, ты кажешься старше из‑за того, что у тебя жизнь так сложилась. Родителей ты потерял, а тут еще и война.
— Возможно и так, — соглашаюсь я, не желая развивать эту тему.
Тут я замечаю, что мы давно уже никуда не идем, а стоим возле большого нового дома. Ольга тоже спохватывается:
— Мы уже пришли. Вот здесь я живу. Обычно ребята в такие моменты начинают интересоваться моими планами на завтра. А тебе я сама скажу: планы у меня простые. Дом и институт, я к экзаменам готовлюсь. Так что свободна как птица. Поэтому я сама спрошу тебя: а какие планы на завтра?
— А вот этого, Оля, я и сам не знаю. Утром нас соберут и все скажут. Вот тогда и будет ясность.
— Тогда запиши мой телефон, позвонишь, как освободишься. Хорошо?
— Обязательно.
— До свидания, Андрей!
Она протягивает мне руку. Я давлю в себе первый порыв и подчиняюсь второму: беру ее руку в свою ладонь и целую длинные пальчики.
Глаза Ольги удивленно раскрываются, она смущается. О таком знаке внимания к женщинам она только в книжках читала. Словно испугавшись чего‑то, она выдергивает руку и быстро идет к подъезду. Но на пороге она оборачивается и машет рукой.
— Так позвони завтра!
— Непременно!
У ближайшего милиционера расспрашиваю о дороге в гостиницу. Почуяв запах спиртного, он напускает на себя суровый вид, но, увидев мои знаки различия и орден, сразу добреет.
— Хорошо погуляли, товарищ командир?
— Лучше некуда!

Глава 4

Первым делом, первым делом самолеты,
Ну а девушки? А девушки — потом!
С.Фогельсон

Утром наш полк собирается в большой аудитории Военно‑воздушной академии.
Подполковник Лосев оказывается невысоким, плотно сложенным, подвижным мужчиной лет тридцати — тридцати пяти. Черные, чуть тронутые сединой волосы коротко острижены. Живые карие глаза, кажется, постоянно улыбаются, хотя общее выражение лица — нейтральное. На груди — два ордена Красного Знамени, орден Ленина и Золотая Звезда Героя.
Мы узнаем, что дивизия будет состоять из трех полков. Наш полк оснащается истребителями “Як‑1”, два других, соответственно, — “ЛаГГ‑3” и “МиГ‑3”. Освоение техники — наша первая задача. Заниматься будем здесь и на Центральном аэродроме. Позже перелетим на подмосковный аэродром. Там будем отрабатывать слетанность, огневую подготовку и приемы ведения воздушного боя.
Все это должно быть закончено не позднее 7 июня. После этого дивизия должна отбыть к месту постоянной дислокации. Куда, никто спрашивать не стал. Не положено, да и так ясно.
Примерно через час начальник штаба, майор Жучков, зачитал состав эскадрилий и звеньев. Меня несколько озадачило необычное построение подразделений. По‑моему, до войны все было по‑другому. Полк состоит из четырех эскадрилий, эскадрильи — из четырех звеньев, а каждое звено — из двух пар. Меня назначают ведущим второй пары третьего звена второй эскадрильи. Сергея — моим ведомым. Командир нашего звена — старший лейтенант Букин, командир эскадрильи — капитан Волков. Оба с боевым опытом, а Волков к тому же сбил шесть японцев на Халхин‑Голе.
Слово опять берет командир полка:
— Товарищи командиры. Занятия на матчасти начнем прямо сегодня. Времени нам отпущено мало, поэтому заниматься будем по десять часов в день и практически без выходных. Настраивайтесь на упорную работу.
После небольшого перерыва на обед начинаем изучать “Як‑1”. Распускают нас только часов в шесть вечера.
— Ну, какие планы на вечер? — спрашивает Сергей, когда мы выходим на улицу.
— Не знаю, как у тебя, а свои я сейчас узнаю, — отвечаю я, подходя к телефонной будке.
Сергей с интересом наблюдает, как я набираю номер и жду ответа.
— Алло! Я слушаю, — отвечает голос Ольги.
— Это я, Андрей. Добрый вечер!
— Андрей! Ну, наконец‑то! Я уже думала, так и не дождусь.
— А ты ждала?
— Конечно! Где ты сейчас?
— Возле академии.
— Приезжай к моему дому, я через полчаса выйду. Помнишь, как добираться?
— Разумеется. Еду.
— И с кем это ты таким деловым тоном договаривался о встрече? — спрашивает Сергей. — Нехорошо, нехорошо! Бросаешь старых друзей. Только боюсь, напрасно ты с этой девушкой время потратишь. Я не знаю никого, кто мог бы похвастаться, что она подарила ему хотя бы невинный поцелуйчик в щечку.
— Это не аргумент, друже. Что не позволено быку, то позволено Юпитеру!
— Ну‑ну, дерзай. Только боюсь, что времени у тебя на нее не будет. Нас здесь в оборот взяли капитально. Но если достигнешь успеха, коньяк за мной.
Сергей оказался прав. Освоение новых самолетов отнимает у нас почти все время. Больше того, мы часто остаемся допоздна в академии или на аэродроме. Сидим в кабинах самолетов, копаемся в моторах, возимся с радиостанциями и вооружением.
Потом начинаются полеты. Взлет — посадка, взлет — посадка… и так до бесконечности. Надо научиться чувствовать машину, чтобы она слушалась тебя, как твои собственные руки и ноги, чтобы она стала их продолжением. А для этого нужна упорная работа и, главное, время. Очень много времени.
Все чаще мое общение с Ольгой ограничивалось телефонными разговорами. Да и редкие, не чаще одного‑двух раз в неделю, встречи продолжались не более двух часов. Начинались они поздно, а задерживаться особо не было возможности ни мне, ни ей. Мне в шесть тридцать уже надо было быть на аэродроме, а у нее — на носу госэкзамены. Расставаясь всякий раз я давал себе слово, что сейчас возьму ее за плечи, притяну к себе и поцелую в приоткрытые, зовущие, ждущие губы. Но всякий раз останавливала мысль, что очень не хочется делать это вот так, наскоком, наспех. И я ограничивался целомудренным поцелуем руки. Случай провести время вместе подольше, чтобы все сложилось само собой, все никак не представлялся.
Но вот однажды… Конец мая “обрадовал” нас погодой. Резко похолодало, на Москву наползли тяжелые низкие тучи, зарядили затяжные дожди. Полеты прекратились. Мы прекрасно знали, что, как только небо прояснится, нам придется наверстывать упущенное время. Поэтому мы с тоской и досадой каждое утро смотрели на свинцовое, низкое, ниже всех дозволенных пределов, небо.
Мне было обидно вдвойне. Я первым почувствовал, что “Як” — необычайно скороподъемная машина. Поделился этими мыслями с ребятами. Это, мол, позволит максимально использовать в бою вертикальный маневр. Меня восприняли с недоверием. Оно и понятно. Они все до сих пор летали на “Чайках” или “ишаках”. Там все построено на виражах. А здесь старлей Злобин предлагает ломать господствующую десятилетиями тактику воздушного боя.
Я‑то знал, что прав. Но как это доказать? Командир полка внимательно выслушал меня и предложил в ближайший полетный день провести с ним на пару показательный бой, чтобы все могли сделать вывод, какая тактика эффективней.
— Ты прав, Андрей. Машина — новая, возможности у нее — тоже новые. И воевать на них надо по‑новому. Иначе будут нас бить, бить и бить!
И вот на тебе! Сразу после этого разговора погода испортилась. Видя мою кислую физиономию, Лосев каждый раз шутил:
— Не расстраивайся, Злобин. Еще успеешь от меня трепку получить. Не спеши.
23 мая, прослушав на аэродроме очередную безрадостную сводку погоды, мы пошли в ангары ковыряться в моторах и другой матчасти. Часа через три я говорю Сергею:
— Пойду позвоню Ольге. Дня три уже с ней не говорил.
— Ну‑ну, валяй. Если дозвонишься, передай привет от мокрого сокола — Сереги Николаева.
Ольга ответила сразу:
— Андрей! Это ты? Извини, я все эти дни в институте пропадала. Мы экзамены сдаем.
— И как успехи?
— Прекрасно! Завтра — последний.
— Здорово! И когда ты его сдаешь?
— К двум часам уже все кончится. А ты сможешь вырваться?
— Оля, посмотри на небо и поймешь все сама. У нас сейчас вынужденное бездействие.
— Ну тогда жди меня завтра, в два часа, в институте, у главного входа.
— Договорились.
У Сергея мое сообщение вызывает приступ энтузиазма и жажды деятельности.
— Ай да Олька! Так она завтра настоящим лекарем станет! Слушай, это надо отметить, но как?
Он на минуту задумывается, потом лицо его проясняется.
— Завтра мы должны получить денежное довольствие. Верно? Давай погусарим? Ты пойдешь ее встретишь и отвезешь в ресторан, а я там организую стол на четверых.
— На четверых?
— Ну да! Это будет для нее сюрприз.
— А кто такая?
— Ты ее знаешь, она — тоже. Больше ничего не скажу, а то проболтаешься.
— Ну ладно, как знаешь. Лишь бы погода не подвела.
— Прояснение будет только двадцать пятого мая, так что не беспокойся. Завтрашний день — наш.
Утром мы снова слушаем сводку погоды, получаем денежное содержание и идем в ангары. Около двенадцати я нахожу майора Жучкова и объясняю ему ситуацию.
— Эх, молодежь, молодежь, — вздыхает двадцатидевятилетний майор, — все‑то у вас одно на уме. Ну да бог с вами, грешите! Только не перебирать! Прогноз на завтра хороший. В шесть тридцать на аэродроме как штыки!
— Есть как штыки!
Без десяти два я уже как штык стою в вестибюле главного входа медицинского института с букетом цветов. Пожилой вахтер смотрит на меня с большим уважением и громко, чтобы я слышал, требует у всех входящих студенческие билеты или удостоверения. Меня он пропустил, ничего не спросив, только приложил правую руку к козырьку фуражки.
— Андрей! Ты уже здесь?
Ко мне через вестибюль быстро идет Ольга. Я смотрю на нее и теряюсь. Нет, мне никогда не разобраться в этих вывертах и спиральных витках женской моды. Ольга смотрится, как картинка из модного журнала девяностых годов. Но есть в ней в то же время и что‑то из эпох более ранних. На ней короткий, чуть‑чуть не достигающий колен, розовый плащик и белый бархатный берет. На ногах белые узконосые, на высоком каблучке ботинки или сапожки почти до колен, но не на “молнии”, как в наше время, а на шнуровке. На руках — белые лайковые перчатки. Ольга не замечает моего замешательства. Она сияет.
— О! И цветы? Вы очень галантны, товарищ командир,
— Ну, как сдала?
— Отлично!
— Тогда этот букет ты вполне заслужила. Поздравляю с почетным званием потрошителя! Ты ведь хирург?
— Только попадись мне на стол, разрежу в лучшем виде, — смеется Ольга. — Я теперь мясник с дипломом врача.
— Это полагается отметить. Едем!
Ловлю такси и везу Ольгу в ресторан, где нас должен ждать Сергей. В фойе помогаю ей снять плащ и сдаю его вместе с беретом в гардероб. Пока Ольга перед зеркалом поправляет прическу, любуюсь ее фигурой, которую выгодно подчеркивает облегающее белое платье.
Ольга берет меня под руку. Мы проходим в зал. Метрдотель встречает нас у входа и проводит к столику, за которым уже сидит Сергей в обществе красивой стройной брюнетки.
— Верунчик! Вот это встреча!
Девушки обнимаются, а Сергей заговорщицки подмигивает мне.
— Они одноклассницы. Не виделись три года. А сейчас Вера после окончания кораблестроительного едет в Николаев.
Подразумевается, что я должен хорошо знать эту Веру, так как она, наобнимавшись с Ольгой, бросается ко мне.
— Андрюша! Никак не ожидала встретить тебя здесь, да еще и вместе с Оленькой!
— Земля, она, видишь ли, круглая, — бормочу я.
— Ой, Оля! Какая ты красавица! — восхищается Вера. — Как тебе это платье идет!
— А ей все идет, — замечает Сергей. — Ты, Андрей, еще не видел ее в купальном костюме. Вот этот наряд ей идет больше всего.
Ольга краснеет.
— Болтун!
— Все, все! Умолкаю. Давайте выпьем. Герой дня сегодня — Оля. Она сдала последний экзамен и стала дипломированным врачом. Вот за это и первый тост!
После этого мы пьем за Веру, которая неделю назад защитила диплом в Ленинградском кораблестроительном институте. В ответ девушки предлагают тост за нас, при этом Ольга называет нас ангелами‑хранителями, процитировав Высоцкого (ничего себе, с одного раза запомнила!): “А если у них истребителей много, пусть впишут в хранители нас…”
— Ты же знаешь, какие у Андрея есть песни, — объясняет она Вере.
— Я слышала его песни, но такой не знаю.
— Ну, тогда ты много потеряла! — смеется Сергей. — То, что он пел нам в Ленинграде, это пустяки. Послушала бы ты его здесь! Скажу откровенно, я и не подозревал, что у него их столько, да каких! А ведь я его с училища знаю.
— Я подозреваю, что на него подействовало, — говорит Вера и смотрит на Ольгу.
Та опять смущается и, покраснев, опускает глаза. Пьем мы только шампанское и сухое вино. Завтра предстоит полетный день, надо быть в форме, особенно мне. Лосев выполнит свое обещание и “выбьет из меня пыль”.
В ресторане играет музыка, мы танцуем. В танце Ольга невольно несколько раз прижимается ко мне и еще больше смущается.
Время бежит к вечеру. Пора заканчивать пирушку. Покидаем уютный зал ресторана и выходим под холодный дождь. Как назло, ни одного такси. До Ольгиного дома надо добираться на трамвае с двумя пересадками. Делать нечего. Мы едем.
Когда мы доезжаем до последней остановки, я обнаруживаю, что у меня кончились папиросы, и подхожу к киоску. Ольга проходит вперед. Продавец слишком долго возится со сдачей, и Ольга успевает скрыться за поворотом.
Спешу ее догнать и вдруг слышу, как по тротуару быстро стучат ее каблучки. Из‑за угла выскакивает Ольга, а за ней гонятся два амбала с уголовными рожами.
— Куда ты, кралечка?! Пойдем с нами! — кричит тот, что впереди, и хочет схватить ее за плечо.
Я перехватываю его руку и спокойно говорю:
— А вот этого делать не надо.
— Чего? — непонятливо спрашивает амбал.
— Не трогай девушку, — так же спокойно говорю я.
— Слушай, командир, топай своей дорогой, пока тебя ноги носят. Здесь мы хозяева!
— Вот что, хозяин, я тебя не трону при условии, что ты с корешем сейчас сделаешь так, чтобы я вас искал и не мог найти. Понял?
— Чего?
Амбал замахивается, но я упреждаю его прямым в челюсть, или в “нюх”, неважно. Тот валится на тротуар, а я слышу сразу два крика. Истошный и истеричный:
— Че! На моего кореша!
И Ольги, взволнованный:
— Андрюша, сзади!
Резко оборачиваюсь. Сзади в трех шагах уже готовый к прыжку второй амбал с финкой в руке. Ну, ребятки, не на того напали, я вам не фраер.
Ударом ноги выбиваю финку, но амбала это не смущает, он рассчитывает расправиться со мной голыми руками. Ха! Шаг влево, резкий удар локтем в шею, пониже уха. Амбал отлетает в сторону и гулко стукается головой об асфальт.
Тот, которого я ударил первым, уже на ногах. В его руке тоже сверкает финка. Он, в свою очередь, бросается на меня, участь кореша его ничему не научила.
Захватываю руку с финкой, выворачиваю назад, правой рукой хватаю за волосы на затылке и резко бью его коленом в морду. От души добавляю носком сапога в промежность и тут же сам поскальзываюсь на чем‑то и падаю в лужу. Быстро вскакиваю, готовый продолжать, но все уже кончено.
Амбал корчится на тротуаре и хрипло воет. Я ногой наступаю ему на руку, он затихает.
— Я предупреждал?
— Ну, че ты привязался? Пусти! — гундит амбал.
— То‑то, “пусти”. Скажи спасибо, что в ментовку тебя с корешем не сдаю.
Я приподнимаю за волосы его голову и разворачиваю в, сторону Ольги.
— Видишь эту девушку, хозяин?
— Ну, че ты пристал? Пусти!
— Видишь, я спрашиваю?
— Ну, вижу, — нехотя соглашается он.
— А раз видишь, запомни ее хорошенько и как встретишь, переходи на другую сторону улицы. А поскольку ты здесь хозяин, то и другим накажи, один хрен с тебя спрошу. Если она мне хоть словом пожалуется, я тебя, гундосого, везде найду, и уж тогда не проси, как сейчас, не пожалею. А теперь бери своего кореша на закорки и тащись отсюда. Я сегодня добрый.
На прощание пинаю амбала в бок. Потом галантно подставляю Ольге левый локоть.
— Разрешите, сударыня, продолжить мне сопровождать вас?
Ольга, смотревшая на всю эту сцену затаив дыхание, оживает и протягивает руку в белой перчатке, но тут же испуганно отдергивает ее.
— Ой, Андрюша! У тебя весь китель…
В пылу схватки я совсем забыл о своем падении в лужу;
Стою в нерешительности: что делать? Не могу же я в таком виде ехать через всю Москву.
Ольга предлагает мне то, о чем я не решаюсь попросить ее:
— Пойдем ко мне. Просушишься и почистишься.
Я с радостью соглашаюсь.
Мы доходим до подъезда, поднимаемся на третий этаж и входим в прихожую большой квартиры.
— Снимай китель, — командует Ольга.
Она несет китель на кухню, вешает его над плитой и зажигает сразу все конфорки. На одну из них она ставит чайник.
— Пока он сушится, мы чайку попьем. Посиди пока здесь, а я переоденусь.
Она уходит в комнаты и через несколько минут возвращается в розовом халатике и почему‑то в сапожках. Поймав мой недоуменный взгляд, она виновато поясняет:
— Шнурки намокли, никак не развяжу. Придется подождать, пока высохнут.
Не говоря ни слова, я присаживаюсь к ее ногам и начинаю развязывать намокшие шнурки. Узелки действительно тугие, поддаются с трудом. В этот момент замечаю, что Ольга запустила пальцы в мои волосы и ласково теребит их. Наконец я справляюсь со шнурками, ловлю Олины ладони и поднимаюсь. Она смотрит мне в глаза. Мне становится все понятно. Я целую сначала ее теплые ладони, а потом припадаю к чуть приоткрытым, ждущим губам. Когда я отрываюсь от нее, Оля проводит рукой по глазам, улыбается и, словно обессилев, опускается на табурет.
Снова присаживаюсь, расшнуровываю сапожки до конца и снимаю их, задерживая в ладонях маленькие ножки с высоким подъемом и длинными пальчиками.
— Где у тебя домашние туфли?
— В прихожей.
Я отношу сапожки в прихожую и нахожу там розовые бархатные домашние туфли. Приношу их на кухню. Оля сует в них ноги и почему‑то шепотом говорит:
— Давай пить чай.
Она снимает с плиты чайник, и мы идем в комнату. Оля усаживает меня на диван, а сама начинает хлопотать возле небольшого столика. Накрыв стол, она садится в кресло напротив, и мы начинаем чаепитие.
— Андрей, а не слишком ли ты жестоко обошелся с этими? — На лице ее появляется гримаска отвращения.
— Думаю, что нет. Или ты считаешь, что лучше, если бы они жестоко обошлись с тобой и со мной?
Она мотает головой.
— Ну и хорошо. А этот урок они запомнят надолго.
Оля согласно кивает и тянется за печеньем. Неловкое движение задирает полу халатика и обнажает красивое бедро. Заметив мой взгляд, она смущенно поправляет халат. Потом допивает чай, поглядывая на меня поверх чашки своими огромными темными глазищами. Допив чашку, она вдруг решительно встает и, присев ко мне на диван, обнимает меня за плечи и прижимается щекой к моей щеке.
Мы сидим, обнимаясь, целуемся, и нам не надо никаких слов. Оля уже не обращает внимания на полы своего халата, которые распахнулись внизу до пределов, близких к непристойности.
— Китель! Он же сгорит!
— Нет, вроде паленым не пахнет.
Мы бежим на кухню, Оля сдергивает с веревки мой китель. Он — горячий.
В прихожей я очищаю его от грязи и одеваюсь.
— Ты сразу стал каким‑то официальным, — шутит Оля.
Я целую ее. Она вдруг спохватывается и оборачивается к окну. Там уже темно.
— А время‑то уже!
— Мне пора. Завтра рано утром у меня полет.
— Андрюша, звони в любое время, — шепчет Оля, когда я целую ее на прощание.
Хороший прогноз оправдался, и мы снова начинаем полеты. В этот же день Лосев “выбивает из меня пыль”. Где мне тягаться с асом Халхин‑Гола. Но главного мы с ним добились. Теперь весь полк поверил, что секрет победы в современном бою — это умелое использование возможностей машины на вертикальном маневре.
— Вот это мы и начнем завтра осваивать, — говорит Лосев, — когда перелетим на подмосковный аэродром. Там будет где развернуться.
Наутро мы перелетаем на новую базу. Здесь вообще нет времени ни на что, кроме полетов. Летаем и днем и ночью. Стреляем, штурмуем. Работаем в составе звеньев, пар, эскадрильи и полка. Отрабатываем операции прикрытия, расчистки, патрулирования. Ведем одиночные и групповые бои. Десять дней промелькнули как один. Погода стоит великолепная, и мы наверстываем упущенное время.
Утром 6 июня начальник штаба объявляет:
— Все. Сегодня полетов не будет. Завтра вылетаем к месту постоянной дислокации. Техсоставу подготовить машины к перелету. Летный состав свободен. Вылет завтра в шесть часов. Штурманам эскадрилий остаться.
Мы с Сергеем бежим в поселок звонить в Москву. Это, судя по всему, последняя наша возможность встретиться с подругами.
Меня соединяют первым. Сообщаю Ольге новость. Она на несколько секунд задумывается, потом предлагает провести этот вечер на подмосковной даче.
— Вере я сама позвоню, приезжайте с Сергеем на Савеловский вокзал.
По пути мы захватываем две бутылки вина, кое‑какой закуски и через час встречаемся с девушками на вокзале. Они одеты по‑летнему: в легких светлых сарафанах и босоножках.
Рядом с ними мы в военной форме и сапогах смотримся тяжеловесно.
Еще через час мы уже на даче у Ольги. Дача стоит в лесу, на берегу озера. Место живописное и, главное, безлюдное и тихое. Слышно только щебетание птиц и плеск рыбы в озере. Девушки быстро что‑то готовят на кухне. Потом они тащат нас к лодке, стоящей у небольшого причала, и сажают на весла.
— Куда едем? — спрашивает Сергей.
— Курс на остров! — командует Ольга.
Ближе к противоположному берегу расположен небольшой островок, поросший кустами и березками. Пристав к острову, мы вытаскиваем лодку на песок. Девушки распоряжаются:
— Сначала купаться! Пировать будем потом.
Они сбрасывают сарафаны и остаются в купальниках. Серега не соврал. Ольга в своем зеленом купальнике смотрится великолепно. Она замечает мой восхищенный взгляд и смущается. Было бы чего! С такой фигурой в наше время ей была бы обеспечена карьера фотомодели.
Вдоволь наплескавшись, садимся “к столу”. Сергей объявляет тост: “За то, чтобы эта встреча была не последней!” Мы пьем, а мне становится грустно. Завтра мы улетаем, а еще через две недели начнется война. Так что эта встреча — именно последняя. Я стараюсь ничем не выдавать своих мрачных мыслей, но, видимо, это плохо мне удается. По крайней мере, от Ольги‑то я не сумел скрыть своего настроения.
— В чем дело? — шепчет она.
— Мы же завтра улетаем…
— Но жизнь‑то завтра не кончается. У тебя будет отпуск, еще встретимся.
Я смотрю на нее и улыбаюсь. Как хорошо, что она не знает, что ближайший отпуск у нас будет не раньше, чем через четыре года, да и то только у тех, кто доживет.
Ольга понимает мою улыбку по‑своему и успокаивается. Но чем ближе к вечеру, тем печальнее становятся ее глаза. Она как‑то странно поглядывает на меня, и у меня складывается впечатление, что она уже жалеет о том, что пригласила сюда Веру с Сергеем. Мне приходит в голову мысль, что если я сейчас намекну ей, что не прочь бы остаться здесь с ней на ночь, она, не раздумывая, согласится. Но это — невозможно. В пять утра мне надо быть на аэродроме. Сейчас не девяностые годы. Попутку ночью не поймаешь ни за какие деньги.
С сожалением начинаем собираться. Девушки провожают нас до станции. Они остаются ночевать здесь.
— Андрюша, я 19‑го уезжаю на сборы, в войска. До этого времени буду жить здесь. Если окажешься в Москве, ко мне домой не заходи, приезжай прямо сюда, — говорит мне Ольга. — Я буду ждать.
— Оля, не жди напрасно. Мы завтра улетаем на запад. Когда теперь мы сможем вернуться?
— Кто знает… все равно я буду ждать. До конца.
Не стесняясь присутствием Сергея и Веры, она повисает у меня на шее и крепко целует. В поезде Сергей шутит:
— Ну, друже, с меня — бутылка! Я глазам своим не верил, когда видел, как тебя целует наша Снежная королева.
Я только отмахиваюсь. Ольга потеряна для меня уже навсегда. До начала войны — две недели. Даже если мы с ней и выживем, то все равно меня здесь уже не будет. Будет настоящий Андрей Злобин. Впрочем, может быть, это и к лучшему. Кто знает, одобрит ли настоящий Злобин мой выбор.

Глава 5

Я клянусь, что это любовь была.
Посмотри, ведь это ее дела!
Б.Окуджава

Ровно в шесть взлетает первая эскадрилья. Мы сидим в самолетах и ждем команды. Техсостав грузит в “Ли‑2” “движимое имущество” и загружается сам. Этими же самолетами летят три оказавшиеся “безлошадными” летчика. Вчера в моторах их машин нашли заводские дефекты, и инженер Котиков дал заключение, что до Елизова они не дотянут. Новые моторы прибудут не ранее 12—13‑го числа. Три “Яка” сиротливо стоят на стоянке. А у нас впереди длительный перелет, практически на пределе дальности.
Пошло первое звено, за ним — второе. Наша очередь — “Як” быстро катится по бетонке, шасси постукивают на стыках плит. Быстрее, еще быстрее. Вот воздух подхватывает легкую машину, и она — в своей стихии.
Пристраиваемся к своим, нас догоняет четвертое звено, и комэск берет курс на Белоруссию. Вот и все. Я лечу на войну. Будем считать, что мирная жизнь кончилась.
Два с лишним часа полета, и впереди открывается полевой аэродром. Садимся. Нам командуют, куда рулить. Заруливаю куда‑то чуть ли не в лес. Только когда выхожу на поле вижу, что из небольших просек торчат носы “Яков”. Через какое‑то время приземляются остальные две эскадрильи. “Ли‑2” с техниками — еще в полете. Лосев, не дожидаясь их, собирает нас прямо на стоянке, под деревьями.
— Товарищи командиры! Мы прибыли к месту постоянной дислокации. Начальник штаба выдаст вам карты. По ним вы сегодня изучите местность, район полетов, расположение соседних частей и все необходимое. Завтра приступаем к боевой работе. Заниматься будем по расписанию, которое также доведет до вас начальник штаба. Сразу скажу, какова наша задача в случае начала боевых действий.
Командир смотрит на небо в западном направлении, словно оттуда уже летят самолеты противника.
— Первая наша задача: воздушное прикрытие стратегических узлов — Осиповичи и Бобруйск, а также переправ через Березину и Птичь. Вторая задача: перекрыть противнику воздушный коридор на Могилев и Оршу. Третья задача: сопровождение нашей бомбардировочной и штурмовой авиации.
Подполковник задумывается на несколько секунд и добавляет:
— И главное. Ввиду того, что наша дивизия особая, командование будет ставить перед нами и другие задачи, так сказать, повышенной трудности. Задачи, которые обычным соединениям могут оказаться не по зубам.
Он снова замолкает, теперь уже на несколько минут. Несколько раз проходит перед нами взад‑вперед, глядя себе под ноги и нерешительно жуя губами. Наконец он говорит:
— И вот еще что. Я специально не стал дожидаться техников и собрал только летный состав. Имейте в виду и будьте к этому готовы. Боевые действия могут начаться в любой ближайший день. По сведениям из штаба округа, Германия сосредоточила на нашей западной границе огромные силы, в том числе ударную стратегическую авиацию. Не сегодня‑завтра вся эта мощь обрушится на нас. Не будем питать иллюзий на этот счет. Так просто такие силы на границе не концентрируются. Превосходство у противника не только количественное, но и качественное. В соединениях, базирующихся западнее нас, “И‑16” и “Чайки” составляют более семидесяти процентов. Летный состав в подавляющем большинстве боевого опыта не имеет. Делайте выводы. Через час после начала — это полетное время бомбардировщиков от границы до нас — нам придется вступить в бой. Как я уже сказал, это может произойти в любой ближайший час. Отсюда некоторые особенности. Полк будет расквартирован в селе, что в двух километрах отсюда, но на аэродроме будет постоянно дежурить, днем и ночью, одна эскадрилья.
На другой день с утра начинаются полеты. Изучаем местность, объекты, отыскиваем запасные площадки. Часто встречаемся в воздухе с “ЛаГГами” и “МиГами” двух других полков нашей дивизии.
Глядя на стремительные, но тяжеловатые, хищные силуэты “МиГов”, я прихожу к интересной мысли. Что, если попробовать отработать с ними взаимодействие? “МиГи” прекрасно проявляют свои качества на больших высотах. На средних и малых они тяжеловесны и не так маневренны. Можно было бы сделать “бутерброд”. Внизу — мы или “ЛаГГи”, вверху — “МиГи”. Мы бьем противника внизу и гоним его наверх, где его будут ждать “МиГи”. Там они будут иметь неоспоримое превосходство.
Делюсь своими мыслями с майором Жучковым. Тот слушает с интересом и внимательно на меня смотрит.
— Далеко пойдешь, Злобин. А у тебя ничего, варит! Ты, оказывается, можешь не только за ручку держаться да на гашетку давить. Слетаю‑ка я завтра к Иванову (начальник штаба 130‑го полка), перетру этот вопрос и вместе с ним — к Строеву. Но учти, Злобин, я тебя представлю как автора этой идеи. Так что готовься, все шишки на тебя посыпятся.
Через день мы уже начинаем отрабатывать со 130‑м полком строй “бутерброда”. “МиГи” ходят за нами с превышением в 2000 метров и отставая на километр‑полтора. 128‑й полк “ЛаГГов”, имитируя “противника”, попадает между нами, словно между молотом и наковальней. Эффект убийственный!
Я хожу в героях. Еще бы, за три недели я предложил две тактические новинки, и обе оказались эффективными. Уже все три полка отрабатывают бои на вертикалях. В полк прилетает комдив и вызывает меня.
— Пойдешь, Злобин, в штаб дивизии?
— Товарищ полковник, я — летчик с боевым опытом. Считаю, что мое место в строю.
— Верно считаешь. Потому и не приказываю, а просто предлагаю. Оставайся в строю. Но учти: я на тебя глаз положил и зуб наточил. Пойдешь на повышение. Со звеном справишься?
— Я звеном уже командовал. Справлюсь.
— А с эскадрильей?
— Должен справиться.
— А с полком?
— Малость опыта набраться и…
— Ну а с дивизией? — хитро прищуривается Строев.
— Нет, товарищ полковник, не смогу. Шпал не хватает, — показываю я на свои петлицы.
Окружающие хохочут.
— Лосев! — говорит комдив. — Вот этого старлея никогда не представляй к капитану. Он, как только первую шпалу получит, сразу меня с тобой подсиживать начнет.
Сергей где‑то раздобыл гитару и теперь каждый вечер заставляет меня “давать концерты”. Сначала моими слушателями и ценителями были летчики и техники нашей эскадрильи, потом на огонек начинает собираться чуть ли не вечь полполка. Частенько приходит и Лосев.
Он, оказывается, тоже хорошо играет на гитаре и поет красивым высоким голосом. Очень быстро он осваивает мой репертуар, и теперь редкий вечер проходит без нашего дуэта.
Утром 13 июня меня вызывает майор Жучков. В штабе я застаю своего комэска и командира звена первой эскадрильи — старшего лейтенанта Степанова. Жучков выдает нам командировочные предписания.
— Через час на наш подмосковный аэродром идет “Ли‑2”. Мотайте туда, примите наши “Яки” и гоните их сюда.
“Яки” мы застаем уже заправленными, подготовленными к перелету. Получаем полетные задания. Нам предлагают пообедать, но мы отказываемся.
— Дома обед стынет, — шутит Волков.
Запускаем моторы. Мне кажется, что мотор моего “Яка” эвучит как‑то не так, с надрывом. Прибавляю оборотов. Так и есть. Глянув на датчик температуры, поспешно глушу мотор.
— В чем дело, старлей? — вскакивает ко мне на плоскость командир БАО.
Я молча показываю на датчик температуры. Капитан свистит от удивления.
— Как же так? Час назад пробовали, все было в норме.
По его команде техники поспешно “раздевают” мой “Як”. Два цилиндра буквально раскаленные. Их охлаждают и снимают головки. Мы не верим своим глазам. Некогда зеркальные стенки цилиндров нещадно изодраны, а поршни ощетинились мелкой стружкой. Откуда она взялась? Еще через полчаса техники ставят диагноз: диверсия на заводе.
— Ну, старлей, в сорочке ты родился. А если бы в воздухе?
— Лучше без если. Что делать‑то будем?
Капитан убегает. Быстро вернувшись, говорит, что новый мотор придет только к концу дня 17‑го. Ночью его поставят и опробуют, а утром 18‑го можно будет лететь. Мы связываемся со своим полком и попадаем прямо на Лосева.
— Волков и Степанов, гоните машины сюда. Злобину продлеваю командировку до 18‑го. Нечего ему взад‑вперед мотаться.
Ребята улетают, а я иду к коменданту.
— Товарищ майор, разрешите отлучиться в Москву. Здесь мне до 18‑го все равно делать нечего.
Майор удивительно легко соглашается. Видимо, ему не хочется возиться со мной: устраивать с жильем, ставить на довольствие. Он сразу выписывает мне увольнительную до 18 июня.
— Смотри не перегуляй, а то под трибунал попадешь.
— Как можно!
Выхожу из комендатуры и бегом к станции. Через два часа я уже иду быстрым шагом по проселочной дороге к Ольгиной даче. Она говорила, что до 19‑го будет жить там. Представляю, как она сейчас обрадуется!
Странно, на даче никого нет. Она закрыта. Присаживаюсь на веранде и задумываюсь, как мне поступить? Ехать в Москву? В этот момент замечаю, что на веранде стоят Ольгины белые босоножки. Хм! Она из Москвы приехала в них, Не могла же она в город уехать босиком. Может быть, купается? Тогда почему дача заперта? В голову начинают лезть всякие неприятные мысли.
— Поздно мы с тобой поняли, что вдвоем вдвойне веселей… — доносится справа знакомый голос.
— Даже проплывать по небу, а не то что жить на земле! — громко продолжаю я припев.
— Ой! — Из‑за кустов на тропинку выходит Ольга. — Андрюша!
Она стоит передо мной босиком, несколько растерянная. В руках у нее авоська с хлебом и бидон. Бидон она ставит на тропинку, авоську роняет на траву и бежит ко мне. На глазах у нее слезы. Ольга обнимает меня за шею, целует и прижимается мокрыми глазами к моей щеке.
— Я знала, я верила, что придешь! Ты не мог не прийти. Ведь я так ждала тебя, мне так много надо тебе сказать…
Она замолкает и смотрит на меня виновато.
— А сказать‑то и нечего. Все слова из головы вылетели. Как тебе удалось вырваться?
Я коротко объясняю. Она, словно не веря, закрывает глаза и качает головой. На губах — счастливая улыбка.
— Целых четыре дня. Это судьба!
Целую ее, забираю хлеб и бидон с молоком. Ольга проводит меня на дачу.
— Ты, наверное, голодный?
— С семи утра ничего не ел, — сознаюсь я.
— Сейчас я тебя обедом накормлю, потом искупаемся, а потом…
Она подходит к буфету и достает бутылку сухого вина.
— Потом отметим нашу фатальную встречу.
— Почему фатальную?
— Потом объясню. Пойдем обедать.
Ольга оказалась более радушной хозяйкой, нежели искусным кулинаром. Впрочем, я не стал придавать этому особого значения. Наскоро поглощаю то, чем она меня угостила. Пока пью молоко, Ольга уходит переодеться и через пять минут возвращается в своем зеленом купальнике. Оставляю свою форму на причале, и мы на лодке плывем к островку.
Там мы самозабвенно купаемся, ныряем, гоняемся друг за другом в прозрачной до синевы воде. Москва еще не успела отравить все Подмосковье промышленными отходами. Погони заканчиваются долгими объятиями, поцелуями и ласками, потом кто‑то из нас вырывается, и все начинается сначала.
Со стороны это выглядит, наверное, не только смешно, но и глупо. Взрослые дядя и тетя гоняются в воде друг за другом, брызгаются, хохочут, кричат и взвизгивают. И никак не могут остановиться. В другой раз я бы и сам при виде этой сцены пожал плечами. Но стороннему наблюдателю никогда не понять поведения влюбленных, не постичь их логику. Впрочем, какая логика может быть у любви? Она сама по себе не логична. Если бы люди в любви руководствовались логикой, род человеческий давно бы уже пресекся. Наше сумасбродное плескание прекращают сумерки.
— Ой! Уже вечер. Темнеть начинает. Давай к дому, — предлагает Ольга.
На причале я нагибаюсь, чтобы подобрать свою форму, но Ольга останавливает меня:
— Оставь! Неужели так и будешь ходить передо мной в кителе? Сейчас я дам тебе во что переодеться.
Через минуту она выносит мне рубашку песочного цвета с короткими рукавами и такого же цвета шорты. Я удивленно смотрю на них. Откуда?
— Это папа привез из Испании, — поясняет Ольга. — Он хотел носить это на даче, но мама сказала, что он в этом похож на колонизатора. Одевайся.
Она уходит в дом. Быстро одеваюсь, мокрые трусы вешаю на перила веранды. Через несколько минут выходит Ольга в тонком коротком халатике синего цвета с большими белыми многоконечными звездами. Свой купальник она тоже вешает на перила.
— Пойдем ужинать.
Дача не электрифицирована. В комнатах уже темно, и Ольга ставит на стол два подсвечника на две свечи. На столе — бутылка вина, бутерброды, конфеты. Освещены только столик и диван, на который мы и садимся. По углам комнаты колеблются тени. Ольга разливает вино, потом нерешительно смотрит на меня и спрашивает тихо:
— Когда тебе надо уезжать, чтобы успеть попасть на аэродром?
— Около одиннадцати.
Ольга вздыхает, и я торопливо поясняю:
— Но, в принципе, мне можно туда и не спешить. У меня увольнительная до восемнадцатого июня.
А сам думаю, где я буду ночевать, если Ольга не решится сегодня оставить меня здесь. Но ее лицо светлеет.
— Значит, и спешить не будем. Заночуешь здесь.
— Удобно ли?
— Сегодня все удобно.
Она поднимает бокал.
— Ты спрашивал, почему наша встреча фатальная? Давай выпьем за нее, и я тебе все объясню.
Мы выпиваем, Ольга порывается что‑то сказать, но я опережаю. Положив руку на ее ладонь, говорю:
— Оля, мы скоро расстанемся, скорее всего надолго, возможно, навсегда. Но я хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. Люблю уже давно, с первой нашей встречи…
Оля почему‑то смеется. Я удивленно поднимаю брови.
— Андрюша! Ты опередил меня. То же самое хотела сейчас сказать и я. Почти слово в слово. Действительно, сейчас такое время, что трудно загадывать даже на месяц вперед. Когда ты уехал, я решила: если не вернешься, значит, так тому и быть. А если вернешься до моего отъезда, значит — это моя судьба…
Я прерываю ее поцелуем и спрашиваю:
— Так я все‑таки не понял, чего ты больше хотела, чтобы приехал или наоборот?
— А ты как думаешь?
— Думаю, хотела, чтобы приехал.
Вместо ответа Оля обнимает меня и целует. Оторвавшись от меня, она снова наполняет бокалы и предлагает:
— Выпьем за нашу судьбу.
Вино мы “закусываем” долгим поцелуем, таким долгим, что перехватывает дыхание. Оля упирается мне в плечи, отстраняется назад и смотрит мне в глаза долгим внимательным взглядом своих больших темных глаз. Она медленно, словно в полусне, расстегивает две верхние пуговки халата, берет мою руку и кладет себе на грудь. Сама она при этом закрывает глаза и затаивает дыхание.
Я осторожно ласкаю упругую девичью грудь с твердеющим розовым соском, пропуская его между пальцами, целую его, нежно захватывая губами. Оля вздыхает и расстегивает свой халатик до конца. Дальше все происходит уже само собой.
Время для нас перестает делиться на день и ночь, утро и вечер. Мы живем в каком‑то своем измерении. Отдыхаем, когда устаем, бодрствуем, когда любим. Когда в нас просыпается голод, я иду на кухню и демонстрирую Оле свои кулинарные способности.
Иногда, чтобы взбодриться, мы идем на озеро. Если это случается днем, то мы из предосторожности облачаемся. Причем Оля принципиально не застегивает верхнюю часть купальника, а заправляет ее под нижнюю, оставляя грудь открытой солнцу и моим восхищенным взорам.
Я вдохновенно обучаю ее премудростям сексуальной культуры, которой я вдосталь хлебнул в наши развращенные восьмидесятые‑девяностые годы. И хотя это на нее, дитя сороковых, производит впечатление разорвавшейся бомбы, она оказывается на редкость способной ученицей. Все она схватывает с лету и во все привносит что‑то свое, неповторимое.
Особенно по душе пришлась ей поза “наездницы”. Ее Оля исполняет виртуозно, с вдохновением. Она то откидывается назад, то садится прямо, как струна, закрывая глаза и прислушиваясь к своим и моим ощущениям. То она почти ложится на меня, пожирая мое лицо своими темными, бездонными, широко раскрытыми глазищами. Моими руками она манипулирует, как своими: кладет их то на свои бедра, то на ягодицы, то на талию, то на грудь, то сплетает их на плечах или на шее — словом, руки мои находятся там, где они ей в данный момент нужнее.
Каким‑то образом, постигая мое состояние, она то почти замирает, то ускоряет движения, то снова замирает, и в итоге мы приходим к финишу почти одновременно. Она падает на меня усталая, но безмерно счастливая.
Но, невзирая на это состояние опьянения любовью, где‑то в подсознании все равно копошится предчувствие близкой общей беды. В предрассветных сумерках Оля лежит головой у меня на груди и смотрит в окно. Я глажу ее густые длинные волосы, а она вдруг шепчет:
— Знаешь, Андрюша, мне кажется, что мы с тобой спим и видим прекрасный сон, но вот‑вот зазвенит будильник, и все закончится кошмарным пробуждением…
— У всех будильников есть такие кнопочки, — пытаюсь я перевести это в шутку, — надо эту кнопочку нажать и досмотреть сон.
— Нет, Андрюша, — не поддерживает шутки Оля. — Этот будильник кнопочкой не выключить, ее у него просто нет. И самое страшное, что, когда он прозвонит, жить нам останется, быть может, всего ничего, а счастью нашему — и того меньше.
Я внутренне содрогаюсь от воистину пророческих слов Оли. Откуда у нее такое предчувствие? И что ей сказать? Утешать, врать, что это — игра воображения?
— Не надо об этом, — я целую ее, — пойдем лучше на озеро, уже утро.
Оля, как будто это не она только что высказывала мрачные мысли, живо бежит на кухню и собирает на скорую руку завтрак. Мы плывем на остров…
Возвращаемся мы, когда солнце стоит уже довольно высоко. Я гребу, а Оля полулежит на корме, закрыв глаза, подставив утреннему солнцу лицо и обнаженную грудь. Медленно гребу и любуюсь ее фигурой. Сергей был тысячу раз прав, когда говорил, что в купальнике от нее глаз не оторвешь. Бедняга, он не видел ее без купальника.
Внезапно Оля испуганно ойкает и поспешно натягивает купальник на грудь. Ее расширившиеся до предела глаза смотрят куда‑то за мою спину. Оборачиваюсь. На причале возле моей аккуратно сложенной формы стоит генерал‑майор авиации с четырьмя орденами Красного Знамени и Золотой Звездой на груди и внимательно смотрит на нас. Я цепенею. Лодка по инерции проходит вперед и ударяется носом в причал.
Ольга, пискнув: “Ой, папка!”, стремительно выскакивает из лодки и исчезает в доме. А мне бежать некуда. Положение мое довольно пикантное, но субординация есть субординация. Выхожу из лодки и, совершенно забыв, что я в одних трусах, представляюсь, став во фронт:
— Старший лейтенант Злобин, 129‑й истребительный полк 44‑й авиадивизии.
— Оденьтесь, старший лейтенант! — хмуро бросает генерал.
Начинаю одеваться, а он спрашивает:
— Это ваша дивизия дислоцируется под Елизовым?
— Так точно.
— Хм! А что это вы делаете здесь, в Подмосковье? Отрабатываете боевое взаимодействие?
Я уже одет и коротко объясняю генералу, почему я здесь, а не в Елизово.
— Так. Значит, завтра улетаете? — Он замечает на моей груди орден. — За что награда?
— Финская кампания. Шестнадцать боевых вылетов, два сбитых, товарищ генерал.
— Вояка, значит! — Лицо генерала добреет. — И много вас таких в 44‑й?
— Почти все, товарищ генерал.
— Слыхал я про вас, слыхал. — Генерал замолкает, потом тихо спрашивает: — Ну а это как прикажешь понимать?
Он кивает через плечо в сторону, куда исчезла Ольга. Что ему ответить? Задумываюсь на секунду и отвечаю просто:
— Любовь.
Генерал с интересом смотрит на меня, я жду, что он скажет. А он неожиданно улыбается.
— Любовь, говоришь? Ну, бог с вами, любитесь! Совет, как говорится, да любовь. — Лицо генерала вдруг снова становится серьезным. — Ох, не вовремя, старшой, не ко времени посетила вас эта любовь.
— А она, товарищ генерал, на время не смотрит.
— Вот как? — Генерал задумывается ненадолго и хлопает меня по плечу. — А ведь ты прав, черт возьми! Она всегда не вовремя и всегда вовремя. А уж если пришла сразу и к ней, и к нему, то уж тут ничего не поделаешь. Хоть земля под ними разверзнись, а они все обниматься будут. Так в обнимку в пропасть и полетят. Как зовут‑то тебя, сын?
— Андрей.
— А меня — Иван. Иван Тимофеевич. Пойдем в дом.
На пороге нас встречает Ольга. Она уже в сарафане и босоножках. Конечно, здорово смущена, но держится.
— Папа, а мама где?
— В Москве осталась, приболела она.
— Что с ней?
— Да все то же. Горло опять воспалилось, температура поднялась. Я ее, дочка, решил в Ашхабад отправить, к Петру Семеновичу. Что ей одной в Москве делать? А там она подлечится на туркменском солнышке. Потому за тобой и приехал, помоги ей в дорогу собраться.
Ольга стоит в нерешительности, не знает, что сказать.
— Ну, что думаешь? Нечего здесь думать! Не умрете друг без друга до вечера. Мать — дело святое. Вечером Гриша тебя сюда привезет. Ты пока возьми этот списочек, отбери кой‑какие вещички, а мы с Андреем посидим, поговорим, по рюмочке выпьем.
Иван Тимофеевич берет меня за локоть и ведет в комнату, к столу. Из буфета он достает бутылку коньяку и разливает по рюмкам.
— Давай, Андрюша, выпьем за тебя с Олей. Раз уж любите друг друга, то и любите дальше. Я вам в этом деле не помеха.
Мы выпиваем. Он хитро подмигивает и спрашивает:
— А может быть, тебя просто на генеральскую дочку потянуло? Карьеру рассчитываешь сделать?
— Иван Тимофеевич! То, что вы — генерал, я узнал пятнадцать минут назад. Про вас мне Оля сказала просто: “Мой папка — тоже летчик”. А что касается карьеры, то уж вы‑то знаете, от чего она у нас, истребителей, зависит. За чужой спиной ее не сделаешь.
— Верно говоришь. Давай еще по одной. За нас, летучее племя!
Мы снова выпиваем, генерал идет на кухню, приносит хлеб, ветчину.
— Закусывай, а то, пока Ольга собирается, мы с тобой упьемся.
— Елизово, значит, — говорит он после паузы. — Что ж, соседями будем. Наша дивизия недавно в Гродзянку передислоцировалась.
— Тоже истребители?
— Нет, штурмовики.
— “Ил‑2”?
— А ты откуда знаешь? — с подозрением смотрит на меня генерал. — Это же секретная машина.
— Иван Тимофеевич, если новые машины держать в секрете от собственных истребителей, то их лучше вообще в воздух не поднимать. Опасно это.
Генерал смеется.
— И то верно! У нас есть мудрецы, дай им волю, засекретят самолет даже от того, кто на нем летать должен. — Он закусывает кусочком ветчины и продолжает: — Хорошо хоть догадались подальше от границы нас перебросить, из‑под первого удара. А то мы стояли в Щучине! Нас бы через два часа уже танками подавили.
— Как там, на границе?
— Напряженно.
— Я не о том, Иван Тимофеевич. То, что в каждый момент может начаться, это мы знаем. Ходят слухи, что затеяли ремонт полевых аэродромов и посгоняли полки с четырех на один.
Генерал мрачнеет, снова наполняет рюмки и говорит неохотно:
— Был такой идиотизм. Мы в Щучине чуть ли не в два яруса с дивизией “СБ” стояли. Но этим затейникам уже вправили мозги. Сейчас в спешном порядке ремонтные работы сворачивают, части рассредоточивают. Не знаю, успеют ли?
Генерал замолкает, уходит в себя. Кажется, перед его внутренним взором проходит то, что он видел на границе. Наконец он говорит:
— Будь я на месте Гитлера, не стал бы тянуть. Ударил бы прямо сейчас, немедленно. Пока не успели корпуса новыми танками укомплектовать, пока ГСМ и боеприпасы на окружных складах сосредоточены, пока вооружение в старых укрепрайонах установить не успели… Я на днях в штабе округа с Карбышевым встретился. Так он весь на матюги изошел и голос в спорах потерял, пока доказывал то, что и курсанту ясно. Ведь как ни крути, а раз они первыми ударят, то потери территории нам не избежать. Хошь не хошь, а на первых порах отходить придется. А где сдерживать? За что зацепиться? Да только на старой границе, в укрепрайонах! А там доты — пустые! Из артиллерийских амбразур винтовками и пулеметами танковые атаки отбивать!
Генерал горько смеется.
— Так нет же! Это, мол, пораженческие настроения! Мы воевать будем малой кровью и непременно на чужой территории! Ни пяди земли врагу не отдадим! Стратеги! Интересно, как они хотят это сделать? Да для того, чтобы немца хотя бы остановить, малой кровью уж никак не обойдешься! А чтоб до чужой территории добраться… — Он машет рукой. — Вот еще пример. У меня в дивизии стрелков некомплект. Направляют мне пулеметчиков из пехоты: сажай их в самолет. Представляешь! Посадить бы этих ворошиловских стрелков самих в кабину да поднять разочек в воздух, я бы на них посмотрел! И не докажешь им ничем, что стрельба на земле и в воздухе — это разные вещи.
Интересно. Насколько я помню, первые штурмовики были одноместные, стрелков на них не было. Двухместный вариант появился примерно через год‑полтора.
Генерал, не замечая моего недоуменного взгляда, поднимает рюмку.
— Знаешь, за что мы сейчас выпьем? Чтобы Ольгу законопатили куда‑нибудь в Сибирь или Забайкалье, лишь бы подальше от нас с тобой. В Белоруссии скоро настоящее пекло будет. Как ни поворачивай, а главный удар немцы наносить будут именно у нас. Самая короткая дорога на Москву! Нам деваться некуда, мы — люди военные, а вот ей там делать нечего.
Словно почувствовав, что разговор пошел о ней, входит Ольга.
— Пап, я все собрала.
— Ну и чудненько. Сейчас едем, только выпьем с Андреем на посошок. — Генерал разливает коньяк. — Бутылку оставляю вам… Оля, неси еще одну рюмку, выпьем втроем. Кто знает, когда еще встретиться сможем. Вот мы с Андреем — соседи, а может, и не увидимся больше.
Выпив коньяк, генерал обнимает меня и шепчет:
— Береги ее, сынок, если, конечно, сам убережешься. Жаль, короткая у нас встреча получилась.
— Еще встретимся, Иван Тимофеевич…
— Вряд ли. Не знаю, как ты, а мне, чувствую, совсем мало осталось землю топтать и по небу летать.
— Да что вы!
— Молчи, молчи! Я знаю.
Генерал резко поворачивается и идет к выходу. В дверях оборачивается и спрашивает:
— Не в обиде, что невесту забираю?
— Иван Тимофеевич! Вы же сами сказали: мать — дело святое.
— К вечеру жди ее назад — и сам не буду задерживать, и матери не дам.
Ольга чмокает меня в щеку.
— Жди! — и выбегает вслед за отцом.
Оставшись один, я выпиваю еще рюмку коньяку и пытаюсь осмыслить слова Ивана Тимофеевича. Конечно, он сказал мне далеко не все, что знал, но и этого было вполне достаточно. Я понял главное. В основном история повторяется. Тот же бардак и та же неподготовленность. Но в то же время есть и существенные отличия. Формирование новых дивизий, переброска ударных соединений из опасной полосы, возврат вооружения в старые укрепрайоны. Да и всеобщая моральная готовность не оставляет сомнения в том, что фактор внезапности уже не сыграет такой роковой роли. Вспоминаю, что говорил нам Лосев, что говорил Иван Тимофеевич. Значит, многое уже делается. Пусть не все еще готово, пусть у немцев превосходство, но командование знает и ждет. А это немало.
Переодеваюсь в шорты и рубашку, нахожу удочки, копаю червей и иду на причал порыбачить. Не знаю я лучшего способа разрядки. Клюет неплохо, и я увлекаюсь, не замечаю, как летит время. Отвлекает меня от этого занятия шум машины. Вернулась Ольга. Водитель подходит ко мне.
— Товарищ старший лейтенант! Комдив приказал заехать за вами с супругой завтра в шесть утра и отвезти вас на аэродром.
— Хорошо, старшина. Завтра — в шесть.
Гриша улыбается, садится в машину и уезжает.
— Лихо твой батя действует! С супругой! Иди, “супруга”, жарь добычу, да смотри не сожги! — Я протягиваю Ольге ведерко с уловом.
На столе стоит сковородка с горкой рыбьих косточек и голов и бутылка, на дне которой на два пальца коньяку. Все это освещено двумя свечами. Я сижу на диване, а Оля лежит головой у меня на коленях и смотрит в потолок. Она почти нагая. Мы знаем, что это — наша последняя ночь, но не торопимся. Нам и так хорошо. Оля ловит мою руку, целует ее и кладет себе на грудь.
— Ты знаешь, папа все сразу рассказал маме.
— Ну, и как она?
— Как и все мамы в такой ситуации. Сначала поплакала, потом успокоилась, расспросила и под конец благословила. Одно ей только не понравилось.
— Что же?
— Что ты — летчик. Она сказала, что я ничему не научилась, глядя на нее с отцом. А папка сказал, что это — семейная традиция и что внук должен стать летчиком, а внучка — за летчика выйти замуж.
Я целую Олю в губы, шею, грудь, но она вдруг отстраняет меня и спрашивает:
— Андрюша, а как ты воспринял то, что ты у меня не первый мужчина?
— Никак. Разве это имеет какое‑то значение?
Оля смотрит на меня удивленно. Вот она — разница в пятьдесят лет. Что ни говори, а моральные рамки за эти десятилетия существенно раздвинулись.
— Ну что ты говоришь? Разве это может не иметь значения?
— Для меня — да. Я люблю тебя, а не твою девственность.
— А вот для меня имеет. Я все эти годы места себе не находила, все думала, как это объяснить тому, кто меня выберет?
Оля замолкает, потом начинает говорить, быстро, словно боясь, что я ей помешаю:
— Я еще в школе училась, когда Женя Седельников привел меня к себе домой. От него все девчонки нашего двора с ума сходили, а он выбрал меня. Он сказал, что давно уже полюбил меня, и я была на седьмом небе от счастья. Когда он раздевал меня, я не только не сопротивлялась, но даже помогала ему, только дрожала сильно. До сих пор помню. Он старше меня на два года и тогда учился в каком‑то закрытом училище. Губы его были жесткими, а руки не то что грубыми, а скорее… глухонемыми. Он все время делал ими не то, что в данный момент надо делать, они у него не на месте были. Я знала, что в первый раз будет больно, и терпела. Но это было не только в первый раз. Мы встречались редко, раз в месяц, а то и реже. И всегда у меня оставалось неприятное чувство, словно я делаю с ним не самое естественное дело, а нечто низкое, постыдное. Но я никак не могла положить конец этим странным отношениям. А все девчонки ничего не знали и завидовали мне. Три года назад он куда‑то пропал. Отца у него не было, он погиб еще в Гражданскую войну. Через две недели и мама его куда‑то уехала, никто не видел, куда и как. Признаться, я вздохнула свободно…
Исповедуясь, Оля смотрит в потолок каким‑то странным взглядом. Мне начинает казаться, что она видит там этого Женю. Я решительно прерываю ее рассказ:
— Хватит об этом. Все это в прошлом и не вернется.
Я наклоняюсь и крепко целую ее в губы, но Оля не отвечает на поцелуй.
— Подожди, я не сказала тебе самого главного. Когда я встретила тебя, я очень боялась, что все будет так же, как с ним, и долго не могла решиться. Ты, наверное, это заметил?
— Положим, я и сам не торопил тебя.
— Спасибо, — шепчет Оля.
— Ну и как, подтвердились твои опасения?
Вместо ответа Оля притягивает меня к себе.
— Ты совсем другой. С тобой все по‑другому, я сама себя не узнаю…
Осторожно и нежно целую соски ее грудей, а рукой ласково поглаживаю бедра и попку, обтянутую шелком трусиков. Оля сладко вздыхает, ловит мою руку и помогает ей пробраться под резинку…
Утро застает нас лежащими в объятиях. Смотрю на часы: пять тридцать.
— Пора, — говорю я, — через полчаса за нами приедет Гриша.
— Неужели все, — бормочет Оля, не открывая глаз. — Нет, так просто я с тобой не расстанусь, не рассчитывай. Обними меня покрепче…
Мы еле успеваем одеться, когда подъезжает машина. Ольга запирает дачу, и мы едем.
— Сначала на аэродром, как комдив приказал, — говорит Гриша.
Всю дорогу до аэродрома Ольга молчит, о чем‑то думает, положив голову мне на плечо.
Служебную машину Ивана Тимофеевича и Гришу на аэродроме, видимо, знают хорошо, поэтому нас пропускают без формальностей. Часовой у шлагбаума только с любопытством смотрит на Ольгу. Гриша подруливает прямо к “Яку”.
На крыле лежат мои комбинезон и шлемофон, под крылом сидят два техника. Увидев меня, они встают.
— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант. Все в порядке, можете лететь.
Я бегу в штаб, получаю полетное задание и возвращаюсь к самолету. Ольга стоит возле “Яка” и гладит рукой гладкую обшивку.
— Красивый он у тебя. Я таких еще не видела.
— Хороший самолет, Оля, как и женщина, должен быть красивым, — говорю я, натягивая комбинезон, — потому мы и называем его “она” — машина.
Быстро проверяю машину — все в порядке.
— Ну, Оленька, мне пора.
Ольга, не смущаясь присутствием техников и Гриши, обнимает и целует меня. Они деликатно отворачиваются.
— Прощай, любимая.
— Не прощай, а до свидания. У меня предчувствие, что мы с тобой скоро встретимся…
Я вздрагиваю. Какого черта! В памяти сразу всплывают слова ее отца: “В Сибирь, в Забайкалье, только подальше от нас!”
— Вот этого, Олешек, мне меньше всего хотелось бы. Лучше потерпеть.
— Почему это? — Ольга смотрит на меня с удивлением.
Ее огромные темные глаза становятся еще больше, занимая почти пол‑лица. Я целую ее в эти глазищи.
— Скоро сама все поймешь. Кстати, куда ты завтра едешь?
— Еще не знаю. Сегодня в институте выдадут предписание и билеты на дорогу. Андрюша, ты что‑то знаешь и недоговариваешь.
— Оленька, скоро сама все узнаешь. Прощай!
— Я напишу тебе, как только приеду на место. Жди.
Я еще раз целую ее и поднимаюсь в кабину.
— От винта!
Запускаю мотор, машу Ольге рукой. Она машет в ответ. В неимоверно больших глазах — тревога и сомнение. Такой она и остается у меня в памяти. Все. Закрываю фонарь и рулю на полосу. Взлетаю. Курс на запад. До начала войны — четыре дня.

Глава 6

Грянул год, пришел черед,
Нынче мы в ответе
За Россию, за народ
И за все на свете.
А. Твардовский

Приземлившись и сдав самолет, я иду на свою стоянку. В глаза сразу бросается что‑то необычное. Подхожу ближе. Так и есть! Вдоль фюзеляжа, от хвоста к носу, нарисована красная стрела, изломанная зигзагом, наподобие молнии.
На другом борту — такая же стрела. А поверх нее мой техник, Ваня Крошкин, по трафарету наносит рисунок головы лося с могучими широкими рогами.
— Что это, Вань?
— А это, командор, отличительные знаки. Чтобы дивизию нашу и полк ни с кем не спутали.
— А почему сохатый?
— У нас командир кто? Лосев! В 130‑м у “мигарей” подполковника Акопяна как зовут? Тигран! Вот они на “МиГах” тигров рисуют.
— А в 128‑м? У них — подполковник Михайлов Петр Константинович.
— Михайлов, от слова “Михаил”, Мишка, медведь…
— Понятно. Значит, на “ЛаГГах” медведи будут.
—Ага!
— А начальство как на это смотрит?
— Одобряет. Пусть, говорят, издалека нас видят и шарахаются.
— Шарахаются не от внешнего вида, а от репутации. А ее еще создать надо.
— А она уже есть, репутация‑то. Позавчера комдив прилетал, рассказывал. Недавно австрийский летчик через границу перелетел. Так он, среди прочего, рассказал, что их предупредили: в районе Бобруйска базируется дивизия красных асов, оснащенная новейшими истребителями. В бой с нами им приказано, не имея двойного превосходства, не вступать. Для бомбардировочной авиации наши аэродромы — цель номер один.
— Вот как!
Интересно, война еще не началась, а по люфтваффе уже идет паническая команда: “Ахтунг! Ахтунг! 44‑я — в воздухе! Уносите ноги!” Что же будет, когда они реально столкнутся с нами? Я далек от преувеличения наших возможностей, но уже ясно: неприятности мы Герингу доставим немалые.
Последние дни перед 22 июня тянутся до невозможности медленно. Впрочем, это только так кажется. Я точно знаю, когда начнется, и жду этого момента. А в этом случае время тянется как резина. Все остальные живут в другом ритме. Мы много работаем, часто летаем.
Последний мирный вечер выдается на редкость тихим и теплым. Мы сидим у палатки и курим. Уже вторая неделя, как весь полк перебрался из поселка на аэродром. Серо‑зеленые палатки стоят на опушке леса, под широко раскинувшимися ветвями сосен. Я смотрю в небо, усеянное звездами. Смотрю туда, куда совсем недавно село солнце. Пройдет всего несколько часов, и оттуда поплывут на нас волны “Юн‑керсов” и “Хейнкелей”.
— О чем грустишь, друже? — спрашивает Сергей. — Получишь ты от нее весточку, очень скоро получишь. Могу поспорить, что она тоже где‑нибудь здесь, неподалеку от Минска. Вон сколько здесь частей сосредоточено.
Он вчера получил письмо от Веры из Николаева и теперь пытается утешить меня. Только ему невдомек, что своими словами он добился обратного эффекта. Сергей по‑своему истолковывает мой красноречивый взгляд, залезает в палатку и достает гитару. А мне сейчас вовсе не до нее. Но, увидев гитару, от соседних палаток потянулись летчики и техники. Теперь так просто не отделаешься. Я еще раз смотрю на запад и неожиданно для самого себя запеваю “В лесу прифронтовом”.
Ребята слушают внимательно и ждут продолжения, но у меня после этой песни ни на что больше рука не поднимается. Минут через двадцать все так же тихо, как сидели, расходятся, унося в себе строчки песни “и что положено кому, пусть каждый совершит”.
— Пойдем баиньки, — предлагает Сергей.
Смотрю на часы: двадцать три двадцать. Осталось чуть больше четырех часов. Уснешь тут, как же.
— Иди, я еще покурю.
Проходит час, полтора. Тишина, аж в ушах звенит. Эти часы тянутся, как годы. Как плохо все‑таки знать все наперед. Спал бы сейчас в палатке вместе со всеми…
Гитара лежит у входа в палатку. Беру ее и ухожу к своему “Яку”. Присаживаюсь на плоскость и вполголоса запеваю ту песню, которая весь день просилась наружу и которую никак нельзя было выпускать.
— Небо этого дня ясное, но теперь в нем гремит, лязгает…
Сейчас как раз еще не гремит и не лязгает. Загремит часа через два‑три. И как еще загремит!
— Дым и пепел встают, как кресты…
Спят мои друзья, спят и ничего не подозревают. Досыпает страна свои последние мирные часы. Пробуждение будет кошмарным, а кому‑то уже никогда не проснуться. И начнется иной отсчет времени. Все, что сейчас, будет называться “до войны”.
— Колос в цвет янтаря, успеем ли? Нет, выходит, мы зря сеяли…
Спит моя Оля. Сергей скорее всего прав. Она наверняка в нашем округе. Дай‑то бог, чтобы не на самой границе, где‑нибудь в Бресте или Гродно! Дай‑то бог, чтобы миновали ее первые бомбы и не выскочила она в чем мать родила под гусеницы танков и очереди мотоциклистов. Для нее тоже пойдет другой отсчет времени, и все наши встречи, и эти дни и ночи тоже будут “до войны”.
— И любовь не для нас, верно ведь? Что важнее сейчас? Ненависть!
— Не спится, товарищ командир?
Незаметно подошел часовой. Он стоит, опершись на винтовку, и смотрит на меня.
— Какую‑то страшную песню вы поете. Я давно уже слушаю. И поете как‑то странно. Пару строчек споете и молчите. Потом еще две‑три строчки…
— Ты, Кравчук, никому про эту песню не рассказывай. Хорошо?
— Хорошо. А почему?
— Это новая песня. Я ее еще только сочиняю. Ты расскажешь, ребята будут просить: спой, а она еще не готова.
— Так вот вы их как сочиняете! А мы все спорим, как это у вас получается. А оно вон как.
— И так тоже.
Я спрыгиваю на землю и смотрю на восток. Небо уже светлеет. Скоро там появится розовая полоска зари. А с другой стороны, словно навстречу ей, потянутся тяжелые машины с черными крестами на крыльях.
Оставляю гитару у палатки и иду к штабу. В штабной палатке дежурит капитан Свиридов.
— Разреши прикурить? — прошу я и киваю на радиостанцию. — Что слышно?
— А ничего не слышно, Андрей. Тишина, — и помолчав, добавляет: — Мертвая тишина.
Странно. В это время должна идти директива в войска о приведении в полную боевую готовность. Впрочем, может быть, не так уж она сейчас и нужна. Наша‑то дивизия уже в полной боевой, возможно, и другие также.
— А что наш “вероятный противник” говорит?
— А тоже ничего, — недоуменно пожимает плечами Свиридов. — Молчит во всех диапазонах. Я специально крутил. Обычно трещат без умолку, а сегодня как языков лишились.
— Странно.
— Действительно странно, — соглашается Свиридов.
Докуриваю папиросу и смотрю на часы. Три двадцать. Сейчас они, наверное, запускают моторы. Иду к своей палатке и присаживаюсь так, чтобы видеть штабную.
Три тридцать пять. Все. Они уже в воздухе. Началось. Но все по‑прежнему тихо. Мне хочется вскочить и заорать: “Подъем! Тревога! По машинам!” Но этого делать нельзя. Я смотрю на штабную палатку. Капитан Свиридов неподвижно сидит возле рации. Если бы я с ним не разговаривал несколько минут назад, подумал бы, что он спит.
Три сорок пять. По‑прежнему все спокойно. Встаю и начинаю ходить вдоль линейки палаток. Повернувшись в очередной раз к штабной палатке, вижу, как Свиридов что‑то слушает, натянув наушники. Я замираю.
Из штабной палатки выскакивает дневальный и бежит к ближайшей сосне.
Бам! Бам! Бам!
Несутся в ночи звуки колокола громкого боя. Откуда его раздобыл Жучков?
Из командирской палатки выбегают, застегивая на бегу гимнастерки, Лосев с Жучковым.
Бам! Бам! Бам!
Я врываюсь в свою палатку и хватаю комбинезон со шлемофоном, лежащие в изголовье.
— Подъем, мужики! Тревога!
Ребята быстро одеваются и ворчат:
— На тебе, в воскресенье, чуть свет, не срамши, по тревоге поднимают…
Дневальный бежит вдоль линейки.
— Комэски, командиры звеньев — в штаб!
Мы бежим к самолетам. Я с ходу выбиваю из‑под шасси колодки, вскакиваю на плоскость и открываю фонарь. Через пару минут прибегает Букин.
— Настроиться на первую боевую частоту!
Сергей вопросительно смотрит на меня.
— Похоже, началось, Андрюха, — говорит он.
— Да, похоже на то, — соглашаюсь я.
Еще через несколько минут слышим крик Волкова:
— Вторая эскадрилья! Ко мне!
Мы быстро собираемся.
— Немцы, не объявляя войны, нарушили границу и крупными силами вторглись на нашу территорию. В воздухе в разных направлениях движутся большие группы их самолетов. По неуточненным сведениям приграничные части и города уже подверглись бомбардировке. Нам объявлена готовность номер один. Находиться у самолетов, запуск моторов по зеленой ракете.
Он замолкает, но, прежде чем вернуться в штаб, тихо говорит:
— Как думаете, мужики, это провокация или… — Он нерешительно замолкает.
— Или, — за всех отвечаю я.
Он внимательно смотрит на меня.
— Что ж, тогда что положено кому, пусть каждый совершит.
Он резко поворачивается и бежит в штаб. Напряженно тянутся минуты. Крошкин десятый раз обходит вокруг “Яка”, проверяет управление, залезает в кабину…
Снова бежит Волков и машет нам рукой, собирая к себе.
— Квадрат 4Г, на высоте пять тысяч перехватить большую группу бомбардировщиков. Идем курсом 190 на высоте пять пятьсот…
Над летным полем взлетает зеленая ракета. Быстро вскакиваю в кабину.
— От винта!
Мотор, чихнув, взревывает. Меняю обороты: все в порядке. Показываю Крошкину большой палец и задвигаю фонарь.
— Первая эскадрилья! На взлет! — слышу в наушниках голос майора Жучкова.
Еще немного погодя:
— Вторая эскадрилья! На взлет!
Выруливаю на полосу. По ней уже разбегается первое звено. Заруливаю на старт. Вперед выкатывается Букин с ведомым. Вот они пошли. Выжидаю, пока отнесет пыль, и толкаю сектор газа. “Як” легко отрывается от земли, и мы идем за первой парой.
Вот он — первый боевой вылет! Мир кончился, начинается война.

Глава 7

Им даже не надо крестов на могилы,
Сойдут и на крыльях кресты.
В.Высоцкий

Весь полк — в воздухе. На стоянках остались два “Яка”: начальника штаба и батальонного комиссара Федорова, его вчера вызвали в Минск. Нас ведет сам Лосев. Полк идет строем “пеленга”. Наша эскадрилья — чуть сзади и левее первой.
Десять минут… пятнадцать… Внизу все спокойно. Страна еще спит. Наша армада идет так высоко, что гул шестидесяти шести моторов никого не беспокоит.
Замечаю движение на горизонте.
— “Сохатые”! Я — шестьдесят пятый. Четвертой — прикрывать, следить за верхней полусферой. Первая, вторая, третья! За мной! Атакуем!
Пара Лосева делает “горку” и во главе первой эскадрильи бросается на передовую группу противника. Поднявшись “горкой”, вижу, что немецкие самолеты идут девятка за девяткой, четко, как на параде, с правильными интервалами. И хвоста у этой колонны не видно, он теряется где‑то за пределами видимости. Не так уж их и мало!
Мне плохо видно, что творит первая эскадрилья, там какие‑то дикие перемещения. Вижу только, как вниз падают, дымя, самолеты. Теперь я вижу, это — “Дорнье‑210”. Мощное зверье!
Первая эскадрилья разметала две первые девятки и стремительно, не ломая своего строя, отваливает влево‑вверх. Теперь перед нами — третья девятка.
— Вторая! Я — “Сохатый‑17”. Атакуем!
Мы падаем на строй “Дорнье” с высоты пятьсот метров. Выбранный мною бомбардировщик стремительно растет в прицеле. Я жду, что он сейчас начнет маневрировать, но у пилота — крепкие нервы. В мою сторону несутся огненные трассы, но у меня нервы не слабее. Взаимная скорость — около тысячи! Силуэт “Дорнье” стремительно растет… Пора!
Ду‑ду‑ду‑ду! Отрывисто стучит пушка. Нос “Яка” окутывается дымками, вперед уносятся трассы снарядов и пуль. “Дорнье” проскакивает внизу, но я успеваю заметить, как мои трассы гаснут в его левом моторе и центроплане.
— Серега, добей!
— И так хорош… — отвечает он и бьет по ведомому, с таким же, как и у меня, успехом.
Мы попадаем под плотный огонь следующей девятки и, развернувшись, атакуем ее с фланга. На этот раз бью по кабинам. Результат — налицо: “Дорнье” закачался, но меня начинают доставать трассы стрелков. Быстро отваливаю вслед за Букиным.
— Доделал я его, Андрей!
— Добро!
То, что осталось от двух девяток, посбрасывало бомбы и пытается уйти поодиночке.
— “Сохатые”! Я — 65‑й. Бегущих не преследовать! На подходе — вторая колонна. Атакуем!
Первая колонна шла по‑наглому, без прикрытия. Рассчитывали на внезапность и огневую мощь “Дорнье”. Не помогло.
Вторая колонна — “Хейнкели‑111”. Лосев разворачивает полк, и мы атакуем их из задней верхней полусферы. Правда, здесь уже есть прикрытие. На нас сверху заходит стая “Мессершмитов”, но до нас они не доходят. Их перехватывает четвертая эскадрилья. Что там происходит, я не вижу, да мне и не интересно. Сейчас мы атакуем сразу шесть девяток “Хейнкелей”, по два звена на девятку.
Мы заходим на них чуть справа. Стрелки пытаются достать нас, но им трудно это сделать. Пилотов “Хейнкелей” отрезвляет вид горящих и удирающих “Дорнье”. Они пытаются сбить нам прицел, маневрируют. Но тем самым они только ломают строй и мешают своим стрелкам. “Хейнкель” вырастает в прицеле, закрывает весь обзор, я жму на гашетку. Снаряды ложатся в кабину штурмана, центроплан и левый мотор. “Хейнкель” загорается и освобождается от бомб.
Мы проходим над ними и разворачиваемся для второго захода. Но он уже не нужен. Кто‑то падает, кто‑то удирает. Лосев ведет нас на следующую группу. Опять “Хейнкели”. Эти, наученные горьким опытом, не шарахаются, а, наоборот, уплотняют боевой порядок и встречают нас огнем. Отработанным маневром отваливаем, расходимся в разные стороны и снова атакуем. Все. Эти тоже не выдерживают и, не дожидаясь наших трасс, сбрасывают бомбы и уходят со снижением.
Бомбы падают куда попало: в поле, в лес. Несколько бомб попало в деревню. Наверное, жители этой деревни будут потом говорить, что в первый день войны немцы налетели огромными силами, чтобы разбомбить их скотный двор. Я не буду этого оспаривать. По‑своему они будут правы.
Так же и через пятьдесят лет трудно будет спорить и разубеждать наших ребят, раненных нашими же снарядами в Афгане. Они будут говорить, что их расстреливали специально, чтобы они не попали в плен. А “правозащитники” и профессиональные разоблачители ужасов советского строя будут во весь голос и с пеной у рта озвучивать эту ересь с высоких трибун.
— “Сохатые”! Я — 65‑й. Отставить преследование! Идем домой!
Как домой? Вон они, еще идут: девятка за девяткой, и конца им не видно. А, вон в чем дело. Высоко над нами стремительно проносятся хищные остроносые тени. Это “тигры”, или “МиГи”. Часть из них сразу отсекает “мессеров” от нашей четвертой эскадрильи. Остальные, развернувшись, обрушиваются на “Хейнкелей”.
С чистой совестью идем домой. И то — пора. Бензин в баках уже на исходе.
Встав в круг над аэродромом, замечаю, что на краю поля стоит одинокий “Як”. Возле него копошатся люди. Видимо, одного из наших подбили, он вышел из боя и дотянул до дома.
На войне как на войне. Выясняется, что домой не вернулись трое. Двое из четвертой и один из первой эскадрильи. Вот и первые потери. Хотя, возможно, они живы. Или выбросились с парашютом, или сели где‑нибудь. Но при любом раскладе сегодня счет — в нашу пользу.
Заруливаю на стоянку и глушу мотор. Крошкин вскакивает на плоскость и помогает мне открыть фонарь. Отстегиваю ремни и снимаю шлемофон, подставляя разгоряченное лицо утреннему ветерку.
— Ну, как? — нетерпеливо спрашивает техник.
— Сделали мы их, Ваня! Крепко сделали. — Я вылезаю на плоскость и закуриваю.
— Ну а они? Как они?
— Ничего, крепкие, но горят и удирают нормально. Главное, много их, очень много! Но досюда они не дойдут. Там сейчас “тигры” работают.
Спрыгиваю на землю и обхожу “Як” кругом, внимательно его осматривая. Повреждений нет, от мотора тянет жаром, стволы пушки и пулеметов закоптились.
— Давай, друг, заправляй машину, заряжай оружие. Скоро снова пойдем.
— Передохнуть бы вам надо.
— Передыхать теперь после войны будем.
От своих самолетов тянутся летчики. Они возбуждены боем, глаза еще горят, кое‑кого даже дрожь бьет. Один прикурить никак не может, ломает одну спичку за другой. Волков быстро проводит разбор полетов и убегает в штаб, а мы присаживаемся в тени деревьев. Все молчат, только дышат все еще тяжело, сплевывают и посматривают на запад. Говорить, в принципе, не о чем.
Через полчаса приходит Волков. Он сияет.
— Хотите знать, сколько мы сейчас завалили? Семьдесят восемь! Десять “Мессершмитов”, двадцать девять “Дорнье”, остальные — “Хейнкели”. У нашей эскадрильи — двадцать один! Вот так и дальше надо!
— Но и сами троих потеряли, — бросает Букин.
— Ничего не попишешь, война есть война. Все равно, если и дальше будет так же: одного за двадцать пять, это очень неплохо. А без потерь воевать способа еще не изобрели. Сейчас машины подготовят, позавтракаем и будем сидеть в дежурном режиме. Поднять могут в любой момент. Обстановка во многом еще не ясная. Связь местами порушена. Некоторые посты воздушного наблюдения вообще молчат. Видимо, диверсанты поработали. Ночью будет дежурить первая эскадрилья. Следующая ночь наша.
Дневальный зовет на завтрак. Идем в столовую. Быстро проглатываю что‑то, не разбирая толком, что ем, и возвращаюсь к машине. “Як” уже готов к вылету. Выслушиваю рапорт Крошкина и отправляю его в столовую. Сам ложусь в тени крыла. Сергей пристраивается рядом и протягивает мне папиросы. Мы закуриваем.
— Нормально поработали, — говорит Сергей, выпуская дым, — если так и дальше пойдет, то у Геринга скоро ничего не останется.
— Твоими бы устами, друже, да мед пить. Только дальше‑то так не пойдет.
— Почему так думаешь?
— А потому, что мы имеем дело далеко не с дураками.
— Хм!..
— Нечего хмыкать. Ты сам подумай. Если ты попробовал атаковать в лоб и противник не дается, что будешь делать? Снова в лоб пойдешь? Конечно, нет! С одного фланга попробуешь, с другого, с тыла… словом, будешь искать. Так почему же ты немцев за дураков держишь?
— Верно. Сегодня они хотели нас численностью задавить — обожглись. Будут брать умением.
— Вот‑вот! А воевать они умеют. Завтра, а может быть, уже и сегодня они снова полезут. Но такими колоннами они ходить больше не будут. По две‑три девятки, с разных сторон, на разных высотах, с рваными интервалами и с хорошим прикрытием. Вот тут попотеем, только успевай поворачиваться!
— Букин! Злобин! В штаб! — кричит дневальный.
Майор Жучков сидит над картой и чешет затылок карандашом. Увидев нас, он оживляется.
— Вот что, орелики! Из штаба округа, то бишь фронта, поступило задание. Проверить железную дорогу от Осиповичей до Слуцка и Барановичей на предмет, не перерезали ли ее немцы десантом? Поступают сведения о большом числе парашютистов. Но сведения противоречивые и непроверенные. Вот вы и проверьте. Мне так кажется, не десант это. Это экипажи тех самолетов, что вы наколотили, а сейчас 128‑й добивает. Но проверить все равно надо. Действуйте.
— Есть!
Мы выходим из штабной палатки, и Букин предлагает:
— Давай пойдем так: до Барановичей я с Ванькой иду справа от магистрали, ты с Серегой — слева. В Барановичах меняемся. Что одни не увидят, другие заметят.
— Идет, мудро глаголешь!
Через пять минут мы уже в воздухе. У Осиповичей снижаемся до восьмисот метров. Справа и чуть сзади идет Сергей. Еще правее, метрах в пятистах, мелькают Букин с ведомым.
Видимость отличная. Под крылом проплывают поля, рощи, лесные массивы. Пока не видно вообще никаких следов войны, не то что десанта.
Первый признак войны замечает Сергей. Неподалеку от станции Уречье он замечает торчащий среди поля обгорелый хвост “Дорнье”.
— Не твой, часом?
— С таким же успехом и твоим может быть.
Дальше стали попадаться воронки от бомб, еще два обгоревших самолета. Местами воронки покрывают землю сплошной рябью, как оспа лицо больного. Здесь немцы поспешно освобождались от бомбового груза.
Под крылом проплывает горящий поселок. По улицам бегают, суетятся люди. Заслышав звук наших моторов, они останавливаются и смотрят нам вслед. Мне так и слышится:
“Вот они — соколы! Как немцы улетели, так они сразу храбрыми стали!”
Как объяснить им, что армада немцев шла вовсе не для того, чтобы убить племенного, увенчанного медалями бугая Буяна и его полупьяного скотника Панаса. И что произошло это только потому, что мы хорошо сделали свое дело.
Под крылом — Слуцк. Здесь картина иная. Подъездные пути забиты эшелонами. Прекрасная цель! Сама станция разбита в пыль и в дым. Здесь бомбили прицельно. Видимо, воздушное прикрытие не успело или не сумело помешать немцам.
Идем дальше. Признаков десанта нет. Минут через двадцать вижу самолеты. “Юнкерсы”!
— “Сохатый‑25”! Я — 27‑й, вижу “Юнкерсов”!
— Понял, 27‑й. Наше дело — разведка, да и не справимся мы вчетвером. Видишь, “мессеры”, — откликается Букин и докладывает: — Всем, кто меня слышит! Я — “Сохатый‑25”. В квадрате 6Д, на высоте три пятьсот, вижу три девятки “Ю‑88” и двенадцать “Мессершмитов”. Курс — на Слуцк.
Нам отвечает Жучков:
— “Сохатый‑25”! Я — “Пирамида‑2”, понял вас. В бой не вступать. Продолжайте выполнять задание.
Над Барановичами делаем круг и ложимся на обратный маршрут. Вновь проплывает под крылом горящий Слуцк. Неожиданно впереди по курсу вспыхивают разрывы зенитных снарядов. Нас обстреливают свои же зенитчики! Спохватились, черти! Меняю высоту, курс, покачиваю крыльями: “Я — свой”, показываю зенитчикам красные звезды. Бесполезно! Лупят самозабвенно. Даю полные обороты и ухожу из опасной зоны с набором высоты. Совсем ошалели от бомбежек!
А где Букин? Он отстал. Закладываю круг и дожидаюсь его. Вот и он с ведомым. Но самолет Букина ведет себя как‑то странно. Он то резко лезет вверх, “бодает воздух”, то проваливается, то сваливается на крыло, то вновь выравнивается.
— Коля! Что с тобой?
— Зацепило… черт…
Чувствуется, что говорит он, сжав зубы от боли.
— Тянуть сможешь?
— До дому не дойду… буду падать.
— Не надо падать, Коля! Держись! Здесь, под Уречьем, аэродром есть. Иди за мной! Иван, Сергей! Прикрывайте!
Беру курс на Уречье. Букин тянется за мной. Видно, что он с трудом держится в воздухе. Так глупо пострадать! И от кого? Добро бы от немцев, а то — от своих!
Вот и аэродром, на нем полтора десятка “И‑16”. Посадочный знак — на противоположной стороне. Плевать!
— Коля! Аэродром видишь?
— Ви… вижу…
— Садись с ходу! Наплюй на все знаки! “Ишачков” только не подави.
Букин уже не отвечает, он садится по диагонали, с ходу, когда только шасси выпустить успел!
Только бы не свалился! Нет, коснулся земли, подскочил пару раз и покатился.
Мы кружим над аэродромом. “Як” остановился, но мотор продолжает работать, фонарь не открывается. К самолету бегут люди. Открывают кабину и через минуту вытаскивают Букина. Нам машут руками: “Жив! Летите домой!”
Я докладываю:
— Я — “Сохатый‑27”. В районе Слуцка обстреляны зенитками. Букин ранен. Сел в Уречье на вынужденную. Самолет цел.
Жучков молчит, потом со вздохом отвечает:
— Понял вас, двадцать седьмой.
И после долгой паузы добавляет:
— Идите скорей домой.
Наших на аэродроме нет, они на задании. Приземлившись, я иду в штаб докладывать о выполнении задания. Выслушав меня, Жучков говорит:
— Похоже, что Букин выбыл из строя надолго. Принимай, Злобин, звено.
— Есть принять звено!
Радиостанция начинает выдавать команды Лосева и переговоры комэсков. Там начинается бой. Судя по переговорам, немцы уже поменяли тактику. Идут группами, на разных высотах, между группами — истребители прикрытия. Через час полк возвращается. Сначала — четвертая эскадрилья, потом — первая, третья и наконец наша. У нас еще на одного стало меньше. Погиб Явкин из четвертого звена.
Волков, вернувшись из штаба, угрюмо выслушивает меня.
— Вот, значит, и так на войне бывает. От немцев отобьемся, а со своими дураками что делать? Не будешь же мстить им.
Часов в шесть вечера наша и первая эскадрильи, во главе с комиссаром, снова поднимаются на перехват. Я иду во главе звена. Сзади справа — Сергей, слева — Баранов.
В указанном квадрате противника нет. Из штаба поступает команда: патрулировать участок в течение часа. Мы барражируем на пяти тысячах, но бомбардировщиков не видно. Или ушли на запасную цель, или посты наблюдения наврали.
Зато нас обнаруживает огромная, не менее пятидесяти машин, стая “мессеров”. Видимо, они явились сюда для расчистки воздуха. Они смело идут на сближение, но вдруг резко отворачивают и уходят на предельной скорости. Мы не преследуем их. Наша задача — перекрыть воздушный коридор. Что мы и делаем, пока горючее не подходит к концу.
На земле Сергей говорит:
— Видел, как они от нас дернули? С чего бы это такая прыть?
— Молнии на фюзеляжах увидели, — отвечает Баранов.
— Когда они успели про нас узнать? — сомневаюсь я.
— Ничего удивительного, если мы в первый же день завалили более сотни. Теперь о “молниях” все люфтваффе знать будет.
Сергей смеется.
— Если так дело дальше пойдет, нам и летать не нужно будет. Сесть на их частоту и по‑немецки: “Ахтунг! “Блитцен” ин дер люфт! Ахтунг!” Да еще и квадрат назвать. Они бомбы посбрасывают и деру!
Мы смеемся, нам вторят подошедшие Волков с Федоровым. Отсмеявшись, Федоров говорит:
— Хорошо бы так! Да только вряд ли они будут долго нас терпеть. Наверняка выставят против нас какую‑нибудь эсэсовскую суперэскадру со спецзаданием: охотиться на “Красные молнии”. Я серьезно говорю. Англичане тоже сформировали полк из лучших летчиков для прикрытия Лондона. Немцы против них бросили группу “Нибелунги”. Через три недели от английского полка два звена осталось. Не пугаю, но предупреждаю. Будьте готовы ко всяким пакостям. Немцы очень любят “охоту”. Выскакивают из облачности, со стороны солнца, клюнут и назад. Так что внимание, внимание и еще раз внимание. Хорошая боевая слава — это палка о двух концах.
— Тогда вопрос встает, что лучше: иметь ее или не иметь? — говорит Баранов.
— А ты сам‑то как думаешь?
— Да плевать я хотел на этих “Нибелунгов”! Буду я их бояться! Пусть они меня боятся.
— Вот это — правильный взгляд! — хвалит его Федоров.
— Товарищ комиссар, а что на границе? — спрашивает кто‑то.
— Не знаю, ребята, поэтому и врать не буду, — неохотно отвечает Федоров, — Сведения неточные и противоречивые. По одним, немцы продвинулись на пятьдесят километров. По другим, их остановили на границе. По третьим, они прорвали нашу оборону и движутся к Минску и Барановичам. А по четвертым, наши войска нанесли контрудар и развивают наступление на Варшаву.
— Да уж, букет полный, — констатирую я.
— Одно ясно — идут бои, — говорит комиссар, — и другое ясно: закончатся они не скоро. Ясно и третье: закончатся они в Берлине.
За ужином нам выдают по сто граммов водки, для снятия нервного напряжения. Выпиваю ее, как воду. Еще не слишком поздно, но ноги уже свинцовые, а глаза сами слипаются. Все‑таки три боевых вылета в первый же день — не шутка. А дальше еще тяжелей будет.
Засыпаю с мыслями об Ольге. Где она? Что с ней? Хоть бы во сне приснилась!
Но мне снятся черные туши “Дорнье” и горящие хлебные поля.

Глава 8

Мы взлетали, как утки с раскисших полей.
Двадцать вылетов в сутки, куда веселей!
В.Высоцкий

Война вступает в свои права. Устанавливает свой распорядок, свои законы. И мы живем по этим законам.
До пяти раз в день вылетаем на боевые задания. Немцы чаще всего боя не принимают. Завидев нас, сбрасывают бомбы и рвут когти. Вот что значит репутация, которую мы заработали в первый же день войны!
Но и наши потери растут. К вечеру 24 июня мы потеряли уже одиннадцать человек! Лосев ходит мрачный. Его не утешает, что в других частях потери значительно больше. Задачу свою мы выполняем, свои объекты дивизия прикрывает надежно. Но какой ценой!
Как я и предвидел, немцы изменили тактику и больше не пытаются действовать на нашем направлении массированными группировками. По две‑три девятки с разных направлений, на разных высотах почти непрерывно пытаются прорваться к целям, пока для них недосягаемым.
Лосев вынужден посылать в бой по одной эскадрилье и даже по два звена. Для бомбардировщиков‑то этого хватает. Но когда мы их разгоняем, за нас берутся истребители прикрытия. Когда на двенадцать‑четырнадцать, а то и на шесть‑восемь “Яков” наваливается по двадцать‑тридцать “Мессершмитов”, становится жарко. Тут спасает только недюжинный опыт и отличная слетанность пар. В этих боях я сбиваю “Юнкерс” и “Мессершмита”, увеличив свой счет в этой войне до четырех, а общий — до шести. Но и мы теряем. В бою с “Мессершмитами” гибнет Петр Иванов — ведомый Волкова.
Каждый вечер комиссар Федоров знакомит нас с обстановкой на фронте. Наши части держатся, но сила силу ломит, и преимущество у немцев бесспорное. Они медленно, но неуклонно отжимают наши войска на восток. Возникла угроза окружения 3‑й и 10‑й армий. В районе Бреста, уже в тылу у немцев, идут ожесточенные бои. Ребята гадают, кто там еще может держаться? Я‑то знаю, что там происходит, но, в силу известных обстоятельств, осведомленность не демонстрирую.
После обеда 25 июня получаем приказ: перелететь в местечко Новогрудок. Задача: прикрыть с воздуха выходящие из окружения части 3‑й и 10‑й армий. Туда же перелетают и “тигры” на “МиГах”. “Медведи” остаются под Елизовым. Не завидую им. То, что делала вся дивизия, теперь будут делать они одни. Но и у нас задача не из легких. Нам в помощь дают полк “Чаек”, точнее, то, что от него осталось. А осталось всего ничего, семнадцать машин.
В первый же день мы разгоняем “лаптежников” (“Ю‑87”), которые до нашего появления непрерывно клевали колонны отходящих войск. Но с утра двадцать шестого числа за нас крепко берутся истребители. Естественно, немцы не желают мириться с нашим господством в воздухе, пусть даже на небольшом участке фронта. Если в боях с “Ю‑87” “Чайки” действовали наравне с нами, то на другой день мы их уже не видим. Правильно, нечего здесь им делать. В небе только “Яки”, “МиГи” и “Мессершмиты”.
Бои идут непрерывно. Садимся, заправляемся, заряжаем оружие, перекусываем на скорую руку и снова на взлет. Спим когда придется и где придется. За два дня боев я сбиваю трех “Мессершмитов”, Сергей — двух. Но и наша эскадрилья теряет трех товарищей.
В таком ритме работаем более двух суток. Кажется, это предел. Мы обросли щетиной, глаза ввалились. Засыпаем в кабинах, техники будят нас по сигналу “на взлет”. Сергей ворчит, просыпаясь:
— Опять отлить не успел…
Просыпается окончательно он уже в воздухе, и мы с ним и с Барановым снова идем гоняться за “мессерами” и убегать от них.
Очередной раз взлетев, 28 июня, в 12.30, мы обнаруживаем, что немцев в воздухе нет. Еще раз в этот день поднимаемся в воздух, но с тем же результатом. Вечером комиссар подсчитал, что за двое суток немцы потеряли здесь почти эскадру. Понятно, что такие потери протрезвили их.
Так же спокойно патрулируем и 29 июня. Нас не донимают ни “лаптежники”, ни “мессеры”. Последние части выходят из окружения по охраняемому нами коридору. Изредка встречаем по две‑три пары “мессеров”, но, поскольку горячка уже кончилась и мы снова летаем в составе не меньше эскадрильи, они атаковать нас не рискуют. Крепко обожглись!
На рассвете 30 июня перелетаем назад, в Елизово. Там нас ждет пополнение — молоденькие лейтенанты, свежие выпускники авиашкол, на новеньких “Яках”. Жучков объясняет нам, что есть приказ Главкома ВВС: доукомплектовывать нашу дивизию в первую очередь. У меня теперь снова полноценное звено. Баранов становится ведущим второй пары. Я хотел назначить ведущим Сергея, но он отказался:
— Нет уж. Будем летать вместе. Война не скоро кончится, вырасти еще успеем. А вдвоем мы — сила. Как ты пел? “Сегодня мой друг защищает мне спину, а значит, и шансы равны”. Кто еще о тебе, кроме меня, позаботится? Если с тобой что случится, мне Ольга по гроб этого не простит.
Он достает из кармана конверт и невинно добавляет:
— Наверное, об этом она тебе и пишет.
Я выхватываю у него конверт и первым делом читаю обратный адрес. Мне кажется, что вставшие дыбом волосы приподняли мой шлемофон. Кобрин! Городок, взятый немцами в первые же часы! Ольга оказалась на самом острие удара 2‑й танковой группы немцев.
Смотрю на штамп: 21 июня. Вскрываю конверт. Ольга пишет, что все у нее хорошо, доехала благополучно, что в понедельник, то есть 23 июня, она уже приступит к работе в Госпитале…
Письмо падает из моих рук. Я сижу и прикидываю, какова вероятность, что Ольга уцелела в этом огненном водовороте. Вероятность получается исчезающе малой.
— Что это ты письмами разбрасываешься? — слышу над собой голос Волкова.
Молча протягиваю ему конверт. Он разглядывает его.
— Кобрин? Да, ситуация… — Он недолго раздумывает и решительно говорит: — Пошли, Андрей, к комиссару.
Мы находим Федорова беседующим с лейтенантами из пополнения. При нашем появлении он говорит:
— А вот и наши асы. Они будут вводить вас в строй… Только почему‑то вид у них нерадостный, словно не они немцев побили, а наоборот. В чем дело, сохатые?
Я так же молча подаю ему письмо. Он быстро пробегает глазами первые строчки, лицо его темнеет.
— Так… минутку. — Он поворачивается к молодым летчикам: — Вы свободны, товарищи командиры.
Комиссар присаживается и угощает нас папиросами.
— Выше голову, Андрей! Рано ты свою подругу хоронишь.
Он еще раз смотрит на адрес.
— В Кобрине был госпиталь 4‑й армии. Насколько мне известно, 4‑я отступила на Пинск. Но там основательно погуляли танковые клинья 2‑й группы. Тылы армии могли отойти совсем в другом направлении.
Он задумывается.
— Попробую выяснить, что стало с ГБА 4‑й армии. Заодно наведу справки об этой девушке. Она — военврач?
— Теперь — да.
— Так. Колышкина Ольга Ивановна. Хм… Знакомая фамилия.
— Ее отец — генерал‑майор Колышкин, командир штурмовой авиадивизии, что в Гродзянке стоит.
— А, понятно. Не тужи, Андрей, много не обещаю, но, что смогу, узнаю.
Немного ободренный словами комиссара, я возвращаюсь к себе. Буду ждать и надеяться на лучшее.
На фронте и в воздухе наступило затишье. Бомбардировщики появляются не чаще одного‑двух раз в день, да и то небольшими группами. По ночам на больших высотах на Смоленск и Оршу пытаются прорваться “Хейнкели” и “Дорнье”, но их перехватывают “МиГи” из 130‑го.
Вечером 3 июля Федоров говорит нам:
— Ждите, не позднее чем завтра, крайний срок послезавтра, они снова ударят. Нам опять выпадет тяжелая задача. Не легче, чем под Волковыском. Мы отвечаем за чистоту неба в секторе от Слуцка на Минск и Бобруйск. Драться придется много. Приглядывайте за молодыми…
Кончив беседу, он подходит ко мне и протягивает папиросы.
— Закуривай, старшой. Как настроение?
— Как обычно, товарищ комиссар.
— Значит, не в жилу. Плохо. Придется приподнять.
Он достает из нагрудного кармана листочек бумаги и протягивает мне. Я читаю: “Военврач третьего ранга Колышкина Ольга Ивановна, полевая почта…” Руки дрожат, и листочек падает на землю.
— Экой ты! — Федоров подбирает листок и отдает мне. — Держи крепче. Второй раз разыскивать не стану. И вот еще что. Садись на свой “Як” и лети в Гродзянку, порадуй отца. Сегодня такая возможность еще есть, завтра уже не будет. Он так и не знает: жива дочка или нет. С командиром полет согласован, заодно передашь генералу вот этот пакет. Здесь планы нашего с ним взаимодействия. Давай дуй!
Федоров толкает меня к стоянке. Лечу буквально на крыльях. Несколько минут полета, и я уже захожу на посадку на аэродром штурмовой дивизии.
Быстро нахожу штаб и докладываю дежурному майору. При моем появлении Иван Тимофеевич широко улыбается.
— Каким ветром сюда “сохатого” занесло? Ты, Андрей, часом, аэродромы не попутал?
— Никак нет, товарищ генерал. Привез вам планы взаимодействия с нашим полком.
— Дмитрич, это по твою душу, — говорит генерал седому полковнику, склонившемуся над картой. — Ну а ты, Андрей, явно не только с этими планами сюда прилетел. Вижу это по твоей бесхитростной физиономии. Выкладывай.
— Ольга нашлась, — просто говорю я и протягиваю ему листок с номером полевой почты.
Иван Тимофеевич хватается за сердце и садится на табурет. Он несколько раз судорожно глотает воздух и наконец произносит хриплым голосом:
— Жива… дочка…
Наливаю ему из кувшина стакан воды, он выпивает залпом, хватает меня за руку и быстро шепчет:
— А я уже похоронил ее. Знаешь, Андрей, когда я 24‑го у начальника медслужбы фронта узнал, что она 22‑го в Кобрине была, я так и решил: все, нет больше нашей Оли. Оттуда единицы сумели вырваться. Почему, думаю, она, неопытная девчонка, могла оказаться удачливее других? Ты написал уже ей?
— Нет. Я сам узнал об этом только полчаса назад. И сразу—к вам…
— Спасибо, сынок. Сам‑то как?
— Воюю.
— Ясное дело, не на печи лежишь. Хотя что я спрашиваю! Про вас слава уже по всему фронту идет. Слышал я, что вы под Волковыском немцам крупно вложили.
— Было дело.
— Ну, и успешно?
— Маленько есть.
— Что значит “маленько”? Скольких завалил?
— Десять.
— Ого! Выходит, я в тебе не ошибся! Дмитрич! Да оторвись ты от этих карт! Как считаешь, можно за такого орла Ольгу отдать?
Полковник разгибает спину и смотрит на меня ошалевшими, воспаленными глазами.
— Вообще‑то ничего. Только я предпочел бы штурмовика.
— Да ну тебя! Мы кто? Стервятники! А он — сокол! Охотник. Знаешь, скольких фашистских воронов он уже завалил? Целый десяток!
— Да ну? — Полковник смотрит на меня с уважением. — Тогда другой разговор… Постой, Тимофеич. Ты что про Ольгу говорил? Она что, нашлась? Жива?
— Вот он эту весть и принес. Он ее и разыскал. Ну‑ка, давай графинчик‑то. По такому поводу грех не остограммиться!
— Положим, нашел ее не я, а наш комиссар Федоров, а во‑вторых, мне все‑таки еще домой лететь надо, — пытаюсь я отказаться от коньяка.
— Федорову вашему передай от меня отцовское спасибо. А по‑любому, если бы ты не побеспокоился, он бы и знать не знал, что есть на свете Ольга Колышкина. Верно? Мало у вашего комиссара других забот? Так что сто грамм ты все равно заслужил. А если перед таким плевым перелетом боишься за воротник малость принять, то какой же ты ас?
Выпиваю ароматный коньяк, закусываю кусочком сала. Генерал начинает торопить меня:
— А теперь давай лети к себе. Уже темнеет, не успеешь ей написать. Мне все одно некогда, а ты от меня ей привет передай, напиши: жив‑здоров папка и ей того же желает. Иди, да не задерживайся с моими хлопцами, а то не ровен час, действительно коньяк в голову вдарит, улетишь вместо Елизова в Слуцк к немцам. Береги себя, сынок, ради Оли.
Он обнимает меня и подталкивает к двери, совсем как наш комиссар. Уже в дверях слышу, как Иван Тимофеевич говорит своему начштабу:
— Эх, Дмитрич! Дети, дети… Им бы любиться да детей рожать, а им вон что выпало…
Возле моего “Яка” стоит группа летчиков.
— А вон и сам “сохатый” идет! Как ты к нам попал? Заблудился? — спрашивает высокий капитан.
— Пакет привез вашему комдиву.
— Ага! И он за этот пакет тебя коньяком угостил!
— Каким это коньяком?
— Генеральским! И не делай круглые глаза, я еще не разучился по запаху коньяк от водки отличать. Давай, “сохатый”, колись, какую благую весть ты комдиву нашему привез? Может быть, дочка его нашлась?
— Верно. А ты откуда про нее знаешь?
— Эх ты, а еще “сохатый”! Да у нас в дивизии кто с командиром давно служит, все Ольгу знают. Мы еще на “Р‑5” летали, он ее на аэродром привозил. Росла на наших глазах. А ты‑то кем ей будешь?
Задумываюсь на мгновение, как ему сказать?
— Муж, — отвечаю я просто.
Капитан хлопает себя по бедрам.
— Ну, истребители! И здесь обогнали. Говорил я тебе, Толя, сватайся, не тяни… Так и придется теперь холостым воевать. Давно поженились‑то?
— Да недели три всего…
— Не повезло вам. Может, оно и к лучшему, что я холостяком остался. — Взгляд его падает на мой “Як”. — А это что, все твоя работа?
Он показывает на ряд звездочек под кабиной.
— Да нет, — смеюсь я, — это я на страх врагу нарисовал.
Капитан понимающе кивает, он оценил мой юмор.
— И много вас там таких?
— Да почти все.
— Ну, мужики, за прикрытие я спокоен! Слышать о вас слышали, а вот живого аса — “сохатого” — вижу впервые. Спрыснуть бы знакомство, а?
— Извини, друг, в другой раз. Я, как ты верно учуял, уже выпил, а мне еще до дому лететь. Темнеет уже…
— Ну, лети. Еще увидимся. Не на земле, так в воздухе.
Я взлетаю и беру курс на Елизово. Сажусь уже в потемках.
Естественно, написать Ольге в этот день не успеваю. Напишу завтра, с утра, решаю я, укладываясь спать.

Глава 9

И как будто не здесь ты,
Если почерк невесты
Или пишут отец твой и мать…
В.Высоцкий

А наутро немцы начали наступление. Начали они его авиационным налетом.
Нас поднимают по тревоге, и до обеда мы успеваем сделать два вылета на перехват бомбардировщиков. Я сбиваю “Ю‑87”. Может быть, их было и больше, но разобрать в этих свалках что‑либо точно было невозможно. “Безличные” самолеты противника записывались на общий счет полка.
Часа в три дня, едва я успеваю приняться за письмо, нас поднимают сопровождать штурмовиков. Они идут на штурмовку прорвавших нашу оборону танковых клиньев. Впервые вижу работу “Илов” в боевой обстановке. Впечатление жуткое. “Илы” бьют эрэсами, засыпают танки бомбами, поливают огнем из пушек. Внизу все горит и клубится. Появляются “Мессершмиты”, но, завидев нас, уходят, не принимая боя. Когда “Илы” разворачиваются, чтобы идти домой, вижу, как на земле горит около двадцати танков. “Илы” потерь не имеют.
Снова берусь за письмо, но меня с Сергеем вновь поднимают в воздух. Мы с ним идем туда, где только что поработали “Илы”. Надо выяснить, куда повернули танки. Садимся на аэродром уже в сумерках.
Наутро все повторяется. Штурмовка, перехват, разведка, перехват, штурмовка, перехват… Письмо заканчиваю и отправляю только на третий день.
В тот же вечер узнаю, что немцы овладели Старыми Дорогами и Дзержинском и на нашем направлении рвутся на Бобруйск и Осиповичи. Еще три дня изнурительных боев.
Сопровождая штурмовики, мы видим, что на пространстве от Старых Дорог до Осиповичей фактически нет линии фронта. Где‑то вклинились немцы и совершают рейды по нашим тылам. Где‑то наши отставшие на оставленных уже рубежах обороны части наносят удары по тылам прорвавшихся танковых колонн, отрезая их от штабов и тылов.
Бои идут на огромном пространстве. Часто бомбы, которые при нашем появлении в спешке сбрасывают немецкие бомбардировщики, падают на немецкие же войска. А наши летчики, выбросившись с подбитого самолета якобы за линией фронта, возвращаются в полк в течение суток. Поселки, высоты, переправы, станции переходят из рук в руки по несколько раз. То, что утром бомбили, вечером прикрываем, а утром снова штурмуем.
Действие “засланных”, вроде меня, сказывается. В той истории, которая мне известна, все было несколько иначе.
В этой круговерти теряем счет часам и дням. Увеличиваю свой боевой счет еще на один “Мессершмит”. Теперь у меня уже двенадцать.
Как‑то не сразу до меня доходит, что ответ от Ольги пришел необычно быстро. Я уже сидел в кабине, готовый к вылету, когда прибежал дневальный и сунул мне письмо. Не успеваю даже разглядеть, от кого оно, как звучит команда: “Вторая! На взлет!” Сую письмо в планшет и выруливаю на полосу. Только к вечеру, возвращаясь с задания, я вспоминаю о письме. Достаю его из планшета. От Ольги! Впрочем, кто еще мне напишет? Не генерал же Колышкин!
Зарулив на стоянку, выскакиваю из машины и прямо под крылом читаю письмо. Ровные, аккуратные строчки, красивый, понятный почерк, а вот что пишет — непонятно. Видно, очень много пережила она за эти дни и, когда писала, хотела на одном листочке рассказать сразу все, но не получилось.
Я только понял, что из Кобрина они вырвались чудом, буквально на несколько минут опередив немецкие танки. Дальше ехали, нигде подолгу не останавливаясь. Над дорогами постоянно висели “Юнкерсы” и “Мессершмиты”. Ольгин госпиталь включали в состав то одной, то другой дивизии, которые через день‑другой сгорали в огне оборонительных боев.
Ведущий хирург госпиталя, к которому Ольгу назначили ассистентом, на пятый день войны умер от инфаркта прямо у операционного стола. Теперь на весь госпиталь, вместе с ней, три хирурга, а раненых поступает столько, что хирургов надо не три, а тридцать три.
Из Старых Дорог их направили в Бобруйск, а оттуда еще куда‑то. Они только что прибыли, и она пишет письмо, не зная даже, как называется поселок, в котором они остановились. Мое письмо она носила в кармане целый день и восемь раз его перечитала, но ничего из него не поняла. “Тороплюсь, некогда, сейчас привезут раненых. Привет отцу!” Вот и все.
— Ну, как она? — спрашивает Сергей, который уже минут десять стоит возле меня.
Я молча протягиваю ему письмо. Сергей просматривает его и хмыкает:
— Женщина есть женщина. Понять что‑либо трудно. Ясно одно — досталось ей крепко.
С утра снова вылетаем на разведку. Задача: найти выходы для нашей окруженной дивизии. Дивизию я нахожу, но прихожу к выводу, что дивизии этой не выходы из окружения сейчас нужны, а подкрепление. Наши бойцы оседлали три дороги, захватили переправы через Птичь и сейчас “наводят шороху” в тылу у немцев. Если им помочь, то шорох перейдет в грохот. Так я и докладываю.
Сразу же уходим на задание: сопровождаем “Пе‑2” на Слуцк. Возвращаемся к обеду и сразу бежим в столовую, дневальный торопит: “Скорее, вторая! Скорее! Вам снова на задание идти”. Успеваю заметить хитрые глаза Крошкина. Он явно хочет что‑то сказать, но не успевает.
В столовой не вижу комэска. Волков прибегает под конец обеда и торопит нас:
— Скорее, мужики! Времени мало осталось…
Он вываливает гречневую кашу с гуляшом прямо в борщ и быстро хлебает эту смесь, запивая ее компотом. При этом он посматривает на меня и что‑то неодобрительно ворчит с набитым ртом.
— Переведи, — прошу я.
Волков отмахивается, проглатывает остатки, вскакивает и смотрит на часы.
— К машинам! Бегом! — На ходу он бросает мне: — Черт страшный! Угораздило тебя найти эту дивизию. Даже пожрать толком некогда…
На стоянке он опять смотрит на часы и кричит:
— Запускай моторы! “Колышки” уже в воздухе!
Вместе с нами идет первая эскадрилья. Выруливаем и сразу видим, как над нами низко проходят боевые порядки штурмовиков. Их около тридцати, и идут они волна за волной. Как только они проходят, мы взлетаем и занимаем свое место.
Идем мы по тому же маршруту, которым я возвращался с разведки. На земле — большое движение. В сторону Птичи идут фашистские танки и пехота. Видимо, эта окруженная дивизия стала у немцев, как кость в горле, точнее, как заноза в заднице.
Впереди, над переправами, видим самолеты. Это “медведи” ведут бой с “мессерами”. Они прибыли сюда раньше нас, для расчистки воздуха. Обгоняем штурмовиков и с “горки” заходим в атаку. Немцы при нашем появлении рвут когти на форсаже, не пытаясь даже обороняться. “ЛаГГи”, сделав свое дело, уходят домой, а мы, рассредоточившись для прикрытия, наблюдаем работу “колышков”.
Плацдарм на левом берегу Птичи атакуют не меньше двух танковых полков. Фашисты уже развернулись в боевые порядки и предвкушают легкую победу. Еще бы! Им сейчас противостоят всего две противотанковые батареи. “Илы” разворачиваются для атаки и заходят вдоль боевой линии немецких танков. “Эрэсы”, бомбы, снаряды творят свое огненное дело, а вниз пикируют все новые и новые тройки “Илов”.
— “Сохатые”! Внимание! К нам идут гости!
Наша эскадрилья ближе всех к “мессерам”, атакующим “колышков”. В пикировании набираем скорость и стремительно атакуем непрошеных гостей, отжимая их наверх. А оттуда их уже атакует первая эскадрилья.
“Мессеры” отваливают и перестраиваются для новой атаки. Почему‑то они не торопятся выйти из боя, а, наоборот, стремятся навязать нам его.
— Отжимаем их наверх! — слышу команду Волкова. — Там их должны ждать “тигры”.
Отражаем атаку и, перестроившись, одновременным ударом двух эскадрилий гоним немцев наверх. Они охотно уходят на высоту, полагая, что мы сейчас полезем за ними, а мы остаемся на пяти тысячах и наблюдаем, как на “мессеров” сверху обрушиваются “МиГи”.
— “Сохатые”! “Колышки” работу закончили, идем домой.
Мы не сбили ни одного “мессера”, но и сами никого не потеряли, а самое главное, не потеряли ни одного штурмовика. Навстречу нам попадается эскадрилья “ЛаГГов”, за ними идут новые волны штурмовиков, а над ними — еще одна эскадрилья “медведей”. Видимо, командование всерьез решило помочь смелым и инициативным ребятам, что крушат тылы у немцев, забыв, что сами находятся в окружении.
На стоянке Крошкин, выслушав мое “замечаний нет”, говорит, хитро улыбнувшись:
— А я знаю, командор, откуда ты письмо получил.
Я, не врубившись, говорю:
— Бог мой, все второй день знают, а ты только узнал. От Ольги!
— У тебя, Андрей, в школе с грамматикой, наверное, нелады были.
— С чего ты взял?
— Я сказал не “от кого”, а “откуда”. Почувствовал разницу? — спрашивает он, открывая горловины баков.
Вот теперь до меня доходит.
— И откуда же?
— Из Больших Журавлей!
Я сажусь на траву, где стоял, и закуриваю. Это же в двух километрах отсюда! Мы до войны “жили” в Малых Журавлях, а в Больших жили “тигры” из 130‑го. Теперь понятно, почему ответ пришел так быстро.
— Как ты узнал?
— Гаси папиросу, командор, заправщик едет. А узнал сегодня утром, когда с нашим “помощником смерти” ездил туда медикаменты и спирт получать. Там теперь госпиталь фронтового подчинения…
— Ну а про Ольгу‑то ты как узнал? Ты же ее в лицо не знаешь!
— А зачем знать? Ты говорил, что она — дочь комдива штурмовиков. А комдив у них — генерал Колышкин. Так вот, утром мы у них, то есть у медиков, получаем припасы, а какой‑то длинный как жердь военврач второго ранга стоит под окном и орет во всю глотку: “Колышкина! Ольга! Вставай, так твою растак! Я тебе завтрак в постель подавать не собираюсь, не рассчитывай! Опоздаешь в столовую, сам все съем!” Вряд ли на одном фронте могут быть два военврача с одинаковыми именами и фамилиями.
— Хм! Это, конечно, маловероятно. А ты видел ее?
— Увы, нет. Этот длинный ее не дождался, пошел в столовую один, да и нам сидеть там нельзя было. Ты вот‑вот должен был вернуться.
— Надо бы туда смотаться.
— Сегодня не выйдет, — сокрушенно говорит Иван.
— Почему?
— Забыл? Наша эскадрилья сегодня — ночная.
— В самом деле, из головы вон.
— Ну, потерпи, дольше терпел. Ох уж мне эти влюбленные…
На КП шумно. Лосев читает какие‑то листки, которые ему дал майор Жучков, поднимает руку, успокаивая нас, и говорит:
— Поздравляю, орлы! Первая встреча с “Нибелунгами” — в нашу пользу. Знаете, с кем вы сегодня дело имели? С теми самыми “Нибелунгами”, которые, как вам комиссар рассказывал, полк английских асов расколошматили. Теперь Геринг их против нас бросил. Хотели и нас сожрать, да зубы обломали!
— Теперь понятно, — говорю я, — почему они так настырно лезли. Непонятно только, почему счет‑то в нашу пользу? Скорее — ничья.
— Я говорю обо всей дивизии. Вы их наверх загнали, а там их “МиГи” приложили. Сбили троих, двое из них упали в расположении окруженной дивизии, оттуда и сведения.
— А у “медведей” как с ними дела? — интересуется Волков.
— “Медведи” с ними не встретились. У них там вообще небо чистое было.
В полночь нас поднимают на перехват “Хейнкелей”, летящих на Могилев. При нашем появлении ведущий “Хейнкелей” резко идет вверх, увлекая за собой всю группу.
— Спокойно, “сохатые”, не дергаться, — слышу команду Волкова, — сейчас их там “тигры” терзать начнут, готовьтесь подбирать огрызки.
Но огрызков нам не достается. Один за другим яркими факелами пролетают вниз три “Хейнкеля”. Спустя какое‑то время далеко на западе вспыхивают в небе еще два костра и несутся вниз.
— Все. Идем домой. Ну, “тигры”, всех слопали и нам на рога поддеть никого не оставили.

Глава 10

Все лето кровь не сохла на руках.
С утра рубили, резали, сшивали.
Не сняв сапог, на куцых тюфяках
Дремали два часа, и то едва ли.
К. Симонов

С утра снова идем в район, где приковала к себе силы немцев 39‑я дивизия.
Мы знаем, что дивизия постоянно пополняется выходящими на нее из окружения частями. Эти части отыскиваем и нацеливаем на 39‑ю дивизию мы и другие летчики, постоянно летающие на разведку. Но известно нам и то, что в дивизии постоянная нехватка боеприпасов, горючего, продовольствия. К обеду на наш аэродром садится десяток “Ли‑2”. Теперь наша задача сопровождать их в 39‑ю со всем необходимым и на обратном пути — с ранеными. Раненых тут же увозят в Большие Журавли.
Над районом, где дерется дивизия, чуть ли не постоянно идет воздушный бой. Судя по тому, какие силы приковала к себе 39‑я и как мы ее поддерживаем, ее действия явно мешают развитию наступления немцев на Минск и Бобруйск.
Мы вылетаем по пять‑шесть раз в день. Такую нагрузку трудно выдержать и опытным летчикам, а молодые заметно сдают.
Раза три‑четыре встречаемся в воздухе с “Нибелунгами”.
Их легко отличить: на хвостовом оперении у них вместо свастики — золотая корона. Встречи эти, как правило, скоротечны и не приносят результатов. Но в конце концов и наша эскадрилья открывает счет этих стычек. Счет, правда, не в нашу пользу. После одной из атак “Нибелунгов” мы теряем лейтенанта Петрова, из недавнего пополнения.
Вообще, заметно, что эти “Нибелунги” — не чета всем тем немецким пилотам, с которыми мы встречались до сих пор. Их первая неудача в бою с нашей дивизией объяснялась тем, что они не знали о нашем строе “бутерброда” и попались в ловушку. Больше они так дешево не покупаются. Если обстановка заставляет их уйти на высоту, они уходят всегда на запад. А чаще всего отрываются со снижением, прижимаются к земле.
Атакуют они всегда дерзко, стремительно, с выгодной позиции. Но если первая же атака результата не приносит, второго захода они не делают, а тут же уходят. Если мы атакуем их, они умело уходят из‑под огня и на высоких скоростях покидают поле боя. Все это похоже на взаимное прощупывание. Чувствуется, что решительные схватки с “Нибелунгами” ждут нас впереди.
Так проходит несколько дней. О том, чтобы вырваться в Большие Журавли, не может быть и речи. Вечером, после разборки полетов, добираюсь до своей палатки, падаю и засыпаю как убитый. Нередко в столовой можно видеть летчика, который, приняв свои сто грамм, засыпает, не кончив ужина, прямо за столом. Утешает только одно. От Федорова узнаем, что другие дивизии работают примерно в таком же ритме, но им еще хуже, у них большие потери. Но все равно, нагрузка на нас падает колоссальная.
Первой не выдерживает техника. В полете глохнет мотор “Яка” третьей эскадрильи. Хорошо, что это происходит уже на подходе домой. Летчик благополучно сел на аэродром. Хуже закончилась история с мотором в первой эскадрилье. Он отрубился над “пятачком”. Летчик изо всех сил тянул машину, но явно не мог дотащить ее до аэродрома, высоты не хватало. А куда садиться? Внизу все перемешалось. Боевые порядки, наши и немецкие, напоминают слоеный пирог. Летчику повезло, но не повезло самолету. Он сел в расположении пехотной дивизии, которая уже получила приказ оставить занимаемые рубежи. “Як” пришлось взорвать.
Когда у “медведей” на взлете тоже отказал мотор и “ЛаГГ” рухнул на стоянку, повредив при этом еще одну машину, дивизионное начальство поняло, что предел выносливости людей превысил предел выносливости техники. Вернувшись из очередного полета в пятнадцать с чем‑то, я заруливаю на стоянку. Крошкин показывает мне: “Подальше под деревья”. Едва я глушу мотор, как техник принимается его “раздевать”.
— В чем дело, Иван? У меня замечаний нет.
— У тебя нет, а инженер дивизии приказал сделать всем истребителям полка, кроме дежурной эскадрильи, к утру полную профилактику. Шутка ли, с мая месяца без регламентных работ…
— Так ведь война!
— Война войной, а регламент нарушать нельзя. Иди, Андрей, иди, не мешай. Сегодня полетов больше не будет. Лучше отпросись у командира да сгоняй в Большие Журавли. А то долбанешься с неисправным мотором и не увидишь больше своей зазнобы.
Я смущаюсь. Мой техник больше думает обо мне и Ольге, чем я сам. Минуту назад мысль о том, что можно воспользоваться паузой в полетах, мне и в голову не приходила. Иду в штаб. После разбора полетов и постановки задачи на завтра подхожу к Лосеву.
— Товарищ подполковник, разрешите отлучиться до ночи?
— Куда это ты собрался? — спрашивает Лосев, не отрываясь от карты.
— В Большие Журавли…
— Заболел, что ли? Так смотри, там ведь сплошные хирурги. Отхрулят что‑нибудь, как летать будешь?
Я не успеваю ответить, как в разговор вступает комиссар:
— У него, командир, болезнь другого рода. Хирургическим путем не лечится. Только личным контактом. Пусть идет, я тебе все объясню.
— Не надо объяснять! — Лосев смотрит на меня, и глаза его смеются. — Иди, старшой, но в четыре тридцать как штык. Иначе — дезертирство.
— Этого можно было и не говорить.
— На всякий случай. И вот еще что. Здесь хоть и недалеко, но по дороге осматривайся, мало ли чего.
— Понял, товарищ подполковник. Разрешите идти?
— Беги, Ромео.
В палатке сбрасываю комбинезон, бреюсь, чищу сапоги. Долго, чертыхаясь, ищу пилотку. За этим занятием меня застает Сергей.
— Куда это ты прифрантился? Можешь не отвечать, и так знаю. Передай горячий привет от старого друга и от Веры.
— Что хоть она пишет? Как там, в Николаеве?
— Бомбят, — коротко отвечает Сергей.
Я нахожу наконец пилотку. Сергей водружает ее мне на голову, поправляет и критически осматривает меня со всех сторон.
— Видно сокола по полету, добра молодца — по соплям! Платок‑то носовой хоть имеешь? Вроде все в порядке, только чего‑то не хватает… Где твой “ТТ”? Мать твою! Ты в Москве или на фронте?
Сергей достает из нагрудного кармана моего комбинезона пистолет и запасной магазин. Я укладываю их в кобуру и поправляю ее.
— Вот, теперь все. Дуй! — Сергей вздыхает.
Его можно понять. Нам с Ольгой, можно сказать, повезло: один шанс на тысячу. Его же с Верой война разметала далеко и надолго.
Пока иду до Больших Журавлей, в голову мне приходит мысль, что я совершенно забыл, для чего я здесь. Война, повседневная, тяжелая, на грани физического и морального истощения, работа, переживания за Ольгу вытеснили все остальное. Впрочем, все идет как надо. До того единственного боя, ради которого и затеяна вся эта история со мной, еще больше двух месяцев. За это время я должен втянуться настолько, чтобы вполне выдержать бой одному против десятки. Прикидываю, сколько бы я сейчас смог продержаться против десяти “мессеров”, пусть даже не “Нибелунгов”… Получается, что те, кто послал меня сюда так рано, кругом правы. Я сейчас просто не удержу возле себя эту десятку. Пять сожрут меня, а остальные догонят и расправятся с Сергеем. Так что будем набираться опыта.
В Больших Журавлях все дома заняты под госпиталь. Поначалу я теряюсь: где же искать Ольгу? Потом вспоминаю, что она — хирург. Значит, надо искать операционную, там мне скажут, где ее найти. Операционная разместилась в здании сельсовета. Над крышей соседствуют два флага: красный с серпом и молотом и белый с красным крестом. На крыльце стоит довольно странная и весьма колоритная фигура.
Тощий и длинный как столб мужик неопределенного возраста, в белых полотняных брюках и такой же куртке почти до колен, с засученными выше локтей рукавами. Жилистые волосатые руки с длинными пальцами подняты на уровень плеч, ладонями вперед. Он словно собирается сдаваться и раздумывает: стоит это делать или нет. На голову плотно, по самые брови, натянута белая шапочка, на грудь свисает марлевая маска. Маска, шапочка, брюки и особенно куртка обрызганы чем‑то красным. Я догадываюсь: кровь. В зубах у странной личности дымится папироса. Серые глаза из‑под рыжих бровей внимательно меня разглядывают.
— Кого разыскиваем, старшой? — скрипит личность сквозь зубы, не вынимая папиросы изо рта. — У нас здесь летчиков вроде нет.
— Старший лейтенант Злобин. С кем имею честь?
Личность поводит своим длинным, буратинообразным носом в сторону стоящего рядом пожилого санитара и что‑то мычит. К моему удивлению, санитар услужливо вынимает папиросу из его зубов и держит ее наготове.
— Военврач второго ранга Гучкин, — представляется личность, не меняя позы, держа руки в прежнем положении: чи щас сдаться, чи погодить трошки.
— Что привело вас, товарищ старший лейтенант, в нашу обитель скорби? Товарища ищете? Как фамилия? Какой части? А вообще‑то точнее вам скажут в канцелярии, второй дом направо. Я всех вряд ли упомню. Знаете, сколько за день раненых проходит!
Он снова кивает носом, и санитар вставляет ему в зубы папиросу.
— Вообще‑то мне нужен не раненый, а военврач третьего ранга Колышкина.
Гучкин так резко открывает свою пасть, обнажая лошадиные зубы, что папироса выпадает изо рта. Санитар подхватывает ее на лету и укоризненно качает головой.
— Вас интересует Колышкина? Ольга Ивановна?
— Так точно.
— Ну, ты даешь, старшой! Откуда ты взялся?
Я беру официальный тон:
— 129‑й истребительный полк.
— А! Сосед. Мы с вами как у Христа за пазухой. Пока вы здесь, ни одна бомба сюда не упадет. Верно?
— Верно, не дадим. Так где я могу видеть Колышкину?
— Не вовремя ты пришел, старшой. Оперирует она. И еще долго будет оперировать.
— А когда освободится?
— Трудно сказать. Вчера закончили в четыре утра, позавчера — в три. Транспорт с ранеными только два часа назад пришел. Так что придется повозиться.
— А почему она оперирует, а вы курите? Почему не наоборот?
— А ты, старший, лют! Интересно знать, ты сам как, все двадцать четыре часа в воздухе проводишь или иногда, по нужде сходить, на землю спускаешься?
— Иногда спускаюсь.
— Вот видишь. А нам порой по нужде сбегать некогда бывает. Люди‑то на столах лежат живые, помереть могут, а другие в очереди ждут, и всем больно до невозможности. Иваныч, — обращается он к санитару, — дай‑ка я докурю, а сам посмотри, когда Ольга Ивановна с очередным закончит. Если скоро, скажи, что ее здесь командир дожидается, а если нет, не отвлекай, я сам ей скажу.
Санитар сует Гучкину папиросу в зубы и уходит.
— А что это вы так интересно курите?
— Руки должны быть чистыми. — Он выплевывает окурок и добавляет: — Идеально. Мы же ими в живом теле копаемся. После каждой операции моем и дезинфицируем.
— А, — догадываюсь я, — поэтому вы их так странно держите, словно сдаваться собрались.
— Или задушить кого‑либо, — смеется Гучкин. — А ты, старшой, что за интерес до Ольги Колышкиной имеешь? Если не секрет, конечно.
— Никакого секрета. Она — моя жена.
Гучкин сокрушенно качает головой.
— А вот врать‑то не надо. Она же не замужем.
— Тебя как зовут?
— Константин Владимирович.
— Ты, Костя, хорошо сказал, что сейчас по нужде некогда сбегать. Ты в мирное время по сколько операций в день делал?
— Самое большее — две. Только к чему ты это?
— А к тому, что в мирное время я тоже делал по одному, самое большее по два вылета в день. А сейчас по пять, по шесть. Но мирное‑то время кончилось. Другой отсчет пошел. Если мы с ней не успели в загсе штамп поставить до 22 июня, то теперь это дело может несколько затянуться. Но для нас с ней это не имеет значения.
Гучкин хочет что‑то сказать, но я его опережаю:
— Погоди, за нравственность ее можешь не переживать. За четыре дня до войны мы с ней получили от ее родителей благословение. Это она и сама тебе скажет, а ей не поверишь, у отца спроси.
Из дверей выходит санитар и докладывает:
— Ольга Ивановна уже зашивает. Через пару минут выйдет, — и добавляет, подмигнув: — Злая — жуть!
— С чего это? — спрашивает Гучкин. — А, она решила, что опять этот командир артдивизиона за своего наводчика ругаться приехал.
Гучкин грустно улыбается и поясняет:
— Пять дней назад к ней на стол попал наводчик из противотанкового дивизиона. Лично комдив его привез, сам ему первую помощь оказывал. Только вот ногу жгутом он зря перетянул да еще за весь день не ослабил его ни разу… Короче, гангрена у парня началась. Пришлось ногу ампутировать. Так тот майор уже три раза приезжал выяснять отношения. Напьется и приезжает. Два раза я ему морду бил, а последний раз предупредил, что, если он еще раз здесь появится, в штаб армии рапорт напишу.
— Сколько это будет продолжаться!? — слышу я злой, но до невозможности родной голос. — Константин Владимирович, дайте я сама с ним поговорю! Загубил, кретин, ногу парню и пытается вину на нас…
Ольга стремительно выходит на крыльцо, она в гневе, глаза мечут искры, а руки, которые она держит так же у плеч, ладонями вперед, готовы вцепиться кому‑то в горло. На ней такая же, некогда белая, а ныне забрызганная кровью униформа. Увидев меня, она столбенеет и лишается дара речи. Гучкин с любопытством смотрит на нее. Наконец Ольга приходит в себя.
— Андрей! — визжит она и, прыгнув с крыльца, повисает на мне.
— Ольга! — трагическим голосом кричит Гучкин. — Руки!
— Константин Владимирович! — кричат из операционной. — Раненый готов!
— Бегу! Ольга, десять минут!
Она оборачивается к нему.
— Я помню, Костя, — и снова припадает ко мне. Я даже не знаю, что сказать. Так долго ждать этой встречи и не знать, что сказать! Говорю первое, что приходит в голову:
— Почему только десять?
— Это норматив, — шепчет Ольга. — За это время санитары снимают раненого со стола, фельдшеры укладывают и готовят к операции другого, а мы можем передохнуть: покурить, попить, перекусить, в туалет сбегать…
— У нас перерывы побольше: от часа до двух.
— Как ты там?
— Воюю. Сережка тоже воюет, привет тебе от себя и от Веры передает.
— Да что это я ерунду всякую спрашиваю! Главное, что ты живой!
Ольга целует меня и снова прижимается к моей груди.
— Когда ты должен возвращаться?
— Первый вылет — в четыре тридцать. Я дождусь тебя.
— Не дождешься, милый. Раньше четырех мы сегодня не управимся.
— Так много работы?
— Видишь вон тот барак? Там раненые в два яруса лежат. Всех надо обработать.
Смотрю на длинный серый барак, и мне становится не по себе.
— А далеко ваш аэродром?
— Рядом. Километра два по этой дороге.
— Так это вы каждое утро спать мешаете, проноситесь над поселком с таким ревом.
— Теперь буду летать потише и другим скажу, чтобы не шумели. Ведь я не знал, что мы тебе отдыхать мешаем.
Ольга смеется:
— Ты все такой же.
— А почему я должен был измениться?
— Война все‑таки…
— Как сказал сегодня мой техник: война войной, а регламент — по распорядку. Нам бы с тобой тоже регламент выработать. А то мы в противофазе. Я днем летаю, а ты ночью оперируешь.
— Не беда, Андрюша. Главное, мы оба живы, а два живых человека что‑нибудь придумают, если очень захотят.
— Ольга Ивановна! — кричит кто‑то. — Раненый готов!
— Бегу!
Ольга чмокает меня на прощание и убегает.
— Я буду ждать! — кричу я ей вслед.
Она даже не оборачивается. Делать нечего, у каждого своя война. Присаживаюсь на крыльцо и закуриваю.
— Разрешите огоньку, товарищ старший лейтенант?
Рядом присаживается пожилой санитар. Он прикуривает самокрутку, затягивается пару раз и разглядывает мои петлицы и орден.
— Летчик?
Я киваю.
— Летчики к нам редко попадают, — вздыхает он, словно с сожалением. — Все больше пехота, артиллеристы да еще танкисты. Видно, у вас побезопаснее работа.
— Это как сказать, — усмехаюсь я. — Во‑первых, нас все‑таки поменьше, чем пехоты…
— Это верно, — соглашается санитар.
— А во‑вторых, если ранят легко, к вам не везут, своя санчасть есть, а если тяжело, тут уж гудеть вместе с машиной до самой земли, а тогда и оперировать не надо, ни один хирург не поможет.
— И это верно, — охотно соглашается санитар.
Мы какое‑то время молчим и курим. Санитар снова начинает разговор:
— Ольга Ивановна — девушка хорошая, самостоятельная. Главное, серьезная и добрая. Когда Виктор Степанович прямо у стола упал, она даже не ойкнула, а сразу перехватила операцию и все до конца доделала. Константин Владимирович все потом удивлялся. Он, говорит, обязательно бы растерялся. А она раненого зашила, а потом села на пол и разревелась. Я сам ей слезы и нос утирал.
— Вы давно вместе?
— Да с самого начала. Она к нам 20‑го числа приехала, а 22‑го все и началось.
— Досталось вам. Тяжело пришлось?
— И не спрашивайте… Такими добрыми словами вас, летунов, поминали, что и повторить неудобно. Но ведь от души! Почитай, от Кобрина до Бобруйска немцы над дорогой постоянно висели. Бомбят и стреляют, стреляют и бомбят. Десять минут едешь, полчаса в кювете лежишь. И все “лаптежники” да “мессеры”. За все время считаное число раз наших соколов только и видели. Да и то…
Санитар безнадежно машет рукой. Что мне ему сказать? Что в первый же день мы разбили армаду, шедшую на Могилев, Оршу и Минск? Что несколько дней, не просыхая, вели бои за коридор, по которому из окружения вышли две армии? Зачем ему это? Их несколько суток подряд долбили с воздуха, и никто не пришел им на помощь. У меня своя правда, у него — своя, и оба мы правы.
— Тебя как зовут, отец?
— Андрей Иванович.
— Тезки, значит. Я тебе, Андрей Иванович, вот что на это скажу. Тех, кто вашу дорогу должен был от немцев с воздуха прикрыть, в то время, может быть, и в живых‑то не было уже. Приграничные аэродромы фашисты в первый же час раздолбили, а те, что уцелели, дрались один против десяти и тоже головы сложили. Так что “добрыми словами” вы покойников поминали.
— Да, — задумчиво говорит Андрей Иванович, — нехорошо получается. А как же это вышло, тезка, почему так получилось?
— Да все просто. Ударили они первыми, а кто первым начал, у того всегда преимущество. Но вот видишь, остановили их, пусть ненадолго, но остановили. Застряли они под Минском, а при ином раскладе могли бы уже и к Смоленску подходить.
— Говоришь, ненадолго остановили? Это что ж, и дальше отступать будем?
— Придется. Силы пока не равны. Слишком много мы потеряли в первые дни. Самолетов не хватает: мы по пять, по шесть вылетов в день делаем, еще и ночь прихватываем, а все одно не успеваем. Танков новых мало, а старые “БТ” против их “Т‑IV” не тянут. Противотанковой артиллерии не хватает. Вот они и прут, пользуются моментом.
— И долго мы еще так пятиться будем?
— Не знаю. Знаю одно: война кончится в Берлине.
— Верно говоришь. Не по зубам Гитлер кусок схватил, подавится и захрипит.
Наш разговор прерывает Ольга. Она присаживается рядом и кладет голову мне на плечо. Я обнимаю ее, но она отстраняется.
— Испачкаешься, Андрюша, я вся в крови.
Она принюхивается.
— Наодеколонился, а все равно бензином от тебя пахнет и порохом.
— От тебя тоже пахнет чем‑то непонятным.
— Кровью и карболкой.
— Войной от вас обоих пахнет, — поправляет Андрей Иванович.
Через несколько минут Ольгу снова зовут в операционную. Она опять чмокает меня и убегает.
— Молодец девочка, — говорит ей вслед Андрей Иванович, — работает без году неделя, а оперирует так, словно всю жизнь этим занималась. Константин Владимирович только диву дается.
— Чему это я диву даюсь? — раздается голос Гучкина.
— Я про Ольгу Ивановну, как она оперирует.
— Грамотный хирург, опыта ей набраться, и цены не будет, — коротко хвалит Ольгу Гучкин. — Давай, Андрей Иванович, закурим.
Санитар прикуривает папиросу и вставляет Гучкину в зубы. Тот затягивается пару раз и говорит мне:
— Шел бы ты к себе, старшой. Раньше четырех мы не управимся, и Ольга к тому времени будет, мягко говоря, никакая. Да и тебе с рассветом наверняка в бой идти. Долго ли до беды. А отпустить я ее, при всем к вам обоим расположении, никак не могу. Раненые ждать не могут. Увиделись, и хорошо. А так, что зря друг друга травить. Пошлет вам бог нелетную погоду или к нам раненых не завезут, обязательно дам тебе знать.
Гучкин прав, и я даже не хочу возражать.
— Сейчас она закончит, попрощаюсь и пойду.
— Ни пуха ни пера тебе, старшой. Всегда рад буду тебя видеть, только не в качестве пациента. Не сердись.
— Не буду.
Санитар уходит вместе с Гучкиным, и я остаюсь один. На этот раз Ольги нет долго. На крыльцо выходит еще один хирург, курит, как и Гучкин, с помощью санитара и с любопытством на меня поглядывает, вопросами, впрочем, не донимает.
Я успеваю выкурить три папиросы, когда наконец выходит Ольга. Обнимаю ее за плечи и говорю:
— Я, пожалуй, пойду, не буду тебя отвлекать. Работы у тебя невпроворот. Это не свидание, а одно расстройство получается. Найдем время, встретимся без суеты.
— Правильно, Андрюша, я сама сейчас хотела тебе это предложить. Передай привет Сереже. И береги себя.
— Интересно, — усмехаюсь я, — как ты себе это представляешь?
Ольга безнадежно машет рукой.
— Ну, не подставляйся им, будь всегда сильнее их…. Ну, ты понял.
— Понял.
Мы целуемся, и Ольга убегает в операционную. Я снова закуриваю и выхожу на дорогу к аэродрому. Да, свидание получилось неудачным. Что ж, на то она и война, чтобы вмешиваться в нормальную человеческую жизнь и ломать её. К аэродрому подхожу уже в полной темноте. Из‑за деревьев появляется часовой.
— Это вы, товарищ старший лейтенант? Вас поздравить следует.
— Это с чем же?
— Орденом вас наградили, Красного Знамени! Майор Жучков сегодня приказ получил, а завтра комдив прилетит, вручать будет.
— Это неплохо! Спасибо за весть.
Эскадрилья уже спит. “Яки” стоят, готовые к завтрашней работе. Забираюсь в палатку, и мне снится Ольга, то в своем зеленом купальнике, то совсем без него.

Глава 10

На войне себя забудь,
Помни честь, однако,
Рвись до дела грудь на грудь.
Драка — значит драка.
А.Твардовский

Утром я сравниваю счет нашей эскадрильи с “Нибелунгами”.
Мы с Сергеем сопровождаем на “пятачок” “Ли‑2”. Убедившись, что он нормально сел, разворачиваемся и идем домой. Когда до аэродрома остается минут пятнадцать полета, я слышу вызов с наземного пункта наведения:
— “Сохатый‑27”! Я — “Обзор‑4”. Укажите ваше место!
— “Обзор‑4”! Я — “Сохатый‑27”, нахожусь в квадрате 14‑И.
— “Сохатый‑27”! В вашем квадрате шесть “мессеров” треплют четверку “ишачков”. Помогите!
— Понял, “Обзор‑4”, иду!
Набираем высоту и осматриваемся.
— Вон они, Андрей! Слева! — слышу голос Сергея.
Шестерка немцев долбит со всех сторон маленьких тупорылых “ишачков”. Те отчаянно крутятся, уходя из‑под огня, и огрызаются из последних сил.
— Ну, хулиганы! На маленьких насели. Сергей! Атакуем ближайшую пару. Я бью ведущего, ты бери ведомого.
— Понял. Пошли!
У нас запас высоты метров триста. Увлеченные боем, предвкушающие легкую победу, немецкие летчики не замечают нас. Это дорого им обходится.
Бью почти в упор. “Мессер” несколько секунд летит прежним курсом, потом из‑под фюзеляжа валит густой дым, выбивается пламя, и он проваливается вниз. Успеваю заметить золотую корону на хвосте. “Нибелунг”!
Я подошел слишком близко, и ведомый успевает меня заметить. Он пытается помешать мне, но, атакованный Сергеем, шарахается в сторону и уходит из‑под огня.
Остальных “Нибелунгов” как ветром сдуло. Оставшись впятером против шести, среди которых еще и две “Молнии”, они быстро теряют боевой пыл. Я не преследую их. “Ишачкам” за нами не угнаться, а драться вдвоем против пяти “Нибелунгов” мне тоже что‑то не хочется.
Подхожу поближе к “ишачкам”. Да, досталось им основательно, как еще в воздухе держатся? У ведущего — рваные пробоины в плоскостях и хвостовом оперении. Видимо, снаряды “мессеров” не раз находили свою цель. У других вид не лучше.
Бросать их нельзя, они станут легкой добычей. Покачиваю крыльями и сигналю ведущему рукой: “Следуй за мной!” Он согласно кивает и пристраивается к нам. Остальные “ишачки” идут за нами.
Зарулив на стоянку и заглушив мотор, говорю Крошкину:
— Рисуй еще одного. Только рисуй не звездочку, а желтую корону.
— Завалил? — радостно спрашивает Иван.
— Угу. Даже чирикнуть не успел.
От приземлившегося “ишачка” ко мне идет коренастый летчик.
— Майор Власенко, командир второй эскадрильи 32‑го истребительного полка, — представляется он.
— Старший лейтенант Злобин, командир звена 129‑го истребительного.
— Ну, спасибо, старшой! От души! Если бы не ваша помощь, гореть бы нам сейчас всем четверым на берегах Березины. Главное, что обидно, в первом же вылете попались. Только вчера из‑под Мурома перелетели. Хорошо еще до аэродрома нас довел, а то они нас так закружили, что я всякую ориентировку потерял. Местность‑то еще не изучил.
— Да, вляпались вы капитально. Эти бы вас не отпустили.
— Что это за звери такие были? Я вроде тоже не цыпленок, но эти волки мне оказались не по зубам.
— “Нибелунги”. Спецэскадра СС. В прошлом году они разбили в дым полк английских асов. Теперь вот их против нас бросили. Но они и другими не брезгуют.
— А вы что за звери?
Майор подходит к “Яку” и дивится.
— Ничего себе! И молнии, и лось! Ребятки, гляньте, куда мы попали! — говорит он своим летчикам.
Он заходит с другой стороны, где Иван пририсовывает к ряду звездочек желтую корону, и раскрывает от удивления рот.
— Старшой, это все ты нащелкал?
— Нет, они сами при виде меня попадали, — смеюсь я.
— Гляньте‑ка, ребятки, — говорит майор. — Кто там болтал, что немецкие летчики непобедимые, что драться с ними невозможно? Вот! Наглядный пример: умеючи и ведьму бьют. Еще месяца не прошло, а он уже тринадцатого свалил. Вот как воевать надо!
Он смотрит на машину Сергея, и глаза у него округляются. Переводит взгляд на другие “Яки” и качает головой.
— Батюшки‑светы! Куда же мы попали? Старшой, объясни мне, неразумному, что вы за звери такие?
— 44‑я истребительная дивизия полковника Строева, — коротко отвечаю я.
— Понятно, что ничего не понятно, — качает головой майор Власенко. — Ясно одно: вы здесь не лыком шиты. Не то, что мои птенчики. У меня почти все — вчерашние курсанты, да и техника не чета вашей. Моторы на “ишачках” новые, да что толку: вооружение не заменили. Четыре ШКАССа! Что ими против “мессеров” сделаешь?
Теперь уже моя очередь качать головой.
— Конечно, без пушек и тяжелых пулеметов много не навоюешь.
— Вот я и говорю. На убой нас сюда прислали. Еще одна такая встреча с этими “Нибелунгами”, и… даже я ничего не смогу сделать. Не будешь же всякий раз вас на помощь звать.
— Это ты брось, майор! Скажешь тоже — “на убой”. Ты хоть при них свои эмоции сдерживай, — киваю я на молодых летчиков.
— Ты, конечно, прав, старшой, погорячился я. Но ведь обидно до зеленых соплей! Когда моторы меняли, могли вместо этих трещоток пушки или БС поставить?
— Могли, да, видно, кто‑то или спешил шибко, или думал о чем‑то другом.
— Вот его бы и посадить в “ишачка” да бросить против “мессеров”!
— Ладно, майор. Пошли с ребятами в штаб. Вас покормить надо, самолеты ваши подлатать и заправить. Судя по всему, работы здесь — на весь день, а тебя уже в твоем полку, наверное, погибшим на боевом посту считают.
Через час над аэродромом появляется пара “ЛаГГов”. В отличие от истребителей 128‑го, на “ЛаГГе” Строева нет зверей, только молнии.
— А, гости! — кивает в сторону “ишачков” Строев и здоровается с майором Власенко. — Что, Семен Игнатьевич, проклинаешь начальство, что ко мне тебя не отпустило? Командовал бы сейчас моими орлами.
— Василий Петрович, а кто с ними работать будет? — кивает Власенко на молодых ребят. — Их ведь тоже учить надо, а кому, кроме нас?
— Верно говоришь. В Испании мы с тобой чуть постарше их были, помню, как доставалось.
— Такое разве забудешь!
— Ну а теперь посмотри, какими бойцами я командую. Целый портфель орденов и медалей привез. Грищенко! Тащи сюда баул! — кричит полковник своему ведомому. — А ты, Лосев, строй полк. Пусть твои ребята в следующий полет с наградами идут. Они им и сердце согреют, и дух поднимут.
Наград действительно много. Практически все в полку получили орден или медаль. Сергей, как и я, получил Красное Знамя, а Крошкин — Красную Звезду.
Вручая мне орден, комдив не упускает случая поддеть:
— Ордена мне для тебя не жалко, носи с честью, заслужил и, верю, еще не один заслужишь. А вот на шпалу не рассчитывай, я твои честолюбивые замашки хорошо помню!
И снова начинается боевая работа. Нашу и первую эскадрильи выделяют для сопровождения транспортов на “пятачок” и обратно. Туда “Ли‑2” везут горючее, боеприпасы, продукты, людей. Обратно — раненых. Такие же мосты действуют с аэродромов 128‑го и 130‑го полков.
Летаем три, иногда четыре раза в день. Полетная нагрузка поменьше, зато моральная — на износ. При сопровождении постоянно находишься в напряжении. Тихоходный, тяжело груженный “Ли‑2” — желанная добыча для “мессеров”.
Самыми тягостными были возвращения транспортников с “пятачка”. На аэродроме их уже ждали машины и подводы. “Ли‑2” загружались ранеными сверх всяких пределов грузоподъемности. Если бы летчикам дали волю, они грузили бы их штабелями. Один командир чуть не угодил под трибунал, когда оставил на “пятачке” весь экипаж и вместо них взял раненых.
Как правило, на посадку мы заходим со стороны Больших Журавлей. Пролетая с “Ли‑2” над селом, я всякий раз думаю: “Опять Ольге работу до утра везем”.
Однажды мы доставили очередной транспорт с ранеными. Я стою рядом с “Ли‑2” и беседую о чем‑то с Волковым. Из самолета выгружают носилки с теми, кто еще сегодня утром дрался на “пятачке” с немцами.
Внезапно мне показалось, что меня окликают: “Андрей!” Оборачиваюсь — никого нет, и снова слышу голос:
— Андрей! Злобин!
Голос доносится с носилок, стоящих на земле рядом с “Ли‑2”. На носилках лежит человек, укрытый шинелью. Голова вся замотана бинтами, видны одни глаза. Только когда он называет себя, я вспоминаю Алексея Климова, танкиста, что был на вечеринке, где я познакомился с Ольгой. Я наклоняюсь над ним, и Алексей замечает под расстегнутым комбинезоном мой новый орден.
— У Сергея такой же, — поясняю я.
— Я вижу, ты даром времени не терял. Значит, твои слова, когда ты с Сашкой спорил, не просто словами были. Знаешь, а ему это крепко в душу запало. Умереть как следует и дурак сможет, ты сделай так, чтобы враг умирал.
— А ты видел его?
— Три дня назад. Не знаю, жив ли он теперь. Он на плацдарме со своей батареей чудеса творил. Жарко у них. Ну, вы молодцы! Помнишь, хотел я с тобой встретиться еще раз, песни твои послушать? Видишь, как встретились.
— Это ничего. Главное — живой! Сейчас отвезут тебя в госпиталь, Оля тебя подлатает, а я завтра вечером к тебе с гитарой приду, спою персонально для тебя. Разговеюсь, с начала войны гитару в руки не брал.
— Постой, это какая Оля? Колышкина? Она здесь? И что здесь делает?
— А через час, когда к ней на стол положат, увидишь. Обработает тебя в лучшем виде. Она хирург в госпитале, куда тебя сейчас повезут. Два километра отсюда…
— Невероятно!
— Товарищ командир, разрешите нести раненого?
Только сейчас я замечаю, что рядом стоят два санитара и ждут, когда мы с Климовым закончим разговор.
— Конечно, конечно! — спохватываюсь я. — Выздоравливай, Леша!
— Постараюсь. А ты приходи, буду ждать!
Свое обещание я смог выполнить только через пару дней. Свободным от полетов вечером мы с Сергеем, прихватив гитару, пошли в Большие Журавли. Ольга снова оперировала, но это не помешало нам “дать концерт” для раненых. Он мог бы продолжаться до глубокой ночи, но нас остановил дежурный врач:
— Хорошо поете, товарищ старший лейтенант, главное — по делу. Но режим есть режим. Раненым нужен покой. Я и так отбой на полчаса задержал.

Глава 11

Сережа, держись!
Нам не светит с тобою,
Но козыри надо равнять.
В.Высоцкий

На другой день большая часть “Ли‑2” с ранеными у нас уже не садится, а уходит на Могилев. Мы усматриваем в этом признаки скорого отступления.
В Прибалтике немцы продвинулись далеко вперед и теперь нависают над нами с севера. Началось их наступление и на Украине. Если они ударят одновременно с севера и с востока, получится грандиозный Минский котел. Мне кажется, что в конце июля бои шли уже на подступах к Смоленску, а сейчас немцы все никак Минск не возьмут. Вот и первые результаты вмешательства в историю. Что же будет дальше, и что будет в моем мире, когда я вернусь в него? Эти мысли все чаще и чаще приходят мне в голову. Но я стараюсь особо на этом не зацикливаться. Мне надо сделать то, зачем я здесь, а с подобными мыслями такую работу не выполнишь.
На другой день нам ставят уже иную задачу: прикрытие плацдарма. Вылетаем в седьмом часу, на смену эскадрилье “медведей”. Сверху хорошо видно, как сократилось пространство, на котором ведет активные действия 39‑я дивизия. Это узкая полоска вдоль берегов Птичи шириной километров десять и длиной километров тридцать пять.
Минут через пятнадцать патрулирования замечаем большую группу истребителей, идущих на нас с юго‑запада. Когда они подходят поближе, различаем “Me‑110” и “Хейнкели‑113”. С этими нам встречаться еще не доводилось. Видимо, “мессеры” пришли на штурмовку, а “Хейнкели” их сопровождают. Их раза в три больше, чем нас, поэтому они не желают считаться с нашим присутствием. Двадцать четыре “мессера” снижаются, а двенадцать “Хейнкелей” нас атакуют. Волков быстро принимает решение;
— Андрей! С тремя парами иди на “мессеры”. Я прикрываю.
— Понял.
Мы с Сергеем пикируем на уже принявшие боевой порядок “Мессершмиты”, за нами идут еще две пары. Но “Хейнкели” тоже разделяются. Одна шестерка принимает бой с Волковым, а вторая гонится за нами. Ну и наглецы! Небитые еще, что ли?
Самое паршивое то, что скорость у “Хейнкелей” больше, чем у “Яков”, и они нагоняют нас. Но и мы быстро сближаемся с “мессерами”. Вот ведущий уже у меня в прицеле. Нажимаю на гашетку. Трасса уходит в кабину, и “мессер”, клюнув, валится вниз. Еще одного бьет Сергей.
А сзади… Сзади ребята уже ведут бой с насевшими на них “Хейнкелями”. А “мессеры” и не думают удирать. Гибель двух экипажей их не напугала. Сейчас они начнут долбить наши позиции на плацдарме. Что предпринять?
— Иван! Управитесь?
— Делай их, Андрей! Мы этих удержим.
Легко сказать “делай”. А как? Их все‑таки двадцать два! И атаковать их мы сейчас можем только в лоб. Две наших пушки против их сорока четырех! Но делать нечего.
— Пошли, Серега!
“Мессеры” открывают по нам огонь с дальней дистанции. Нервы у них — ни к черту. Хотя при таком плотном огне…
Но я уже на боевом курсе и сворачивать не собираюсь. Стремительно надвигаются двухмоторные силуэты фашистов. Жму на гашетку не целясь. Их так много, что в кого‑нибудь да попаду. Сейчас моя задача не сбить, а заставить их отвернуть, поломать боевой порядок. Один из “мессеров” вспыхивает, его достал Сергей. Остальные не выдерживают лобовой атаки пары “Яков” и отваливают с набором высоты. Это нам и надо! Быстро иду вверх и оглядываюсь. “Мессеры”, поломав строй и уйдя в сторону от целей, снова собираются в стаю и готовятся ко второму заходу. Теперь они как на ладони. Я снова иду в атаку.
На этот раз они не ждут, когда я открою огонь, а шарахаются в разные стороны. Так! Еще один заход сорвали. Разворачиваемся и снова атакуем, не давая им опомниться. Черт! Как их все‑таки много для нас двоих! Хорошо еще, что ребята связали боем “Хейнкели” и нам никто не мешает. Впрочем… Мы с Сергеем из охотников превращаемся в дичь. “Мессеры” разделились на четыре группы и теперь уже сами атакуют нас. Достали мы их! Валяйте! Расходуйте на пару “Яков” боеприпасы и горючее.
Однако жарко! Нас атакуют с разных сторон. Куда ни кинемся, натыкаемся на пушечные трассы. “Мессершмит‑110”, хоть и тяжелый, но все‑таки истребитель. И они довольно квалифицированно дают нам это понять. Мы с Сергеем крутимся, как ужи под вилами. Единственное, что нас спасает, это прекрасные качества “Яка” на вертикальном маневре. Здесь “мессеры” от нас отстают. Но они быстро раскусывают нас и перестраиваются, заняв разные эшелоны по высоте.
Дело дрянь.
Неожиданно приходит помощь. Сверху пикируют три пары “Яков”. Это Волков! Он уже расправился с “Хейнкелями” и идет к нам. Загораются два “Мессершмита”, а остальные быстро чешут на юго‑запад. Все. Теперь можно вытереть пот со лба. К нам пристраиваются еще четыре “Яка”, потерь нет. Дело сделано, можно идти домой.
Еще на рулежке открываю фонарь и осматриваю все, до чего могу достать взглядом. Дырки имеем. Дешево отделался. На стоянке глушу мотор, расстегиваю ремни. Крошкин забирается на плоскость, он почему‑то сияет.
— Я вижу, досталось вам, командор. А у нас гости!
— Пошел ты со своими гостями, дай отдышаться! — Потом врубаюсь. — Что за гости?
— А вон сидит, вас дожидается.
Под деревом на снарядном ящике сидит Ольга! Забыв о боли в спине и ногах, я одним махом выскакиваю из кабины и, оказавшись на земле, подбегаю к ней. Она только начинает привставать, а я уже подхватываю ее за талию, и Ольга повисает на мне, обхватив за шею.
— Как ты здесь оказалась? — спрашиваю, вдоволь исцеловав ее лицо, уши и шею.
— Пришла, — просто отвечает она.
Я опускаю ее на землю и тут же ощущаю слабость в ногах. Все‑таки те перегрузки, на которых мы с Сергеем мотались, уходя из‑под огня “мессеров”, дают о себе знать. Опускаюсь на снарядный ящик, увлекая Ольгу за собой. Черт! Парашют мешает. Обычно я снимаю его, выйдя из кабины на плоскость, а сейчас, увидев Ольгу, забыл обо всем. Рывком расстегиваю замки подвесной системы и бросаю парашют на крыло.
— Как же ты пришла? Ведь у вас операции до утра.
— Вчера раненых было очень мало, мы к девяти часам управились.
Я вспоминаю, что вчера с “пятачка” пришли только три самолета с ранеными.
— А когда у тебя следующий полет?
Я не успеваю ответить. Слышен голос Сергея, который идет от своей машины. Его буквально качает.
— Ну, Андрюха, считай, что мы сегодня заново родились. Я уже, грешным делом, думал: все, Сережа, отлетался. Одна мысля только и была — от тебя не оторваться. Поодиночке они бы нас быстро сделали. Хорошо, что Волков подоспел, а то…
Он замолкает, трясет головой, словно отгоняя наваждение, протирает глаза.
— Олька! Здесь! Вот здорово!
— Ой, ребятки, как я рада, что вижу вас обоих целыми и невредимыми! Я тут извелась вся. Когда вы появились и начали садиться, у меня сердце замерло: а вдруг именно вы и не вернулись. Хорошо Иван успокоил, говорит: “Ну, слава богу, все!”
— О, у нас гости! — говорит Волков, подходя к нам вместе со всей эскадрильей. — Разрешите представиться, Ольга Ивановна, капитан Волков Владимир Геннадьевич. Честь имею!
Волков щелкает каблуками, как заправский гвардейский офицер.
— Позвольте узнать, надолго ли к нам? Смею надеяться, что до вечера прогостите. Очень хочу послушать, когда у Андрея голос наконец прорежется. Можете себе представить, с начала войны мы его не слышали. Раненым на днях давал концерт, а нам — ни одного куплета.
— Это когда ты у раненых был? — спрашивает Ольга.
— Позавчера, к Алексею Климову ходили. Ты оперировала, мы не стали тебя отвлекать.
— А, к Климову. Его сегодня уже эвакуировали.
Мы с Сергеем переглядываемся. Похоже, что догадка о грядущем отступлении — верная.
— Так все‑таки надолго тебя отпустили?
— Да хоть на весь день. Если раненых привезут, за мной пришлют.
— А как ты не побоялась идти одна? Мало ли чего.
Ольга хлопает себя по кобуре.
— А это на что?
— Да ты стрелять‑то из него умеешь ли? — спрашивает Сергей.
— Папка учил.
— Ну, тогда я молчу. Хотя это не твое оружие. Твое оружие — скальпель.
— Ладно, — прерывает нас Волков, — давайте быстренько проведем разбор полетов, и я пойду докладывать. Начнем с командиров звеньев. Кто что видел? Валяй, Андрей, первым.
Выясняется, что мы сбили три “Хейнкеля” и пять “Мессершмитов”, из них Сергей — двух.
— Ну, Николаев, тебе вечером — двойная норма! Теперь наши промахи. Зря я вас разделил, да и сами вы еще раз разделились. От этих “Хейнкелей” на скорости не уйти. А вот вертикальный маневр у них слабее. Следующий раз уведем их вниз и оторвемся на вертикаль. А если драться на одной высоте, виражи покруче. Они из‑за своей скорости радиус поворота в два раза больше имеют. Теперь… Лезут в лоб на пушечные двухмоторные “мессеры” только самоубийцы. Ты понял, Злобин?
— Другого выхода не было…
— Ты его не искал! Скажешь, времени на раздумья не оставалось? Да ты сам его себе не оставил! И не спорь! Кто‑кто, а ты должен воевать грамотнее. Хороша была бы картина: Ольга Ивановна стоит на пустой стоянке, а Владимир Геннадьевич ей объясняет: извиняйте, не уберегли‑с… Ладно, сделайте выводы, а я — в штаб.
От той картины, что нарисовал Волков, мне становится не по себе. Ольга понимает мое состояние и пытается меня отвлечь.
— Андрей, можно мне твой самолет посмотреть?
— Да ты на него уже полчаса смотришь.
— Я имею в виду поближе.
— Пожалуйста.
Ольга обходит вокруг “Яка”.
— Красивый он у тебя. Изящный.
Она гладит машину по остывающему капоту и плоскостям.
— А дырки зачем? — показывает она на пробоины.
— Это для вентиляции, — с самым серьезным видом отвечает Иван, который в это время заправляет в магазин ленту со снарядами. — Хотите, Ольга Ивановна, в кабине посидеть? Вы на старшего лейтенанта не оглядывайтесь. Это в воздухе машина его, а на земле — моя. Давайте руку.
Ольга забирается на плоскость и считает звездочки.
— Ого! А это что за корона?
— Это — “Нибелунг”, эсэсовский ас. Я ему сейчас, за сегодняшний, еще одну звездочку нарисую.
Иван устраивает Ольгу в кабине и закрывает фонарь.
— Вань, ты дырки успеешь залатать?
— Не так уж их и много, командор. На час работы. Здесь‑то я залатаю, только ты их в других местах не получай.
— Накаркаешь — башку сорву. А то, может, помочь дырки латать?
Иван кивает в сторону Ольги и бормочет вполголоса какие‑то непристойности про мои извращения. Он открывает фонарь и помогает Ольге выбраться из кабины и спуститься на землю.
— Здорово! — говорит она. — Все на месте, все под руками, как у нас в операционной.
— Да ты хоть что‑то там поняла?
— Андрюша, ты забываешь, что я — дочь летчика. Только я на твоем самолете все равно бы не полетела.
— Почему?
— Страшно. Он такой маленький, тоненький, его любая пуля насквозь пробьет. Мотор такой большой и ревет так громко, трясется, наверное, чуть ли не у тебя на коленях. Ну, и сидеть слишком жестко.
Я смеюсь.
— Так мы же на парашютах сидим.
— А! А я думала, прямо так. За два часа мозоли кровавые на заднице заработаешь.
Из штаба возвращается Волков.
— Готовность к четырнадцати часам. Будем сопровождать “пешек”. Баранову и Мидодашвили через час вылет на разведку.
Оля спрашивает меня тихонько:
— Это что значит?
— Это значит, что до половины второго я свободен.
— Пойдем. Я тут, когда сюда шла, хорошее место разведала.
Место оказалось лесной поляной в двухстах метрах от стоянок. На краю поляны стоит копна сена, а в лесу ласково журчит ручей…
Мы лежим на мягком сене, глядя в голубое небо с редкими облаками. Стрекочут кузнечики, щебечут птицы и журчит ручей. Можно подумать, что нет никакой войны и лежит в копне сена беззаботная влюбленная парочка, вполне довольная жизнью.
Только резкий запах авиационного бензина, которым благоухает мой комбинезон, иногда прорывается сквозь аромат сена и напоминает о суровой действительности.
Но Оля не замечает этого или не обращает внимания. Она смотрит в небо, и мысли ее где‑то далеко‑далеко. Внезапно с северо‑запада доносится гул авиационных моторов. Оля вздрагивает и напрягается.
— Это наши, — успокаиваю я и прислушиваюсь. — “Колышки” на работу пошли.
И точно, через пару минут низко над нами проходят три девятки штурмовиков. Оля провожает их странным взглядом затравленного зверька.
— А почему — “колышки”? — спрашивает она.
— Это штурмовики “Ил‑2” из дивизии, которой командует Иван Тимофеевич.
— Он тоже здесь?
— Немного подальше, в Гродзянке.
Оля замолкает, а я, вспомнив ее испуг при звуке моторов, спрашиваю:
— Досталось вам при отступлении?
Оля прячет лицо на моей груди и разражается плачем. Немного успокоившись, она рассказывает:
—Я не представляла, что это может быть так страшно, когда над головой постоянно гудят самолеты. Чужие самолеты, с крестами на крыльях. Весь день бомбы, пули, снаряды… Мы едем, а они гоняются за каждой машиной. Вся дорога до Бобруйска — это сплошной гул моторов, вой бомб и свист пуль. Вдоль дороги — сгоревшие машины и убитые, много убитых. Хоронить некому и некогда. Прыгаешь в кювет и падаешь на мертвое тело. Я всю дорогу тряслась и ревела как маленькая. Успокаивалась только со скальпелем в руке, у операционного стола.
А однажды я и у стола не могла успокоиться. В этот день мы увидели наш самолет. Это был такой же точно, как твой. Я еще в Москве его запомнила. Только у него не было молний и головы лося. Но я не знала, что у вас такие рисунки, и мне показалось, что это именно ты прилетел ко мне на помощь, и обрадовалась. Даже закричала: “Дай им, Андрей! Дай как следует!” И он дал. Но он был один, а их — пять. Одного он сбил, другого поджег, и тот улетел. Но остальные трое буквально растерзали его. Он упал в ста метрах от дороги. Мы не могли даже подойти к нему, так жарко он горел…
Оля прерывает рассказ и осыпает меня поцелуями, приговаривая сквозь слезы:
— Понимаешь… я думала, что… что это — ты… ты там горишь… у меня до сих пор… тот костер… когда я получила… твое письмо… я как снова родилась…
Я успокаиваю Олю, как могу: шепчу ей что‑то на ухо, глажу плечи, грудь, покрываю ее шею поцелуями. Она успокаивается, только когда я начинаю проделывать все это активнее. Тогда она сама крепко обнимает меня, и мы снова отдаемся во власть любви.
Когда мы, отдыхая, лежим обнявшись, Оля шепотом продолжает рассказывать:
— В тот день я ревела, как никогда в жизни. Я не могла заставить себя успокоиться даже тогда, когда ночью, в каком‑то поселке, мы развернули палатки и стали оперировать раненых. Дрожь в руках уняла, а слезы — нет. Представляешь, стою за столом, а слезы капают. Костя увидел это и наорал на меня: “Истеричка! Иди, вылакай миску валерьянки и не смей в таком состоянии к столу подходить! Слезы в операционное поле роняешь. Ты же человека разрезала, а не куклу!”
— Этот ваш Гучкин, наверное, зануда и бурбон?
— Вот неправда! — Оля даже привстает. — Костя — очень добрый человек и хороший товарищ. Это он только вид строгий на себя напускает. Знаешь, неделю назад я измоталась настолько, что чуть не отключилась во время операции. Ноги подкосились, перед глазами все поплыло. Как он успел заметить и подскочить ко мне? Он подхватил меня, унес в ординаторскую, напоил чаем и укрыл шинелью. А сам доделал все то, что у меня оставалось. Утром он где‑то раздобыл кофе и заставил меня выпить две кружки. Потом откуда‑то притащил курицу, сам ее сварил и скормил мне. А на самого смотреть страшно: худой стал как палка, глаза ввалились, нос, что у Буратино. Знаешь, он всегда бреется сидя. Однажды он заснул, выбрив только правую щеку. Так он до сих пор не знает, что это я добрила его до конца, уже спящего. А знаешь, какой он замечательный хирург! Про таких говорят: “От бога!”
— Ну, про тебя мне в госпитале тоже много хорошего наговорили.
— Куда мне до него! Костя такие чудеса творит!
—Хватит расхваливать своего Костю, а то я приревную.
— Ревнуешь — значит, любишь. А ты не ревнуй, а лучше приласкай меня.
Оля ловит мои руки и кладет одну на грудь, другую между бедер, закрывает глаза и целует меня в губы долгим страстным поцелуем.
Когда мы окончательно успокаиваемся, я смотрю на часы. Уже второй час. Как быстро пролетело время!
— Пора, Оля, — говорю я и подтягиваю к себе комбинезон.
—Уже?
Я молча киваю и начинаю одеваться. Оля вздыхает и тоже одевается. Одевшись, мы очищаем друг друга от клочков сена и идем к аэродрому.
— Не уходи одна, — говорю я ей. — Опасно ходить одной, даже с пистолетом. Дождись меня или посыльного из госпиталя.
— Хорошо. А сколько времени вы будете на задании?
— Примерно час‑полтора, не больше.
— А это опасный вылет?
— Не очень.
— Не ври, ради бога. Ты что, успокоить меня хочешь? А кто нашему санитару говорил, что если уж вас в воздухе ранят, то ни один хирург не поможет?
— Болтун он старый.
— Он, по крайней мере, правду говорит, не то, что ты.
— “Не очень”, — передразнивает меня Оля. — Ты хочешь сказать, что вы с Сергеем — заговоренные? Как же! У меня таких заговоренных по несколько десятков в день через стол проходит, и все удивляются, как это именно их угораздило.
— Оля, чтобы разбиться насмерть, надо падать вместе с самолетом. А для этого надо летчика тяжело ранить. Ну а если подбит только самолет, то у нас есть парашюты. Так что у нас, как и везде на фронте, не каждая пуля в лоб.
Оля останавливается и смотрит мне в глаза, положив руки мне на плечи.
— Андрюша, я не буду тебя просить беречь себя. Знаю, беречься ты не будешь. Прошу одно: не лезь на рожон. Не подставляйся им по‑глупому. Ты же — ас! Вернись, пожалуйста, живым.
— Постараюсь.
На аэродром мы приходим за пять минут до построения. Сергей вздыхает с облегчением.
— Пришли! Я уже прикидывал, в каком направлении бежать вас искать.
Задачу ставит Лосев. Он — в летном комбинезоне и сам поведет нас.
— Сопровождаем полк “пешек”. Они будут пробивать проход для выхода 39‑й дивизии. Противодействие ожидается серьезное. 128‑й, сопровождая “колышков”, понес потери. Наша задача — не подпустить их к “пешкам”. По возможности гнать наверх. Там будет эскадрилья “тигров”. Задачу сможем выполнить, только если будем держаться вместе, кулаком. За самовольный выход из строя отдам под трибунал. Все ясно? Комэскам уточнить со звеньями эшелоны и точку рандеву. По машинам!
Волков быстро уточняет нам задачу и тоже командует:
— По машинам!
Ольга стоит возле моего “Яка”. Иван помогает мне застегнуть парашют. Мимо пробегает Баранов.
— А ты куда? У тебя еще мотор не остыл после разведки!
Он машет рукой.
— Жарко там, лишний “Як” не помешает.
Я целую Ольгу, поднимаюсь на крыло и устраиваюсь в кабине. Она смотрит на меня своими большущими глазами. В глазах этих ясно видна смертельная тоска. Еще бы, только встретились, и вот она провожает меня в бой. Вернусь или нет, бог весть. Ее можно понять: до сих пор она встречала только тех, кому не повезло, а таких, к несчастью, немало. Машу ей рукой, чтобы она отошла подальше. Она не понимает и пожимает плечами. В этот момент взлетает зеленая ракета.
— От винта! — командую я и запускаю мотор.
Машу Ольге на прощание, Иван закрывает фонарь, спрыгивает на землю и оттаскивает Ольгу в сторону. Вижу, как она машет мне, но я не отвечаю, я уже там.
На подходе к цели видим, как с юго‑запада приближается большая группа самолетов. “Мессеры”! “Пешки” уже принимают боевой порядок. А “мессеры” разделяются на две группы. Одна атакует “пешек”, а вторая идет прямо на нас.
— “Сохатые”! Я — 65‑й. Идем на перехват нижней группы. Держать боевой порядок! Будем проходить сквозь строй! За мной!
Лосев пикирует, за ним идут две наши эскадрильи. А “мессеры” все ближе, они тоже идут четким строем. Вот они выходят на дистанцию прицельного огня, и совсем близко начинают мельтешить огненные трассы. Сейчас самое главное — не шарахнуться, не поломать боевой порядок эскадрилий. Это называется идти сквозь строй. Неплохое испытание для нервов. Хорошо еще, что сближаемся мы почти на встречных курсах и “мессерам” остается слишком мало времени для прицельного огня. Быстрыми тенями проскакивают они над нами, взяв чуть выше, чтобы избежать столкновения. Пронесло! Теперь все внимание — той группе, что атакует “пешек”.
Впрочем, не всем повезло. Трое наших, оставляя дымные следы, идут со снижением на юг. Они пытаются дотянуть до плацдарма. Дотянут ли?
Но беспокойство за их судьбу быстро вытесняется на второй план. Теперь наша очередь пропускать, а точнее, не пропустить немцев сквозь свой строй. Наши трассы отсекают “мессеров” от “пешек”. Загорается один “мессер”, другой. Остальные не выдерживают и отворачивают. Наша эскадрилья, развернувшись, атакует их с фланга, а первая, во главе с Лосевым, заходит на них сзади и снизу. Еще один “мессер” посыпался вниз, оставляя за собой шлейф черного дыма. Немцы не выдерживают и уходят на высоту.
— “Тиграм” в пасть полезли, — ловлю я чьи‑то слова в эфире.
А где первая группа “мессеров”? Вот они! Разворачиваются для атаки. Замечаю, что на хвостах у них блестят золотые пятна. “Нибелунги”! Эти не пытаются атаковать “пешек”, знают, что мы их к ним не пустим. У них другая задача. Они пришли по наши души! Сейчас они пытаются занять выгодное для атаки положение. Но вверх не лезут. Они уже попробовали наш “бутерброд”, он им не понравился.
“Пешки” спокойно, как на полигоне, пикируют и обрабатывают свои цели, словно то, что происходит в пятистах метрах над ними, не имеет к ним никакого отношения. Молодцы! Правильно мыслят.
А мы тоже маневрируем, не даем “мессерам” атаковать нас и пытаемся атаковать сами. И Лосев, и ведущий “Нибелунгов” на ходу изобретают хитроумные “крючки”, которые повторяем и мы, и немцы. Но, видимо, противники оказались достойны друг друга. Мне это напоминает прочитанное когда‑то, как в XVII‑XVIII веках эскадры враждующих кораблей по несколько недель маневрировали друг вокруг друга, пытаясь “забрать ветер” у противника. Чем же закончатся наши попытки “забрать ветер”?
Кончаются они тем, что сразу два “Нибелунга”, загоревшись, идут к земле. Увлекшись нами, они не заметили пикирующих сверху “МиГов”. Честно говоря, я их тоже не заметил. А “тигры”, расправившись с теми, которых мы к ним загнали, решительно положили конец нашему хороводу. “Нибелунгов” как ветром сдуло. Мы не преследуем их. Наше дело — охранять “пешек”. А те уже закончили работу и собираются в девятки курсом на северо‑восток. У них потерь нет.
Я осматриваюсь и не нахожу в строю Баранова.
— Сашок, где Иван? — спрашиваю я у его ведомого.
— Сбили. В первую же минуту, — отвечает он, тяжело вздыхая.
Вот, значит, кому не повезло. Эх, Ваня, Ваня! Остается только надеяться, что ты дотянул до плацдарма и сумел выброситься там с парашютом. Но надо еще дотянуть…
Ольга сидит на снарядном ящике вся зареванная и жалобно смотрит, как я вылезаю из кабины и освобождаюсь от парашюта.
— В чем дело, почему слезы? — интересуюсь я.
— Вернулся, — говорит она, шмыгнув носом.
— Вернулся. И по этому поводу плакать надо?
— Ох, командор, не говори, — объясняет Крошкин. — Когда вы начали заходить на посадку, она бросилась вас пересчитывать. Троих недосчиталась — и в слезы: “Это он не вернулся! Я знаю!” Я ей показываю: “Да вон он, садится уже!” Не верит. Только как ты на стоянку заруливать стал, тогда и успокоилась. А тезка мой где?
— Сбили его “Нибелунги”. Не знаю, удалось ли до своих дотянуть.
Иван мрачнеет, а я спрыгиваю на землю и подхожу к Ольге. Она обнимает меня и прячет лицо у меня на груди.
— Вернулся. Живой. Слава богу!
— Нет, подруга, так не годится! Обещай, что будешь плакать только тогда, когда я действительно не вернусь.
Ольга испуганно смотрит на меня, а я говорю:
— Ну а я постараюсь сделать все, чтобы плакать тебе не пришлось.
— Обещаешь?
— Обещаю. Но и ты обещай мне, что больше не будешь встречать меня вся в слезах.
— Обещаю.
— Вот и хорошо! Думаешь, легко воевать, когда знаешь, что в этот момент на земле по тебе ревут?
На разборе полетов Волков дает всем высокую оценку.
— Так и в дальнейшем действовать надо. Баранова, конечно, жаль, но ничего не попишешь. Погиб как солдат.
— Может, он и жив еще, что ты его хоронишь? — говорю я.
Волков качает головой.
— Нет. Жучкову уже сообщили. Никто не смог дотянуть, все упали.
— А ведь я не хотел его брать в этот полет. Он только что из разведки вернулся, — говорю я, вспомнив короткий разговор с Барановым перед взлетом.
— Значит, судьба его такая. Теперь до 17.30 находимся в боевой готовности. Если за это время нас не поднимут, то больше сегодня не полетим.
Иван приносит на стоянку два котелка с борщом и макаронами с мясом.
— Пообедайте, — предлагает он мне с Ольгой.
Ну не техник у меня, а золото! И об этом позаботился. Сергей, пока мы обедаем, деликатно покуривает в сторонке, потом подсаживается.
— Ну как, наелась?
— Ну вас и кормят! Я с самого начала войны так не ела.
— А ты как думала! Мы же аристократия! Курить еще не научилась?
Ольга ошалело смотрит на него и мотает головой. А он смеется.
— Ну а как насчет спирта? Пьешь?
— Да иди ты в баню! У меня вон руки от него уже шелушатся, я запах его без содрогания вспоминать не могу, а ты — пить!
— Ну а водку принимаешь?
— Что ты привязался, Сережка?!
— Я к чему. Если ты у нас до шести задержишься, то как раз с нами поужинаешь, а водки у нас сегодня будет предостаточно.
— Откуда это?
— Ну, по сто законных, сто — Андрею, за “мессера”. Двести — мне, за двух. Это уже — пол‑литра. Будет чем Ивана помянуть… да еще его сто! А вам водку выдают?
— Дают, но я свою дяде Андрею отдаю.
— Ну и зря! После тяжелого дня очень способствует, это я тебе как врачу говорю.
— Что ты пристал к ней с этой выпивкой, ей‑богу! — не выдерживаю я. — Нельзя о другом поговорить?
— Тоже верно. Расскажи‑ка, Олененок, как ты вырвалась от немцев из Кобрина?
Ольга снова начинает рассказ о своем страшном пути, теперь уже подробнее и спокойнее. А я слушаю вполуха, и перед моим взором встают пыльное шоссе, забитое горящими машинами, горящие поля, леса и поселки. Над головой постоянный гул моторов, вой бомб, треск очередей. Сзади, всего в нескольких километрах, ревут танки, грохочет канонада и трещит совсем близкая перестрелка. А на этой дороге — насмерть перепуганная девчонка с ужасом смотрит в небо и думает, что этому никогда уже не будет конца.
Как сказал Иван Тимофеевич? Почему молоденькая неопытная девчонка могла оказаться удачливее других, если из Кобрина сумели вырваться и добраться до Бобруйска буквально единицы? У нее не было никаких шансов. Это просто чудо, что она сейчас сидит здесь, с нами, и рассказывает о том, что уже позади.
Время идет, а нас все не поднимают. Похоже, что день должен завершиться спокойно. От этого мы уже успели отвыкнуть. Так и есть. В семнадцать тридцать мимо стоянки проходит Волков.
— Все, мужики, можете приводить себя в порядок и собираться на ужин. Дежурит сегодня четвертая.
Сергей срывается с места, догоняет Волкова и на ходу о чем‑то с ним договаривается. Тот кивает, и Сергей куда‑то убегает.
— Посиди здесь, — говорю я Ольге, — я пойду переоденусь.
— Значит, больше вы сегодня не полетите? — спрашивает она.
Киваю и ухожу к своей палатке. Там я сбрасываю провонявший бензином комбинезон и надеваю полевую форму. Вопреки уставу, мы сохранили свои синие довоенные пилотки. Начальство на это смотрит сквозь пальцы.
Возвращаюсь на стоянку с намерением позвать Ольгу в столовую поужинать, но застаю там странную картину. Ребята составили вместе несколько ящиков и сооружают что‑то вроде импровизированного стола.
Только собираюсь спросить, что они затевают, как прибегает Сергей. Он ставит на ящики котелки с водкой.
— Здесь — сегодняшняя норма всей эскадрильи, — сообщает он. — А ты уже переоделся? Ну, тогда я тоже сбегаю.
Через несколько минут вся эскадрилья собирается за “столом”. Ольгу усаживают на почетное место. На столе — хлеб, каша с тушенкой, сало, огурцы.
Едва Сергей начинает разливать водку по кружкам, как мы слышим голос:
— Идите вдоль стоянок, товарищ военврач, ваша девушка должна быть у двадцать седьмого. Она с утра там.
Сергей замирает с котелком водки, поднесенным к кружке. Мы с Ольгой переглядываемся, и она встает. Из‑за деревьев показывается долговязая фигура Гучкина.
— Двадцать седьмой, — говорит он. — Это здесь. Так и есть! Меня не обманули. Но я, кажется, не вовремя?
— Вы за мной, товарищ военврач второго ранга? — официальным тоном спрашивает Ольга. — Раненых привезли?
— Вообще‑то я за вами, товарищ военврач третьего ранга, — так же официально отвечает Гучкин, — но, поскольку раненых не привезли, я не буду вас торопить. Я просто не ожидал, что гостеприимные хозяева дают ужин в вашу честь.
Волков подмигивает Крошкину, и тот быстро выставляет на “стол” еще одну кружку.
— Присаживайтесь к нам, военврач, — приглашает Волков. — Сегодня у нас редкий день, когда эскадрилья имеет свободный вечер и может собраться вместе: отпраздновать победы, помянуть погибших, принять гостей. Гостям мы всегда рады, тем более, как Андрей рассказывал, свободный вечер у вас — тоже редкость.
— Вы правы, капитан. Поэтому с двойным удовольствием принимаю приглашение.
Гучкин присаживается к нам, и Сергей, облегченно вздохнув, продолжает разливать водку. Волков берет свою кружку и встает.
— Сегодня не вернулся с задания старший лейтенант Иван Баранов. Месяц — срок малый в мирное время, но неизмеримо большой на войне. Он был хорошим другом и отличным пилотом. На его счету было восемь сбитых фашистов. Погиб он сегодня воистину смертью храбрых: не дрогнул, приняв на себя огонь, не свернул, не поломал строя. Погиб, но помог нам выполнить задание, ни разу немцы не смогли выстрелить по “пешкам”. Я намеренно не произношу слова “смерть”. Смерти нет, ребята! Пока хотя бы один из нас дышит, летает, Иван Баранов будет жить и будет драться вместе с нами. Вечная ему память!
Все встают и молча выпивают. Минуту мы молчим, потом Волков делает рукой знак Сергею, тот разливает по второй. Волков снова берет кружку.
— Сегодня утром в тяжелейшем бою пара наших асов, Андрей с Сергеем, одержала небывалую победу. Они дрались вдвоем против двадцати четырех “Me‑110” и сбили трех. Причем двух сбил Сергей. Но самое главное — не дали им отштурмоваться по нашим позициям. Я поздравляю наших асов с замечательной победой. Так держать, “сохатые”!
После третьей Сергей заглядывает в котелки и оценивает остатки водки. Он шепчется с Крошкиным, и тот куда‑то исчезает.
Через несколько минут он возвращается с небольшой канистрой и, подмигнув Сергею, ставит ее возле стола. А Сергей произносит очередной тост:
— Не так давно комдив вручил нам боевые награды. За боями мы как‑то не спрыснули это дело. Поздравляю всех награжденных, пусть ваши награды носятся и множатся.
Ольга шепчет мне:
— Я только сейчас заметила, поздравляю!
Я небрежно машу рукой: мол, подумаешь, важность какая, у нас это не в диковинку.
Кто‑то приносит гитару, и Сергей говорит мне:
— Спой, Андрей, про нас с тобой. Она сейчас как раз к месту.
Я задумываюсь, стоит ли? Но Ольга смотрит на меня ожидающе, в ее глазах я читаю: “Давай!”
И я запеваю:
— Их восемь, нас двое. Расклад перед боем — не наш, но мы будем играть. Сережа, держись! Нам не светит с тобою, но козыри надо равнять!
Волков просит:
— Еще что‑нибудь про нас есть у тебя?
— Конечно, есть, — отвечаю я, оборачиваюсь к своему “Яку” и запеваю: — Я — “Як”, истребитель. Мотор мой звенит. Небо — моя обитель…
И снова молча слушают летчики, а я рисую жуткую картину воздушного боя от имени израненного, готового взбунтоваться истребителя.
“Вот сзади заходит ко мне “Мессершмит”, уйду! Я устал от ран! Но тот, который во мне сидит, я вижу, решил на таран…”
Летчики слушают и смотрят куда‑то перед собой. Я понимаю, что перед их глазами сейчас мелькают тени “мессеров”, перекрещиваются огненные трассы. А бой подходит к концу.
“Терпенью машины бывает предел, но время его истекло, и тот, который во мне сидел, вдруг ткнулся лицом в стекло”.
Концовка “мир вашему дому” прозвучала реквиемом в честь Ивана Баранова.
— Налей, Сережа, — распоряжается Волков.
— Может быть, и меня угостит вторая? — слышим мы голос комиссара. — В честь чего застолье?
— Да здесь все сразу: и Баранова поминаем, и победы отмечаем, и ордена обмываем, и гостей привечаем.
— Дело хорошее. Кстати о гостях, ты с гостем о деле‑то договорился?
— О каком еще деле? — не понимает Волков.
— Я еще не заводил об этом разговора, успеется, — говорит Гучкин.
— Правильно, успеется. Еще грамм по сто пятьдесят — двести, и завтра со своими делами будешь сам справляться. Надо, Волков, помочь завтра госпиталь эвакуировать. К обеду прилетит пара “Ли‑2”, грузовики нам выделили. После обеда поможешь в Больших Журавлях погрузить хозяйство и здесь перевалить на самолеты.
— Нет вопросов, сделаем, если полетов не будет.
— Это моя забота. После обеда я вашу эскадрилью из боевого расписания исключу. Надо помочь соседям.
— Значит, отступаем? — спрашивает кто‑то.
— Отступаем, — подтверждает комиссар. — Вот только 39‑я из окружения выйдет, и сразу отходим.
— Что, и Минск оставим, и Бобруйск?
— А что делать? Если мы здесь еще на два‑три дня задержимся, нас немцы в мешок захлопнут. На полтора месяца мы их здесь задержали, и то ладно. Да не унывайте, хлопцы, будет и на нашей улице праздник, да не один. Давай, Андрей, спой лучше что‑нибудь.
Я знал, конечно, что близкое отступление неминуемо, но слова комиссара добавили в настрой такого минора, что, кроме “Аистов”, я сейчас ничего спеть не могу.
— Небо этого дня ясное, но теперь в нем гремит, лязгает, а по нашей земле гул стоит, и деревья в смоле, грустно им…
Водка кончилась, в дело пошла канистра спирта. Уже стемнело, и небо заблестело звездами. А мы все сидим за “столом”, ребята слушают песни, которые должны зазвучать лет через тридцать‑сорок. В двух шагах — война, которая для меня давно кончилась. Рядом сидит женщина, которая вполне могла бы стать моей мамой, а сейчас — моя жена. И над всем этим — звездное небо. Вот оно, как было пятьдесят лет назад, таким и будет через пятьдесят лет.
Гучкин смотрит на часы.
— Дорогие гости, — обращается он к Ольге, — не надоели ли вам хозяева?
Ольга недоуменно смотрит на него.
— Я имею в виду, Ольга Ивановна, нам не пора до дому?
Ольга, вздохнув, поднимается с места.
— Приходите еще, — приглашает Волков, — всегда рады вас принять.
— С удовольствием! — отвечает Гучкин. — Куда только!
— Тьфу, черт! Забыл. Вы же завтра улетаете, а мы — следом за вами и неизвестно куда. Но ничего, на войне дороги тесные.
— Я провожу вас, — говорю я Ольге.
— Разумеется, и я с тобой, — встает Сергей.
— Зачем это?
— Чтобы назад одному не идти, опасно.
— Правильно, Николаев, — говорит комиссар. — И не задерживайтесь, с рассветом вылетаем на задание.
Мы идем по ночной дороге. Ольга молчит, думает о чем‑то своем, а Гучкин вспоминает прошедший вечер:
— Хорошие песни у тебя, старшой. Прямо за самый мочевой пузырь берут.
— Одно слово — хирург! — смеется Сергей. — Нормальных людей за душу берет, а его за то, что и повторить‑то неудобно.
— Вот попадешь ко мне на стол, я тебя за него чуть‑чуть трону, тогда поймешь, о чем я.
— Тьфу! Тьфу! Тьфу!
— Не отплевывайся! От этого на войне никто не застрахован. А вот тебе, старшой, не кажется, что ты сам себе противоречишь? Сам пел: “И любовь не для нас, верно ведь. Что важнее сейчас? Ненависть!” А сам смотри, как моего хирурга обхватил. Того и гляди, спрячет в карман и убежит!
— Завидовать дурно, — назидательно отвечаю я.
— Да не завидую я, а радуюсь, на вас глядя. Это же такая редкость сейчас — быть вместе. У меня жена с сыном в Сенгилее, под Ульяновском. Когда их теперь увижу?.. Но вот смотрю на вас, и душа отогревается, значит, и мне повезет когда‑нибудь.
На окраине села Оля задерживает меня. Гучкин увлекает Сергея вперед.
— Пусть посидят, поворкуют. А мы с тобой, старшой, дойдем до хаты, покурим и по пятьдесят граммчиков примем, вдогонку.
— Идет! — соглашается Сергей. — А вы не задерживайтесь.
Оля провожает их глазами и прижимается ко мне. Ее губы находят мое ухо и, обдавая жаром, шепчут:
— Андрюша, кто знает, когда мы еще встретимся…
Сергей с Гучкиным сидят на крыльце хаты в обнимку и поют в два горла:
— Колос в цвет янтаря, успеем ли? Нет, выходит, мы зря сеяли…
Рядом, на бумаге, две кружки, фляжка, хлеб и ломтики сала.
— Пришли? Быстро же вы попрощались, мы с Серегой не успели фляжку, прикончить.
— Ну и слава богу. А то до вылета чуть больше пяти часов осталось, — говорю я.
— Тогда присоединяйся. Рванем на посошок. — Гучкин наливает в кружку спирт. — Хорошие вы мужики. Дай вам бег никогда нам в лапы не попадаться.
— Спасибо, — благодарю я и залпом выпиваю спирт.
Сергей протягивает мне ломтик сала:
— Зажуй.
Они с Гучкиным выпивают еще, мы, все четверо, расцеловываемся и расстаемся.
Серега напевает вполголоса:
— Я — “Як”, истребитель, мотор мой звенит…
— Смотри, завтра в голове зазвенит. Увлекся ты сегодня.
— Будь спокоен, ведущий. Когда‑когда, а завтра‑то ты “Мииирр вашему дому” от меня не услышишь.
— Надеюсь.

Глава 13

What bloody man is that?
W.Shakespear

Кто этот окровавленный солдат?
В.Шекспир (англ.)

С рассвета до обеда дважды вылетаем на прикрытие штурмовиков, которые утюжат боевые порядки немцев, пытающихся перерубить пробитый за ночь коридор. По этому коридору выходят остатки 39‑й дивизии.
Возвращаясь второй раз, вижу, что на аэродроме стоят два темно‑зеленых “Ли‑2”, а на краю поля — несколько грузовиков. Это для госпиталя. Мы быстро обедаем и едем в Большие Журавли.
Там нас уже ждут. Разобраны операционные столы, светильники и прочая медицинская техника. Ребята начинают грузить все это добро в машины, а я подхожу к Гучкину.
— Ольга где?
— Там, в хате, — машет он рукой, — собирается.
Ольгу я застаю стоящей посреди комнаты с двумя вещмешками: своим и Гучкина.
— Вот, — объясняет она, — чемодан свой под инструментарий отдала, а свое добро оставлять приходится. В вещмешок не входит. Беру только самое необходимое.
Я вижу, что возле койки стоят ее красные туфельки, а на подушке лежит белый газовый шарфик. И туфельки, и шарфик были на ней в тот день, когда мы с ней познакомились.
— Это тоже оставляешь?
— А зачем мне это сейчас? Я же не на войну ехала. Думала, еще на танцы схожу, а теперь… — она машет рукой.
— Сходим еще, — твердо говорю я. — А оставлять их не годится. Они же совсем новые. Дня через два их какой‑нибудь Ганс своей фрау как трофей отправит. Я захвачу. Они много не весят, за бронеспинкой в “Яке” уместятся. Встретимся еще раз, отдам, и пойдем с тобой на танцы.
Ольга смеется, а на улице уже сигналят машины. Я сую туфельки и шарфик под комбез, беру вещмешки, и мы выбегаем на улицу.
Несколько рук подхватывают Ольгу и помогают ей забраться в кузов. Закидываю мешки и пристраиваюсь рядом.
На аэродроме, в таком же быстром темпе, загружаем “Ли‑2”. Я подхожу к командиру, наблюдающему за погрузкой.
— Куда летите, капитан?
— В Шклов, — коротко отвечает он.
К нам подходит Лосев.
— Уже готовы? Отлично! Надо бы вам кого‑то в прикрытие дать, в районе Кличева “Нибелунги” рыскают, — говорит он капитану.
— Товарищ подполковник! — обращаюсь я к Лосеву. — Пошлите нас с Николаевым. Нашей эскадрильи все равно в боевом расписании нет.
— Отлично! — Лицо Лосева проясняется. — Вот вам, капитан, и прикрытие.
— Прикрытие? — Капитан недоверчиво смотрит на меня. — А ты, сокол, при виде “Нибелунгов” в штаны не наложишь?
Я теряю дар речи, но меня выручает командир:
— Выбирайте выражения, капитан! Старший лейтенант Злобин и его ведомый на пару уже около тридцати фашистов на землю спустили.
— Тьфу, дьявол! — конфузится капитан. — Извини, старшой, я совсем забыл, что с “молниями” дело имею.
— Ничего, капитан, я не обидчивый. Ты только скажи своим стрелкам, чтобы помалкивали, если “мессеров” увидят. А то у них сразу глаза блюдцами и давай палить как оглашенные. У нас так в первый день войны командира звена свои же и сбили.
— Будь спокоен, старшой, упрежу.
— Вот и хорошо. Серега! Скажи техникам, пусть машины готовят, пойдем на сопровождение до Шклова.
Подхожу к “Ли‑2”, возле которого стоит Ольга. Кладу ей руки на плечи и целую в лоб, глаза, губы.
— До свидания.
— Скоро ли оно будет, это свидание?
— Чувствую, что не за горами. Ну, мне пора.
— Куда ты?
— Мы с Сергеем вас до Шилова сопровождать будем.
— Здорово! — радуется Ольга. — У тебя номер двадцать седьмой?
Я киваю и иду к стоянке.
Через десять минут “Ли‑2”, один за другим, идут на взлет. Взлетаем и мы с Сергеем. Я пристраиваюсь справа и чуть выше того “Ли‑2”, в котором летит Ольга. Сергей поднимается выше, метров на двести. Всю дорогу до Шклова я чувствую на себе взгляд подруги.
Меры предосторожности оказались напрасными. Никто нас не побеспокоил. В Шилове, когда “Ли‑2” сели, мы с Сергеем делаем над аэродромом два круга и берем курс на Елизово.
Еще два дня ведем бои. В основном сопровождаем штурмовики. С воздуха‑то мы их прикрываем надежно, но они несут большие потери от зенитного огня. У кого‑то рождается идея: когда нет явной угрозы нападения “мессеров”, часть сопровождения выделять для подавления зенитных установок. Лосев эту идею одобряет, и теперь потери “колышков” становятся меньше.
Но над нами нависают новые неприятности. Вечером второго дня Лосев, собрав летчиков, сообщает тревожную новость. В 128‑м полку “медведи” потеряли за день от “Нибелунгов” троих летчиков.
— “Нибелунги” подкараулили их на посадке, когда все внимание летчика сосредоточено на полосе. Приказываю: с завтрашнего дня, пока одна пара садится, другой занимать позицию на тысяче метров и внимательно наблюдать за подходами к аэродрому, особенно со стороны солнца.
— С твоей пары завтра и начнем, — говорит мне Волков. — В первом полете дежурить будете вы с Сергеем.
Проснувшись утром, мы обнаруживаем на краю летного поля батарею 152‑миллиметровых гаубиц.
— Ого! — говорит Сергей. — Значит, видно, и нам уходить и прощаться без слов… Вот и к нам фронт пожаловал.
— Гаубицы — еще не фронт, — успокаивает его начальник штаба. — Вот когда здесь противотанковые появятся, тогда — да.
Жучков закуривает и, помолчав немного, говорит:
— Немцы Бобруйск взяли.
— Что?!
— Видишь, куда гаубицы развернуты? На юго‑восток. Немцы перебросили с Юго‑Западного фронта две танковые дивизии, прорвали фронт и сейчас наступают по левому берегу Березины. Так что готовьтесь. Сегодня наверняка получим приказ на перелет.
Мы прислушиваемся. Точно. С юго‑запада доносятся звуки канонады.
Возвращаясь из полета, видим, что в стороне Бобруйска небо подернуто густой пеленой дыма и пыли.
Комиссар ошарашивает нас еще одной новостью. Наши войска оставили Минский укрепрайон и отходят на Борисов. В Минске уже немцы. Умом понимаем, что командование поступает правильно: нет смысла нести тяжелые потери в уличных боях, рискуя оставить в окружении несколько дивизий. Но внутри все кипит. Хотя… Как я помню, в той истории Минск был оставлен уже к началу июля, а сейчас — начало августа.
Еще через два часа из штаба дивизии приходит приказ: подготовить полк к перелету. Оставить бензина и боеприпасов на одну заправку, остальное вывезти в Кличев.
Нас снова поднимают на сопровождение штурмовиков. На этот раз они обрабатывают наступающие танковые колонны буквально в двадцати километрах от Елизова. Вернувшись, заправляемся и помогаем грузить в машины полковое имущество. Жучков выдает нам новые карты, на которых обозначен наш аэродром. Копысь.
Время идет, а команды на перелет все нет и нет. Осталась только одна машина, которая должна забрать связистов и охрану. Лосев нервно ходит вокруг штабной рации, возле которой сидит Жучков. Он оперся подбородком о кулаки и меланхолически слушает близкую уже канонаду. “Каждый рвет там, где ему удобнее” — вспоминается фраза из анекдота. В это время звучит зуммер вызова. Жучков хватает наушники и протягивает вторую пару и микрофон командиру. Лосев слушает и на глазах бледнеет.
— Товарищ третий! У меня все горючее то, что в баках. Они же потом не дотянут до точки, будут садиться на вынужденную в поле, в лес падать! Я полк угроблю…
Жучков трогает его за рукав и что‑то показывает на карте, Лосев отмахивается и снова слушает рацию.
— Есть выполнить задание, — упавшим голосом отвечает он и поворачивается к нам.
Он обводит нас тяжелым взглядом и какое‑то время обдумывает поставленную ему тяжелую задачу, не зная, какое решение принять.
— Третья и четвертая эскадрильи! В квадрате 9Е отразить налет пятидесяти “Юнкерсов” на Могилев. Эскадрильи поведу я. В качестве запасного аэродрома используем Белыничи, потому как после боя бензина до Копыси не хватит. Первой и второй, после нас — взлет, курс на Копысь. Поведет майор Жучков.
— Командир, — тихо говорит Жучков, — приказ был — поднять на перехват весь полк.
— Кто полком командует, я или они? Была задача — отразить налет, а какими силами его отражать, мне виднее. Неужели два десятка “сохатых” не разгонят полсотни “Юнкерсов”? А если потом не сможем никуда долететь, так хоть половина полка останется в строю.
— Вот потому‑то, — говорит комиссар тоном, не допускающим возражений, — третью и четвертую поведу я, а ты останешься с полком. Там ты будешь нужнее.
— А если вы упустите “Юнкерсов”, что тогда?
— А тогда тебе что сову об пень, что пнем об сову. Но ты же сам сейчас сказал: неужто двадцать “сохатых” не разгонят полсотни “Юнкерсов”? Разгоним, мужики?
— Разгоним!
— Все! Не спорь, будь другом. Задача ясна? По машинам!
Как бы ставя точку в этом споре, открывают огонь гаубицы. Под их басовитое рычание взлетают две эскадрильи. Мы провожаем их в тягостном молчании. Неизвестно, кого из товарищей мы больше не увидим.
К нам подходит командир дивизиона.
— А вы что, остаетесь? Смотрите, немецкие танки уже в четырех километрах, и их сдерживает только пехота. Ни танков, ни противотанковой артиллерии здесь нет. Скоро мне придется орудия на прямую наводку ставить.
— Не беспокойтесь, майор, — отвечает Лосев. — Сейчас и мы улетим.
— Давайте, мужики, от греха подальше. Не к лицу летчикам на земле погибать.
Взлетаем мы через десять минут.
Аэродром под Копысью расположен на окраине поселка. Эскадрильи расквартированы по хатам, но нас это не радует. Нам не до этого. Обе эскадрильи собираются в хате, где расположен штаб полка, и ждут известий о своих товарищах. Томительно тянется время. Невзирая на распахнутые окна, в хате не продохнуть от табачного дыма. Все смолят непрерывно. Никто ничего не говорит.
Не знаю, как другие, а мне было бы гораздо легче, если бы я сейчас сам вел бой с “Юнкерсами” и “Мессершмитами” или, дотягивая машину на последних каплях бензина, высматривал место для вынужденной посадки. Это все легче, чем сидеть, ждать известий и знать, что ничем не можешь помочь.
Наконец звучит сигнал. Лосев быстро хватает микрофон и наушники. Лицо его то проясняется, то снова мрачнеет. Положив микрофон, он прикуривает новую папиросу.
— Они сели в Белыничах, сели, но не все. Семеро не дотянули, — и немного помолчав, добавляет, обращаясь к Жучкову: — Отметь: задание выполнено.
В угрюмом молчании мы расходимся по хатам. Утром узнаем, что трое из семи погибли. Трудно в потемках угадать, какое оно, выбранное тобой для посадки место: ровное оно, как стол, или там, впереди, тебя ждет небольшой овражек…
Вскоре прибывает техсостав, и мы начинаем готовиться к боевой работе. Основная наша задача — прикрытие Орши и Смоленска. Вторая задача — сопровождение санитарных “Ли‑2” с ранеными. Отряд этих “Ли‑2” базируется также на нашем аэродроме. Это наводит на мысль, что Ольга где‑то рядом.
На задания пока летаем редко, не чаще двух раз в день. Как правило, в составе двух эскадрилий отражаем попытки немцев прорваться на Смоленск или Оршу. В этих боях мы с Сергеем сбиваем по “Юнкерсу”. Часто летаем на разведку. В каждой эскадрилье уже появились звенья, зарекомендовавшие себя хорошими разведчиками. В нашей — это мы с Сергеем. В одном из таких разведывательных полетов мы с ним обнаруживаем, что под недавно взятыми Белыничами немцы интенсивно расширяют аэродром и строят рядом новый. Это настораживает командование, и теперь не проходит и дня, чтобы на Белыничи не сходила хотя бы одна пара.
Наконец получаю письмо от Ольги. Радостная весть: их госпиталь разместился в пяти километрах от нас, в селе на берегу Днепра. Летаем мы сейчас мало, можно бы и сходить к ней, но Ольга пишет, что они опять в прежнем режиме: с обеда за полночь — операции, с утра отсыпаются. Решаю отложить встречу до лучших времен.
Меня настораживает, что в воздухе мы почти не встречаем истребителей противника. Неужели хваленые “Нибелунги” отступились от нас? Что‑то не верится.
Как потом оказалось, “Нибелунги” в это время перегруппировывались, перелетали на новые аэродромы, поближе к нам. Но то, что уже несколько дней подряд мы с ними не встречались, несколько расхолодило нас, и я чуть не поплатился за это.
Возвращаясь с очередного задания, по команде Волкова я, как обычно, ушел вместе с Сергеем на высоту. Пока эскадрилья садится, я делаю круг, осматривая окрестности. Вроде бы никого нет. Завершаю патрулирование и иду на посадку. Только успеваю выпустить шасси, как слышу тревожный голос Жучкова: “Двадцать седьмой! “Мессер” в хвосте!” И тут же чувствую, как “Як” вздрагивает от попаданий, что‑то с силой бьет по левой руке.
Если бы меня потом спросили, какой маневр, какую фигуру высшего пилотажа я выполнил, уходя из‑под огня, я бы не смог ответить. Руки и ноги сделали что‑то такое, единственно верное, сами собой. Совсем близкая земля сначала вздыбилась, потом оказалась прямо под кабиной, вот‑вот фонарем зацеплю, потом перед глазами ничего, кроме неба, и вот в прицеле — “мессер”, крупным планом. Не целясь, жму на гашетку. Есть! “Мессер” взмывает вверх, словно ища там спасения, переворачивается и врезается в землю.
А я разворачиваюсь и оглядываюсь — должен быть еще один. Вот он! Они с Сергеем идут друг на друга в лоб. Убираю шасси и намереваюсь атаковать “мессера” на выходе из лобовой атаки. Делаю резкое движение левой рукой, и меня буквально скрючивает от боли. Я ранен. Левый рукав комбеза потемнел от крови.
А Сергей, разойдясь с “мессером” на лобовой, делает петлю. Немец делает такой же маневр, но у Сергея петля круче, и “мессер” оказывается у него в прицеле. Гремит пушка “Яка”, и “Мессершмит”, как бы завершая свою “фигуру”, врезается в землю.
На стоянке я не могу вылезти из кабины, настолько ослабел. Крошкин буквально вытаскивает меня, ухватив под мышки. Осмотрев и обработав рану, врач выносит решение:
— Ничего страшного: сквозное ранение, кость цела. Жить будешь, летать тоже. Но придется недельку на земле поскучать.
Ребята летают, дерутся, а я скучаю. Была мысль сходить к Ольге, но я прогнал ее. Не хватало еще явиться к ней перевязанным. Не хочу ее расстраивать.
Два дня подряд идут дожди. Сразу, как только прояснилось, хозяйка нашей хаты принесла целый кузов грибов. Глядя на такое богатство, расспрашиваю ее о грибных местах и отправляюсь в лес сам. К фронтовым ста граммам вечером ребята имеют большую сковороду жареных грибов.
— Молодец, Андрей! — говорит Волков. — Зря времени не теряешь. Если так и дальше пойдет, я сам тебе правую руку прострелю, когда левая заживет. Будешь нас грибами до зимы обеспечивать.
Утром, после завтрака и перевязки, я снова отправляюсь в лес. С детства люблю я это занятие — охоту за грибами, их поиск, поиск мест, где они могут расти. Вот знаешь точно: здесь должны быть белые, а их не видно. И начинаешь искать, осматривая участки под самыми различными углами. Бывает, что проходишь мимо крупного ядреного гриба, потом оборачиваешься и видишь, что едва не наступил на него. Как это объяснить?
В азарте грибной охоты я совсем забываю о войне. Она вторгается в мой лесной мир грубо и бесцеремонно. В дерево рядом с моей головой бьет пуля, тишину леса разрывает звук выстрела. Падаю на землю и выхватываю пистолет, хорошо еще, что в хате его не оставил. Кто стрелял? Откуда?
Тишина, нигде ничего не шевелится. Отползаю метров на пятнадцать и осторожно приподнимаюсь. Снова выстрел и свист пули над головой. Теперь ясно, стреляют вон из тех кустиков, на которые я как раз шел. Разглядеть что‑либо мешает листва. Отползаю к ближайшему кусту и толкаю его сухой веткой, не сводя глаз с кустов, где засел невидимый враг. Снова грохочет выстрел. Теперь я засек вспышку. Аккуратно прицеливаюсь чуть правее ее и плавно жму на спуск. Отдача кидает “ТТ” вверх. Из кустов слышится стон, там кто‑то возится. Снова гремит выстрел, и все стихает. На этот раз вспышки я не вижу, свиста пули тоже не слышно.
Выжидаю минут десять — все тихо. Еще раз шевелю кусты — никакой реакции. Значит, я или убил своего противника, или тяжело ранил. Осторожно привстаю. Все тихо. Медленно, крадучись, двигаюсь к кустам, держа наготове “ТТ”. За кустами, лицом вверх, лежит человек в сером изодранном комбинезоне. Светлые волосы, изможденное, заросшее щетиной лицо. На первый взгляд ему лет под пятьдесят. Приглядевшись, понимаю, что это мой ровесник. Левое плечо его разворочено пулей из моего “ТТ”. На левой стороне груди — пятно крови и пороховая подпалина. Правая, откинутая в сторону рука сжимает “вальтер”. Видимо, после того как я в него попал, он застрелился.
Правая нога убитого — в сапоге, левая босая и распухла до последней крайности. Мне все становится понятно. Этого парня сбили, он выбросился с парашютом и при приземлении сломал или вывихнул ногу. Пытался добраться к своим, но вот натолкнулся на меня. Когда я его ранил, он понял, что отсюда ему, уже не уйти.
Вынимаю из остывающей руки “вальтер” и расстегиваю на груди окровавленный комбинезон. Ого! Эсэсовские молнии на петлицах, на груди Железный крест, а ниже широко раскинутые золотые крылья, под ними — свастика. А между свастикой и крыльями — надпись готическими буквами: “Nibelung”. Вот они какие!
Из нагрудного кармана достаю удостоверение. Гельмут Шмидт, оберштурмфюрер. 1916 года рождения. С фотографии смотрит молодой симпатичный парень, ничего общего с убитым не имеющий. За поясом комбинезона замечаю планшет. В нем могут быть интересные для нас сведения. Достаю планшет и изучаю содержимое. Да, враг опытный. Карта почти вся уничтожена. Сохранился только кусок нашей территории, на котором карандашом прочерчен маршрут. Начало его помечено крестиком, конец упирается в линию фронта. Больше в планшете ничего нет, кроме фотографии стройной белокурой девушки в теннисном костюме и с ракеткой в руке.
Я еще раз смотрю на карту, потом перевожу взгляд на ногу убитого, и мне становится не по себе. Как же он с такой ногой сумел преодолеть эти двадцать километров? И как он надеялся переправиться через Днепр? Линия маршрута на карте просто пересекает водную преграду, и все! Во мне пробуждается невольное уважение к убитому врагу. А я смог бы так? Ведь даже от Днепра до фронта еще тридцать километров. А через Днепр еще и переправиться надо!
Я снимаю с груди убитого золотой знак и, забыв о грибах, иду на аэродром.
Ребята уже вернулись с задания, и Волков в штабе проводит разбор полетов. Когда он заканчивает, я рассказываю о встрече в лесу. Жучков смотрит на карту.
— Пять дней он добирался сюда. В этом месте его искал истребительный батальон. Нашли парашют, а летчика — нет. Нас предупредили, но в тот день он не появился и не мог появиться. Никто не знал, что у него нога повреждена. Короче, канул бесследно и только сейчас выплыл. Надо сообщить.
Мы выходим из штаба. Я останавливаю Волкова.
— Слушай, Володя, надо бы похоронить его. Он хоть и враг, хоть и эсэсовец, но вел себя как солдат. Держался до последнего.
— Ты прав. Мужество всегда заслуживает уважения. Надо только…
— Поговорить с комиссаром, — подходит сзади Федоров. — Считай, что уже поговорил, и я дал вам “добро”. Мужество и боевое мастерство, ты прав, всегда заслуживают уважения, даже если их проявляет враг. Случай этот не надо скрывать. Мы не стесняемся учиться у врага боевому мастерству, и мужеству поучиться не грех. В самом деле, если бы они были малодушными и бездарными, они бы досюда не дошли. Да и мало чести — воевать с таким противником. Ну а если мы победим таких, как этот Гельмут Шмидт, честь нам тогда и слава.
Иван Крошкин на доске от снарядного ящика выжигает:
“Летчик‑истребитель Гельмут Шмидт. 7.09.1916—21.08.1941. Оберштурмфюрер”.
Мы берем лопаты и идем в лес.
Могилу мы роем под березой. На грудь Гельмуту я кладу фотографию девушки. Мы насыпаем над могилой холмик, Иван прибивает доску к березе. Не сговариваясь, достаем пистолеты и салютуем поверженному врагу.
Назад возвращаемся молча. Наверное, каждый прикидывает, как бы он повел себя, оказавшись на месте Шмидта.
В полку нас ждет новость. Прибыло пополнение. Ускоренный выпуск авиашкол и училищ. К моему удивлению, все они — лейтенанты. Мне помнится, в 41‑м году из авиашкол выпускали сержантов. Значит, кто‑то в верхах не допустил этой глупости. Еще одно подтверждение того, что я здесь не один.
Через несколько минут я получаю еще одно подобное подтверждение. Несмотря на то, что выпуск ускоренный, у всех лейтенантов приличный налет. Когда успели?
Ребята начинают искать воспитанников своих училищ и школ и балдеют, узнав, что пополнение прибыло прямо из Нарьян‑Мара.
— Это что еще за школа такая?
Молодежь объясняет, что с началом войны все авиашколы перебазировали в Заполярье. В Нарьян‑Маре оказались Качинское, Оренбургское училища. Липецкая школа и еще две какие‑то.
— Это зачем же вас туда загнали, на белых медведей с воздуха охотиться?
— Чудак‑человек! — смеется Волков. — Неужели не понятно? Там сейчас — полярный день. Солнце круглые сутки не заходит. Летай сколько влезет. Посмотри на них: кожа да кости. Небось спали часа по три‑четыре?
К нам в звено назначили лейтенанта Комова. Он расспрашивает нас о боях. Ребята рассказывают ему о повадках фашистских летчиков, об их тактических приемах. Особенно много внимания уделяют “Нибелунгам”. Беседу прерывает Волков, вид у него озабоченный:
— Андрей, ты же бывал над Белыничами?
— Да, а что?
Волков разворачивает карту на плоскости “Яка”.
— Расположение зенитных батарей хорошо помнишь? Давай‑ка уточним.
Я показываю, где наблюдал зенитные батареи.
— Что, на Белыничи?
— Да, — кивает Волков, — идем сопровождать “пешек”.
— Когда летим? — загорается Комов.
Волков смотрит на него, склонив голову на левое плечо.
— Я сказал “мы идем”, а не “вы идете”.
— Как это? Мы что, на задание не пойдем?
— Конечно, нет.
— Почему?
— Милый мой! Мы идем на Белыничи. Знаешь, что такое Белыничи? Это восемь аэродромов, десятки зенитных батарей и полсотни, а то и больше “мессеров” в воздухе. И ты хочешь, чтобы я взял вас к черту в пасть? Нет, молодые не пойдут.
— Вы что, думаете, мы струсим?
— Вот этого я как раз и не думаю. Скорее наоборот. А именно этого мне как раз и не надо. Мне было бы лучше, если бы вы от страха в штаны наложили, “мама” закричали и мертвой хваткой в хвост ведущего вцепились. А получится что? Зенитки ударят, “мессеры” появятся, у вас — глаза квадратные, обо всем на свете забудете и начнете пилотаж демонстрировать. А мне придется решать: либо задание выполнять, либо вас выручать. Нет, дорогой мой Александре, в бою мало хорошо машину пилотировать. Тут надо еще кое‑что уметь.
— А как же мы научимся, если вы нас на земле оставляете?
— Научим, не переживай. Еще налетаешься, навоюешься и звездочки на фюзеляже нарисуешь. А сейчас в бой не рвись. Все равно не возьму.
Через полчаса две эскадрильи во главе с Жучковым уходят на задание.
— А вы почему не полетели? — спрашивает у меня Комов.
— Когда мы не в строю, я для тебя — Андрей. Привыкай, мы теперь с тобой боевые друзья. А почему не полетел? Руку мне “Нибелунги” повредили. Сейчас схожу в санчасть, узнаю, сколько мне еще по земле топтаться.
Эскадрильи возвращаются с задания. Волков мрачен как туча. У Жучкова вид под стать Волкову. Они уходят в штаб, а я спрашиваю у Сергея:
— Что случилось?
— Пять “пешек” потеряли, — со злобой в голосе отвечает Сергей.
— Как это вы умудрились?
— А что сделаешь, если зенитками там каждый квадратный метр утыкан? Море огня. И мы ничем помочь не смогли. “Мессеры” насели, целая группа.
Волков зовет меня в штаб.
— Пойдем, помозгуем. В санчасти был?
— Все, завтра уже могу летать.
— Это хорошо! Завтра с утра опять туда пойдем.
В штабе мы долго колдуем над картой с уточненным расположением зенитных батарей. Но куда ни кинь — всюду клин.
— Выход один, — говорит Жучков. — Идти завтра всем полком и хотя бы одну эскадрилью выделить на подавление зениток.
— Но тогда нагрузка на людей резко возрастет. Завтра всем придется делать по пять‑шесть вылетов, — возражает Лосев.
— А что ты предлагаешь? Терять “пешки”? Может быть, молодых завтра в бой поднять?
— Нет! — Лосев категорически рубит воздух рукой. — Только не это! Ты же сам говорил, что “мессеров” там — тьма. Взять туда молодежь — это значит послать их на убой. А из них еще истребителей сделать надо. Как, мужики, — обращается он к нам, — выдержим завтра до шести вылетов?
— Выдерживали же, — пожимаю я плечами.
— Так и запишем, — соглашается Лосев. — Все. Вы свободны, товарищи, полетов сегодня больше не будет.
На стоянке нас ожидает сюрприз. Пришли Гучкин с Ольгой. Гучкин притащил две фляжки со спиртом, и они с Сергеем уже обсуждают что‑то по поводу закуски. Сергей, как всегда в таких случаях, проявляет кипучую деятельность: о чем‑то советуется с Волковым, шепчется с Крошкиным. Потом они с Иваном куда‑то убегают. Волков объявляет:
— Ужинать в столовую не пойдем. Дружеский ужин в честь наших гостей состоится в расположении эскадрильи.
— У вас что, рабочий график сменился? — спрашиваю я Ольгу.
Она кивает:
— Да, уже второй день раненых привозят с утра, да и трех хирургов нам добавили.
Во главе с Волковым мы идем к нашей хате. Во дворе под яблонями стоит большой вкопанный в землю стол. Вокруг него Крошкин уже расставил скамейки. А на столе!
Когда только они все это успели? Вареная картошка, жареная рыба, два гуся, яблоки, огурцы, помидоры, сало… Венцом всего были четыре больших кувшина с вином.
Матрена Ивановна, наша хозяйка, радушно приглашает нас к столу:
— Сидайте, хлопчики, сидайте, сыночки! Чем бог послал…
— Садитесь с нами, мама, — приглашает Волков,
— Та стара я, — отказывается хозяйка, — вон у вас яка гарна дивчина, — показывает она на Ольгу.
Но мы неумолимы, и Матрена Ивановна водворяется во главе стола. Я ловлю за руку суетящегося Крошкина.
— Иван, когда ты все это успел?
— Тю! Да я с обеда это дело организую. Просто Константин с Ольгой так удачно попали.
— А в честь чего такое застолье?
— Щас узнаешь!
Вино разливается по кружкам, Волков было встает, но Сергей кладет ему руку на плечо и усаживает на место.
— Слово — Ивану.
Крошкин откашливается и произносит тост:
— Я предлагаю выпить за нашего комэска! Погоди, капитан, — тормозит он привставшего было Волкова, — ты ведь ничего еще не знаешь. Вчера наш комэск сбил двадцать пятого фашиста, а сегодня комдив подписал и направил в штаб фронта представление на него к званию Героя. За первого героя нашей эскадрильи!
— Ура! Ура!
Все вскакивают и тянутся с кружками к Волкову. Тот смущенно бормочет что‑то, он явно растерян. Хотя зря смущается. Кто еще в полку более его достоин звания Героя?
Волков выжидает, пока стихнут наши восторги, и говорит:
— Ну‑ка, Сергей, разливай по второй. У меня тоже есть новость.
Сергей быстро наполняет кружки, и мы выжидательно смотрим на Волкова.
— Вчера подписан приказ Верховного, которым, возрождая традиции доблестной русской армии, учреждается Гвардия. Гвардейскими станут части и соединения, наиболее отличившиеся в боях. В соответствии с этим приказом мы с вами имеем честь служить во Второй Гвардейской авиационной дивизии. Ура, гвардейцы!
— Ура! Гвардия! Ура!
— А первая кто? — спрашивает Сергей, когда мы выпиваем.
— Первая — “колышки”!
— Слышишь, Оля? — поворачиваюсь я к подруге. — Иван Тимофеевич — командир Первой Гвардейской дивизии.
На глазах у Ольги слезы.
— Ой, Андрей! Как мне хочется его увидеть сейчас, ты не представляешь.
Когда застолье разгорается, Ольга шепчет мне на ухо:
— Водой пахнет. Вы ведь на самом берегу стоите?
Я киваю.
— Искупаться бы, — мечтательно шепчет Ольга.
— Нет проблем, пошли, — говорю я, и мы с Ольгой исчезаем из‑за стола.
На наш уход никто не обращает внимания. За столом — дым коромыслом. Веду Ольгу к небольшой заводи, заросшей по берегам ивняком. Я обнаружил ее на днях, когда, бездельничая, слонялся по окрестностям.
— Ой, какая прелесть! — восхищается Ольга. Она быстро раздевается и бросается в воду. Вынырнув, она оборачивается. — А ты что стоишь?
Была не была! Ребята пьют, им не до нас, да и место это никто из них не знает. Нечего стоять на берегу и караулить. Сбрасываю одежду и присоединяюсь к Ольге.
Наплескавшись вволю, Оля ложится на спину. Над водой только ее лицо и розовые соски грудей. Я подплываю и осторожно их целую. Она смеется и обхватывает меня за шею. Плыву с ней к берегу. На мелководье подхватываю ее на руки и несу в кусты на берегу.
Час, а может быть и больше, мы предаемся любви, страстной и ненасытной. Наконец утомленная Оля затихает, лежа на спине и глядя в небо. На нем уже зажглись первые звезды.
— Андрей, как ты думаешь, у этих звезд есть планеты?
— Должны быть.
— А на них есть жизнь? Я имею в виду такую, как у нас?
— И это вполне возможно.
— Представь, что они сейчас смотрят на нас в мощный‑мощный телескоп, и что они видят?
— Они видят, как идет кровавая война, все горит и рушится, люди убивают друг друга…
— А два молодых придурка наплевали на все это и среди кровавой бойни любят друг друга. Что они подумают?
— Они решат, что война — явление временное, раз любовь, даже на войне, заставляет людей отрешаться от всех забот и тревог, заставляет забыть о смерти и кидает в объятия друг к другу. Значит, подумают они, любовь сильнее жестокой войны, и в итоге она победит.
— По‑моему, они будут правы.
Оля улыбается и гладит мою левую руку. Пальцы ее профессионально ощупывают шрам.
—И тебя пометило. Легкое, осколочное, поверхностное… Больно было?
— Терпимо. Давай одеваться, а то мужики сейчас нас хватятся, начнут искать и найдут в таком виде.
— Думаешь, им сейчас до нас?
— Ничего я не думаю. Я знаю только, что они уже добрались до спирта, и кто его знает, какие мысли им могут сейчас прийти в головы. Давай не будем их на грех наводить.
Оля соглашается, и мы, одевшись, возвращаемся к обществу. Там нас еще не хватились. Правда, Сергей, увидев меня, кивнул, “накапал” мне в кружку спирта и куда‑то исчез. Замечаю, что Саша Комов переводит восторженный взгляд с Волкова на Ольгу и обратно. Но ревности во мне нет. Наоборот, гордость за то, что у меня такая женщина, что от нее трудно отвести восхищенный взгляд.
Вернулся Сергей с гитарой.
— Выпей, друже, и ударь по струнам, — предлагает он.
Вечер продолжается под дружное пение. Часов в десять
Волков прекращает застолье:
— Все, отбой. Завтра — тяжелый день. Надо отдохнуть как следует.
Мы с Сергеем провожаем Ольгу с Гучкиным и возвращаемся уже к полуночи, когда эскадрилья дружным храпом шевелит крышу нашей хаты.

Глава 14

И в простор набивались мы до тесноты,
Облака надрывались, рвались в лоскуты,
Пули шили из них купола парашютов!
В.Высоцкий

“Есть упоение в бою”, — сказал в свое время Пушкин. Эх, Александр Сергеевич, дуэлянт вы наш неистовый! Вас бы сюда, в август 41‑го! Что б вы тогда сказали? Нет уж, оставайтесь в своем времени, а то, не дай бог, сложишь голову безымянным, как тысячи, десятки тысяч поэтов, художников, артистов, ученых, так и не подаривших миру своих творении.
Но поднимись Александр Сергеевич в эти дни над Белыничами, окинь он взором своим этот ад, это месиво из самолетов, продирающееся сквозь море огня, он написал бы по‑другому. “Есть озверение в бою!”
Через пятьдесят лет, на волне ревизии истории, под флагом “обнародования скрывавшихся фактов” и “освещения правды” кабинетные ученые и просто писаки всех мастей и расцветок, купленные гонорарами, будут писать, что операция по ликвидации авиационной базы под Белыничами была непродуманной, что людей гнали на убой, что можно было бы вообще не трогать эту базу и т.д.
Что можно сказать этим правдолюбам? Хорошо рассуждать о прошедшей войне, сидя в уютном кресле с чашкой кофе и сигаретой, обложившись справочной литературой и поглаживая мурлыкающую на коленях кошку. Можно дописаться до всего, особенно если тебе пообещают хорошие деньги за очередное разоблачение ужасов и бардака Совдепии. И допишутся! Будут писать, что воевали мы плохо, не так воевали. И победили не так, как надо побеждать, да и побеждать‑то не нужно было. Лучше всего было бы сразу побросать оружие и запросить пардону. Жили бы сейчас в Германии! Только в качестве кого, позвольте спросить? И в какой Германии?
И начнут писаки изгаляться: и солдаты у нас были тупые, и полководцы бездарные, и летчики летать не умели, и танкисты собственных танков боялись, и артиллеристы мазали, больше по своим били. И величайший полководец XX века, маршал Жуков, вовсе не величайший полководец, а безграмотный мясник. Он, мол, только численностью и мог давить. Невдомек этим “писателям” и легковерным читателям, что военное искусство в том и состоит, чтобы в нужное время в нужном месте создать численное превосходство, а все остальное — дело техники.
И о технике будут писать: воевали мы на никуда не годных танках и самолетах, вот у немцев и американцев! Что‑то я не припомню, чтобы за всю войну хоть в одной воюющей стране был создан танк, способный конкурировать с “Т‑34”, или штурмовик, хоть отдаленно приблизившийся по своим характеристикам и живучести к “Ил‑2”.
Да, немцы были сильным противником! И солдаты хорошо обучены, и командиры грамотные, и техника была хороня, а главное, много у них было и солдат, и техники. Да и трусами они не были. Тем больше чести нашим солдатам, полководцам и создателям оружия, что сумели переломить ход войны, разгромить и победить такого врага!
Да, цена победы велика. Могла ли она быть меньше? Вряд ли. Не следует забывать, что к войне Германия была подготовлена лучше, имела численное превосходство и в живой силе, и в технике. Все те бесчисленные корпуса и дивизии, которые перечисляет в своих книжонках писака‑ренегат, существовали только на бумаге, а в лучшем случае были развернуты по штату мирного времени и так никогда и не успели укомплектоваться. Потому что фактор, пусть даже не внезапности (только глупец не понимал, что вот‑вот начнется), а фактор первого удара, сыграл свою роль. Итог: вынужденное, подчас беспорядочное отступление. И не солдаты, и не командиры тому виной, а противник. Грамотный, умелый, бесстрашный, прекрасно оснащенный.
И опять звучат голоса: зачем было нести тяжелые потери в оборонительных боях, стоять насмерть — “Ни шагу назад!”, попадать в окружение? Лучше бы спокойно отступить до Волги или до самого Урала. Немецкая армия просто утонула бы в наших пространствах. А как быть с Турцией и Японией, которые готовились к вторжению и только ждали, когда падет Москва? А скольких потерь стоило бы потом выковыривание и изгнание врага из нашей земли? Достаточно и тех жизней, которые были пожертвованы на наступление от Сталинграда до Берлина.
Не следовало и Европу освобождать, достаточно было изгнать врага со своей территории. И оставить его недобитым? Чтобы он быстренько зализал раны и с новыми силами и новыми союзниками снова обрушился на нас? Были и другие потери. Когда хваленый Паттон обделался в Арденнах и “непобедимые” американцы заверещали о помощи, наша армия двинулась в наступление на восемь дней раньше срока. Она заплатила десятками тысяч жизней, чтобы спасти от позор “лучшего в мире генерала” с его “лучшими в мире солдатами”, которые так и не научились воевать.
Не надо было и Кенигсберг штурмовать, и Варшаву, Будапешт, и Берлин. Обойти их стороной, сами когда‑нибудь сдадутся. И затянуть войну еще на полгода, на год! Не это было нужно, а нужна была победа, скорейшая победа, пусть даже тяжелой ценой. Тем более что солдат наших не надо было подгонять, они сами рвались в бой, они сами стремились скорее покончить с войной, несмотря на любые жертвы.
Наемные писаки скажут, что все это домыслы, что все это советская пропаганда. Они будут утверждать, что солдат подгоняли сзади пулеметами, что они не хотели воевать и т.д. Я ничего не стану им отвечать. За меня ответит мой отец. Вот что написал своим родителям 6 августа 1941 года лейтенант‑танкист в свои неполные двадцать два года:
“Возможно, это письмо будет последним, на войне как на воине. Во всяком случае, праздновать труса не собираюсь и назад пятиться тоже вряд ли буду. Особенно не тревожьтесь. Ведь сейчас гибнут тысячи людей, и ни я, ни вы к лику святых не причислены. Убьют — значит, этому быть, буду жив — еще лучше. Так или иначе, но надо ко всему подходить трезво и в панику и в слезы не бросаться. Будьте мужественными, что бы ни случилось. Помните, что Родина требует в минуту опасности любых жертв. Так будьте же готовы и вы пожертвовать кое‑чем.”
Не знаю, зачем я вступаю в эту полемику. Хочу спросить этих “писателей” только об одном. А какое вы имеете право судить тех, кто уже не может вам ответить, тех, кто отдал жизнь за то, чтобы вы могли сегодня изгаляться над ними? За это они отдали свои жизни? А вы выбирались из окружения? А вы зарывались в землю под вой пикирующих “Юнкерсов”, рев танков и грохот разрывов? А вы слышали свист пуль над головой, крики раненых и стоны умирающих? А вы видели толпы беженцев на дорогах, страх и слезы в глазах женщин и детей? А вы видели разбитые в щебень города и сгоревшие села? А вы нюхали, как горят хлебные поля? А обоняли гарь тротила и сотен трупов на ничейной земле? Хоронили погибших друзей? Нет? Так какое право имеете вы паскудить на тех, кто все это пережил?
Неправедно заработанные деньги не принесут счастья ни вам, ни вашим потомкам! На месте моих “работодателей” я бы взял таких вот “разоблачителей” вместе с их статейками и перебросил их сюда, в 41‑й. Полагаю, утопили бы их в отхожих местах вместе с их творениями. Впрочем, получилось бы, как в басне: “И щуку бросили в реку”.
Это строчки из подлинного письма отца автора, которое сохранилось в его семье. Молодой командир написал его, получив приказ занять оборону на переправе и держать ее в течение суток.

Три раза мы поднимались в небо и шли на Белыничи, coпровождая “пешек” или “Су‑2”. Это только мы. Подходя Белыничам и возвращаясь назад, мы всегда видели больши группы наших самолетов, идущих на цель или уходящих с нее.
Штурмовики, “пешки”, “Су‑2”, “Ил‑4”, “СБ” — все, что могло собрать командование ВВС фронта, обрушилось в этот день на Белыничи. Поперек горла стало всем это осине гнездо, этот гадючник, из которого с четкостью хорошо отрегулированного и смазанного механизма, девятка за девяткой, как пули из пулемета, вылетали на наши позиции “Юнкерсы”, “Хейнкели” и “Мессершмиты”.
Немцы в сказочно короткий срок создали в Белыничах образцовую воздушную базу, которая держала в напряжении весь фронт, не давая перевести дух ни наземным войскам, ни летчикам, ни железнодорожникам, ни беженцам на дорогах. А сколько наших пленных легло во рвы после завершения строительства!
Истребительные части прикрытия не успевали заправлять самолеты, возвращаясь на аэродромы. Один раз об этом был даже приказ командующего ВВС фронта. Эскадрилья “И‑16” поднялась на перехват без боеприпасов. В суматохе не успели перезарядить оружие. Пять человек виновных расстреляли. Но сделанного не вернешь. Девять “ишачков” сгорели в небе над Могилевом. Машины со снаряженными лентами подъехали через десять минут после того, как прозвучала команда: “На взлет!” А ребята даже не знали, что в коробках у них пусто!
Многочисленные разведки выявили десятки зенитных батарей, но в три, в четыре раза больше пряталось, сидело на положении “ни гу‑гу”, ничем себя до времени не выдавая. Они начали работать, когда в небе над Белыничами появились наши бомбардировщики. И как еще работать!
Никогда — ни до сих пор, ни после этого — я не видел такого плотного, многослойного зенитного огня. Небо буквально горело и рвалось на куски. И через этот ад “пешки”, “Су‑2” и “Илы” рвались к целям, гибли в огне и ничего не могли сделать. Ущерб, который они причиняли немцам своими бомбами и “эрэсами”, был несопоставим с нашими потерями. Губительный зенитный огонь не давал им выйти на дистанцию эффективного удара. Бомбы и снаряды падали с большим рассеиванием, а те, кто, презрев опасность, не сходил с боевого курса, так и не сошел с него до самой земли.
Обиднее всего было то, что мы ничем не могли помочь своим товарищам, кроме как прикрыв их от истребителей. Каждый раз на подходе к цели нас встречали тучи “Мессершмитов”, которые буквально заслоняли собой небо. Самое большее, что мы могли выделить на подавление зениток, это одну эскадрилью. Капля в море! Наша четвертая эскадрилья, потеряв троих товарищей, заставляла замолчать две‑три батареи. Но остальные свирепствовали.
Истребители полка постоянно были связаны боем с “мессерами”, если только это можно было назвать боем. Немцы не принимали боя с нами, они рвались к бомбардировщикам. А мы отсекали их огнем, расстраивали боевые порядки, заставляли отваливать и перестраиваться для новых атак. Сколько‑то “мессеров” мы сбили, но кто это сделал конкретно, осталось невыясненным. Их записали за полком.
После второго такого вылета на Белыничи нас уже не надо было ни агитировать, ни убеждать, ни отдавать нам боевые приказы. Мы просто осатанели. Нам уже было плевать на все. Все заслонила багровая ярость и могучее желание раздавить, выжечь эту язву, отомстить за погибших.
Такой же настрой был и у бомберов. Экипаж подбитого “Су‑2”, севший к нам на аэродром, в бессильной ярости ходил вокруг покалеченной машины и проклинал свое невезение: “Вот зараза! Теперь уже без нас туда пойдут!”
Третий вылет по результативности ничем не отличался от двух первых. Когда мы на земле покидали кабины, у нас гудели плечи, ныли спины, дрожали от усталости колени. Но машины быстро заправлялись, оружие перезаряжалось, и мы были готовы идти на Белыничи в четвертый, а если потребуется — и в пятый, и в шестой раз.
В таком вот настроении мы сидим возле “Яков”, курим, провожаем взглядом полк “Су‑2”, возвращающийся из‑под Белыничей. Ждем команды: “На взлет!” Но вместо нее звучит: “Отбой боевой готовности!”
Эта команда действует на нас как ушат холодной воды. Мы переглядываемся, не в силах понять, что это значит. Из Штаба идет Волков. Мы бросаемся к нему.
— В чем дело? Почему отменили вылет?
— Сам не знаю, мужики. Поступил приказ из дивизии.
Два дня проходят относительно спокойно. Если считать покоем постоянные разведывательные полеты на Белыничи и по три вылета в день на отражение налетов бомбардировщиков с тех же Белыничей. Мы гадаем, неужели командование опустило руки и решило оставить эту авиабазу в покое?
Что‑то не верится.
К концу второго дня Лосев ставит задачу:
— Завтра с утра снова идем на Белыничи. Наша задача прикрыть дивизию “колышков”. Они начнут первыми. Все зенитные батареи выявлены, схема их огня известна. “Колышки” должны их подавить. Мы туда соваться не будем. Они своими “эрэсами” и бомбами сделают это лучше нас. Мы должны как следует прикрыть их от “мессеров”. Чтобы ни один из них не прорвался. Второй вылет ориентировочно в одиннадцать часов. Будем сопровождать туда же “пешек”. Дальше — по обстановке.
Он смотрит в сторону молодых и добавляет:
— Завтра на счету будет каждая машина, но задача настолько сложная и ответственная, что я принял решение: молодежь завтра в бой не пойдет. Это я к тому, чтобы вы не вздумали ко мне сейчас всем кагалом заявиться. Выгоню!
С рассветом поднимаемся всем полком. На земле остаются только майор Жучков и молодое пополнение. Через десять минут встречаемся с “колышками”. Мать честная! По столько сразу я их еще не видел. Похоже, что в бой идет вся дивизия. Мы принимаем порядок прикрытия. Километров за двадцать до базы “колышки” снижаются и поэскадрильно расходятся в разные стороны. Мы продолжаем идти тем же курсом.
На подходе к базе видим “мессеров”. Конечно, пролет такой армады через линию фронта не остался незамеченным, и вот нас уже встречают. Их не меньше сотни. При нашем появлении они перегруппировываются и оттягиваются в сторону. Ясно, что перспектива боя с нами их не прельщает. У них другая задача: “колышки”. Они были бы не прочь перехватить их на подступах, но вместо штурмовиков встретили нас. Мы расходимся, охватывая “мессеров” с флангов, сверху и снизу. Поняв, какую перспективу сулит им этот наш маневр, немцы оттягиваются назад.
А в это время внизу, на бреющем полете, к базе выходят “колышки”. Как и два дня назад, их встречает плотный зенитный огонь. Но как раз на эти самые опасные батареи идет первая тройка, а за ней и остальные.
Я уже с трудом различаю штурмовиков в море разрывов. Представляю, что сейчас чувствует ведущий первой тройки, как ему хочется сманеврировать, изменить высоту, сбить прицел зенитчикам. Но именно этого ему сейчас делать нельзя. Он — на боевом курсе, и за ним, как по нити, идут остальные тройки. Стоит ему слегка отклониться, и все. Вся тщательно просчитанная на земле схема атаки будет сломана, и все надо будет начинать сначала.
Так и хочется крикнуть ему: “Держись, парень! Двум смертям не бывать!” Успеваю заметить огненные черты залпа “эрэсов” и… На месте ведущего — слепящая вспышка. Прямое попадание! Такая же участь постигает левый штурмовик первой тройки, правый задымил и отваливает с набором высоты.
Но свое дело, пусть даже ценой своих жизней, первая тройка сделала. Тройка за тройкой “Илы” кладут “эрэсы” и бомбы точно на зенитные батареи. С разных сторон заходят новые и новые эскадрильи и пашут, ровняют с землей позиции зенитчиков.
Но все это я вижу уже как бы боковым зрением. “Мессеры” пытаются выполнить то, ради чего их подняли в воздух: они атакуют “колышки”. Попытка не дает результата. Две наши эскадрильи ударами снизу и слева отбивают их и заставляют отвернуть, а сверху наваливаемся мы. Наша задача — поломать их строй, разорвать на отдельные пары, не дать им выполнить совместный маневр для новой атаки. Мы делаем это довольно успешно. Ведущий “мессер” неосторожно затеял разворот у меня в прицеле да еще на дистанции самого эффективного огня. Короткая очередь, и кривая разворота, отмеченная дымным следом, упирается в землю.
Волкову в прицел попадает еще одна пара. Он бьет ведущего, а ведомый шарахается в сторону и сталкивается с другим “мессером”. Еще три “мессера” в дыму и пламени пикируют до самой земли, остальные бросаются в разные стороны.
Повинуясь команде, они вновь пытаются сгруппироваться для атаки. Но мы наваливаемся на них уже всем полком. Еще пять “мессеров” выходят из боя, чертя по небу дымные линии. Похоже, одного сделал Сергей. Это — конец. Оставшиеся “мессеры”, хотя их по‑прежнему вдвое больше, не выдерживают и выходят из боя со снижением.
“Колышки” тоже закончили свою работу. Они выстраиваются в походный порядок и берут курс на северо‑восток. Разворачиваемся и занимаем место в боевом охранении. Мне трудно оценить, какие у них потери, но поработали они неплохо. Зенитки, конечно, все еще тявкают в нашу сторону, но этот огонь уже не идет ни в какое сравнение с тем, что был два дня назад.
На месте зенитных батарей — воронки, опрокинутые орудия, пожары. Уцелело, конечно, немало, больше половины, но такого большого урона они нам уже не нанесут. Не те возможности.
В наушниках слышу голос Волкова:
— Двадцать седьмой! Видишь, один из “колышков” отстает? Возьми его на себя.
— Понял.
Мы с Сергеем выходим из строя и приближаемся к отстающему штурмовику. Ему здорово досталось. Мотор тянет еле‑еле. Но, пока тянет, бросать его нельзя. Я, вспоминая, какие Жучков называл нам частоты, когда говорил о связи с “колышками” в воздухе, подстраиваю рацию и выхожу на связь:
— Сто девятый! Я — “Сохатый‑27”. Слышишь меня? Ответь.
— И слышу, и вижу, “Сохатый”.
— Тяни домой, мы тебя прикроем.
— Спасибо, браток.
— Как дела?
— Скверно. Мотор не тянет, стрелок ранен.
— Сам цел?
— Слава богу!
Когда мы переходим линию фронта и подходим к Днепру, мотор штурмовика начинает давать перебои. Заглохнет, “Ил” проваливается, мотор оживает и тянет дальше, но высоту набрать уже не может. Такие “клевки” становятся все чаще, а земля‑то вот она, рядом.
— Сто девятый! Садись к нам, а то ты так скоро до земли доклюешься.
— Показывай дорогу.
Сергей выходит вперед и берет курс на наш аэродром. Раненый штурмовик, периодически поклевывая носом, тянется за ним. Только бы при посадке не клюнул!
Садимся благополучно, все трое. “Ил” укатывается метров на сто дальше нас.
Зарулив на стоянку, я иду к штурмовику. Летчик стоит на крыле и помогает выбраться из кабины раненому стрелку.
— Прими его, — говорит он мне и обращается к стрелку: — Все, Гриша, уже прилетели, потерпи еще немного.
Мы с ним укладываем стрелка на землю, я машу рукой санитарам, и те бегут к нам с носилками.
— Здорово вы поработали! — говорю я штурмовику.
Тот мрачен.
— Здорово‑то здорово, только какой ценой!
— Война без потерь не бывает, браток. На то она и есть война, а не мать родна.
— Это смотря кого потерять. Командир у нас погиб.
— Какой командир?
— Какой, какой! Комдива сбили. Он первую тройку в атаку…
— Иван Тимофеевич!
— Знаешь его? Э! Да ты старый знакомый. Это ведь ты тогда к нам, в Гродзянку, прилетал.
Теперь и я узнаю того капитана, с которым мы разговаривали в Гродзянке об Ольге. Он еще предлагал мне выпить тогда.
— Вот так, братец. Осиротела твоя супруга.
Я молчу. Перед глазами стоит огненная вспышка на месте ведущего “Ила”. Какими словами передать все это Ольге?
Техники оттаскивают штурмовик на стоянку и начинают копаться в его моторе. А мы идем к штабу. Оба молчим, вспоминаем Ивана Тимофеевича — каждый по‑своему.

Совсем мало знал я его. Всего две короткие встречи, но встречи эти оставили в моей памяти неизгладимый след. Не знаю, как он начинал свою авиационную биографию, где служил и как. Один раз только Ольга упомянула, что он был в Испании. Сам он об этом со мною не говорил. Мне он запомнился как умный, добрый и сердечный мужик, а отнюдь не как генерал, командир дивизии и герой Испании.
В одиннадцать мы снова поднимаемся в воздух. На этот раз мы сопровождаем два полка “Пе‑2”. Издалека видим столбы дыма и высоко взлетающее пламя. Мы уже знаем, что сегодня, после налета штурмовиков, над Белыничами поработали легкие “Су‑2” и тяжелые “Ил‑4”. Да и “пешки” идут туда уже на второй заход.
Нас встречает разрозненный огонь зениток. “Мессеров” в воздухе не видно. Их аэродромы на этой базе разбиты, а с дальних они работать не успевают. “Пешки” начинают работать прицельно. Пикируют и сбрасывают бомбы точно на цели. Внизу рвутся склады боеприпасов, вспыхивают цистерны с бензином, горят на стоянках “Юнкерсы”. Наконец появляются и “Мессершмиты”, но, увидев, что им противостоит полк “молний”, уходят, не приняв боя и даже не сделав попытки атаковать “пешек”.
— Ну, как там? — спрашивает меня капитан Борисов, когда я, оставив “Як” на стоянке, иду к штабу.
— Нет больше базы в Белыничах, — отвечаю я.
— Значит, не зря наш генерал там голову сложил.
Над нами, тяжело гудя, проходит полк “Ил‑4”, над ним проносятся эскадрильи “МиГов”. Они тоже идут на Белыничи.
После обеда мы делаем еще вылет, сопровождая “СБ”, которые продолжают крушить белыничский гадючник. В шестом часу вечера звучит команда: “Отбой!”
Сергей отправляется за водкой, а я с Борисовым и Волковым иду к нашей хате.
— Заночуешь у нас, — говорит ему Волков. — За ночь тебе двигун починят, и улетишь к своим.
— А пока помянем Ивана Тимофеевича, — предлагаю я.
Надо бы сходить к Ольге, но сегодня это выше моих сил. Я вспоминаю слова Колышкина, что сказал он мне, когда прощался на даче: “Чувствую, совсем мало осталось мне землю топтать и по небу летать”.
Когда мы выпили по первой, я, неожиданно для самого себя, процитировал Высоцкого:
— Мы летали под богом, возле самого рая. Он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул.
— Откуда это? — интересуется Волков.
— Из новой песни.
— Спой, — предлагает он.
— Она еще не готова, — отговариваюсь я. Что‑то не лежит у меня сегодня
душа к песням.
— Все равно ты так не отделаешься, — настаивает Волков. — Сергей, тащи гитару. Вон Анатолий еще не слышал наших песен.
Приходится скрепя сердце брать гитару в руки. Но, видимо, эмоции, вызванные гибелью Ивана Тимофеевича, рвутся наружу. Когда я начинаю петь, песни идут с таким накалом, что ему подивился бы и сам Владимир Семенович.
Пою “Их восемь, нас двое”, “Як‑истребитель”, “Аисты”.
Борисов слушает песни, как откровение свыше. Под конец я решаюсь подарить ему новинку и запеваю:
— Мы взлетали, как утки, с раскисших полей…
Когда песня кончается, Анатолий просит:
— Еще разок!
Приходится повторить.
— Возвращались тайком, без приборов, впотьмах и с радистом‑стрелком, что повис на ремнях, в фюзеляже пробоины, в плоскостях дырки…
Успокаиваемся мы уже довольно поздно.
А с рассветом начинается боевая работа. Утром мы вылетаем сопровождать штурмовики, после обеда “Су‑2”.
Немцев в воздухе мало. Во всяком случае, большой активности их авиация не проявляет. Нас ни разу не поднимали на перехват их бомбардировщиков. Видимо, никак не могут оправиться после разгрома базы в Белыничах. Однако нам хорошо видно, как на земле их части сосредоточиваются для мощного удара. И также хорошо видно, что у нас сил в два‑три раза меньше. Видно, как растянута наша оборона, как слаба она в глубину. Становится ясно: нового отступления не миновать. Скоро немцы подтянут авиацию, и все начнется снова. Где же мы остановимся? Неужели придется отступать до Москвы? К концу того же дня я получаю ответ на свой вопрос.
Нас с Сергеем выделяют сопровождать тройку “Ли‑2”, эвакуирующую раненых в Смоленск. На обратном пути, когда внимание уже не так сосредоточено на наблюдении за воздухом, мы замечаем, что все пространство от Смоленска до Орши изрыто рвами, капонирами, окопами. Возводятся укрепления, прокладываются новые рокадные дороги. Всюду люди и техника, всюду кипит работа.
— Как думаешь, сумеют немцы такую оборону прорвать? — спрашивает меня на земле Сергей.
— Прорвать можно любую оборону, если создать хороший перевес в силах, плотный артогонь и иметь господство в воздухе. Если в эти укрепрайоны посадить те же войска, что сейчас Могилев и Оршу обороняют, долго они не продержатся.
— Мне кажется, эти укрепления сооружаются не для них, — поразмыслив, говорит Сергей. — Слишком уж большой масштаб. Видно, где‑то сосредоточиваются силы. Сдайся мне, до Смоленска мы немцев не допустим.
— Дай‑то бог, — соглашаюсь я, — только вот отступления нам в ближайшее время не миновать.
— Скорее всего так и будет.
Волков сообщает нам новость. Пока мы летали до Смоленска и обратно, к нам прилетел комдив с членом Военного совета. Они вручили полку Гвардейское знамя и зачитали приказ о присвоении очередных воинских званий.
— Поздравляю, Андрей! Снимай кубари, цепляй шпалу.
— А Сергей?
Волков отрицательно мотает головой. Что‑то здесь не так. Я иду в штаб и задаю этот вопрос Жучкову, теперь уже подполковнику.
— Знаешь, я сам ничего не понимаю, — отвечает мне Жучков. — Вот черновик представления. Николаева я сам туда вписывал, Лосев подписал, никого не вычеркивая. Я разберусь с этим, непременно.
На другой день после разбора полетов Сергей зажимает меня в угол.
— Ты, мать твою, к Ольге собираешься сходить или нет?
— Да надо бы, — нехотя соглашаюсь я.
— Хочешь не хочешь, а идти надо. Я понимаю, тяжело идти с такой вестью, но кому это сделать, кроме тебя?
Сергей, что ни говори, прав: идти надо. Нельзя оттягивать это дело до бесконечности. Договариваюсь с Волковым и Жучковым и отправляюсь в госпиталь.
Оказывается, Ольга уже все знает. Начальник штаба дивизии звонил в госпиталь в тот же день и сообщил ей о гибели отца. К моему удивлению, она восприняла эту весть не то чтобы спокойно, но без того, чтобы она надолго выбила ее из колеи.
— А как иначе, Андрюша? Идет война, и мы — люди военные. Нам расслабляться нельзя.
Неожиданно она припадает к моему плечу и дает волю слезам. Я молчу, не утешаю — это не нужно, только поглаживаю ее волосы и плечи. Через несколько минут Ольга успокаивается так же неожиданно, как и расплакалась.
— Что там у вас рассказывают, как он погиб?
— Зачем слушать, как рассказывают? Я сам все видел.
— Расскажи, — просит Ольга.
Приходится мне вновь восстанавливать все детали этого боя, этой страшной первой атаки штурмовиков.
Ольга вздыхает.
— Я маме письмо пишу, — показывает она на листок, что лежит на столе, — начала еще вчера, но не хотела заканчивать и отправлять, пока с тобой не встречусь. Хорошо, что ты все это видел. Сейчас допишу, и надо бы еще что‑нибудь добавить.
Ольга задумывается в нерешительности, и я предлагаю:
— Добавь, что долг свой солдатский он выполнил до конца и смертью своей сохранил десятки, да что там десятки, если по большому счету, тысячи жизней. И добавь, — это хоть какое‑то утешение, хотя и слабое, конечно, — что смерть его была легкой, мгновенной. Многие из нас позавидуют такой смерти. Гораздо тяжелее падать последние несколько минут своей жизни в горящей неуправляемой машине. А тут мгновенный взрыв, и все.
Ольга смотрит на меня, потом протягивает листок.
— Напиши все сам: и как он погиб, и то, что ты сейчас сказал, у меня так не получится, — просит она.
Ее глаза просят меня: “Помоги мне, я не в состоянии описать его смерть”.
Делать нечего, беру листок и присаживаюсь к столу.
Ольга вздыхает.
— Больше всего мама будет переживать, что даже могилы , у него нет.
Я отрываюсь от письма.
— Что ж, это удел многих летчиков. Когда Белыничи освободят, там поставят памятник летчикам, погибшим при штурме этой базы. Их там много осталось, и ни у кого из них нет могил. Фамилия Ивана Тимофеевича будет там первой.
— Почему первой?
— По традиции. На братских могилах списки пишут в порядке воинских званий. А генерал погиб там только один — он.
— И это напиши, — просит Ольга, — мама сюда обязательно приедет, когда будет можно.
В дверь кто‑то деликатно стучит.
— Войдите! — отзывается Ольга.
В комнату входит Гучкин, сразу заполняя собой все свободное пространство.
— Не помешал?
— Отнюдь, — отвечаю я, заканчивая письмо словами: “С искренним уважением и соболезнованиями, Андрей Злобин”.
— Прочитай, — говорю я Ольге.
— Не буду, — качает она головой и сворачивает треугольник.
— Я смотрю, вас можно поздравить, Андрей Алексеевич. Вы теперь — капитан!
— Бери выше, уважаемый. Гвардии капитан.
Гучкин щелкает каблуками и вытягивается во фрунт.
— Извиняйте‑с, гвардии капитан, больше не ошибемся‑с! Это дело надо‑с отметить. — Он щелкает себя пальцем по горлу и резко бросает легкий тон. — Заодно Ивана Тимофеевича помянем. Один момент!
Ольга поворачивается ко мне и смотрит на мои петлицы.
— А я и не заметила. Поздравляю! К тому же вы теперь — гвардейцы.
— Дивизия твоего отца тоже гвардейская.
— Да, — вздыхает Ольга, — но уже без него.
Я еще раз внимательно смотрю на нее и принимаю решение.
— Знаешь, я не буду сегодня у тебя оставаться.
Ольга согласно кивает.
— Правильно.
В этот момент появляется Гучкин с фляжкой, половинкой хлеба, шматом сала и миской с яблоками и солеными огурцами.
— Ольга Ивановна, доставай кружки.
— У нас здесь стаканы.
— Я и забыл, что мы с вами — на женской половине. У нас им — все лучшее, — поясняет он мне.
Мы поминаем Ивана Тимофеевича, обмываем мою шпалу, Гвардию. После третьей Гучкин таинственно поднимает палец.
— А у меня еще одна новость.
— Что такое?
— Наш госпиталь включили в состав вашего корпуса.
— Ого! — Я смотрю на Ольгу и поясняю: — Теперь будем все время рядом.
— Здорово! — радуется она. — Вот за это надо непременно выпить.
Мы допиваем водку, сидим еще полчаса, и Гучкин с Ольгой провожают меня до околицы.
— Андрей, — говорит Ольга, прощаясь, — не забывай, пожалуйста, что теперь ты у меня один остался.
—А мама?
— Мама это мама. Но ты же знаешь, что женщине всегда нужно мужское плечо. Одно плечо я уже потеряла. Не оставляй меня совсем без опоры. Хорошо?
— Постараюсь, — говорю я и целую большие карие глаза.

Глава 15

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
В наших спорах без сна и покоя.
Мне не стало хватать его только сейчас,
Когда он не вернулся из боя.
В.Высоцкий

Еще один день проходит в ожидании. В девять утра вылетаем в патрульный полет. Находимся над своим участком больше часа, но в небе чисто.
С рассветом следующего дня немцы начинают наступление. За день нас поднимают четыре раза. Отражаем налеты на Оршу. На следующий день немцы оставляют город в покое, но мы без дела не сидим. Нас перенацеливают на прикрытие наземных войск и сопровождение штурмовиков.
Три дня подряд делаем по пять вылетов. Я сбиваю два “Ю‑87” и одного “мессер”‑“Нибелунга”. Этот нахал после того, как Волков сбил ведущего группы, никак не желал отставать от нас и все время лез в драку. Пришлось его успокоить. Правда, мы с Сергеем вынуждены были изрядно потрудиться, прежде чем мне удалось прочно сесть этому “Нибелунгу” на хвост. Что ни говори, а “Нибелунги” — не слабые вояки.
Утром четвертого дня я с Сергеем вылетаю на разведку. То, что мы видим, производит удручающее впечатление. Оборона наша трещит, хотя и держится пока. Ясно, что долго она не выдержит, даже невзирая на хорошую поддержку с воздуха. В ближайшем тылу у немцев готовятся вступить в бой свежие пехотные и танковые соединения.
— Похоже, что скоро опять перелетать, — высказывает Сергей предположение.
К концу дня Жучков выдает нам новые карты.
— Утром поэскадрильно, с интервалом сорок минут, вылетаем на прикрытие переднего края вот на этом участке: узел дорог — переправа. Возвращаться уже предстоит на новую базу.
“Село Васняково” — читаю я на карте. Ясно. Интересно только, куда переводят госпиталь? Жучков словно читает мои мысли.
— А госпиталь эвакуируется вот сюда: село Краснове, три с половиной километра. Кстати, Николаев, выяснил я, почему задержали тебе капитана. В штабе корпуса засомневались, соответствует ли это воинское звание должности ведомого. Предлагал тебе Злобин стать ведущим, ты отказался. Так что теперь не спорь и готовься принимать звено. Вон молодых сколько, не их же командирами назначать.
Вечером мы собираем свои нехитрые фронтовые пожитки и прощаемся с хозяйкой. Комэск стоит в сенях и задумчиво смотрит на трех осиротевших на днях котят, которые, попискивая, трутся о его сапоги. Вдруг он решительно сгребает их и рассовывает по карманам.
— Куда ты их? — спрашиваю я.
— Знаешь, не могу их немцам оставить. Пропадут. Все‑таки они — братья наши меньшие. А кошки — народец особый. Собаку, лошадь, корову человек домашними сделал, а кошка сама к нему пришла, сама его выбрала. И ведь они нас любят, надеются на нас. Замечал, как кошка, если приболеет, вокруг хозяина трется — плачет, жалуется, просит: “Помоги! Плохо мне!” Самые несчастные существа — брошеные кошки. Они — воплощение уюта и домашнего очага. И вне этого они быстро гибнут. Бродячие кошки долго не живут.
Вникая в эту “кошачью” философию, мы быстро идем к аэродрому. Там уже готова к вылету первая эскадрилья.
Вернувшись из штаба, Волков дает нам карту, где обозначен участок прикрытия, а сам присаживается под крылом “Яка” и выпускает на волю своих приемышей. Котята весело играют с ремешком планшета. Взлетает зеленая ракета.
— По машинам! — командует комэск и сгребает своих домочадцев к себе за пазуху комбинезона.
На рулежке я не перестаю дивиться вновь открывшейся грани характера нашего сурового, но такого доброго комэска.
Над линией фронта мы встречаем три девятки “лаптежников”, которых прикрывает десяток “мессеров”. Быстро оттесняем прикрытие и атакуем бомбардировщиков. Одного с ходу сбивает Волков. Я прикидываю: уже тридцатый! Еще одного зажигает Саша Комов. Это его первая победа. Молодец парень, становится настоящим истребителем. Больше нам “свирепствовать” не над кем. Потеряв две машины, фашистские летчики ретируются. Остальное время патрулируем свой участок без помех.
Домой идем уже по новому маршруту, на Васняково. Село это, к сожалению, существует только на карте. Вместо него — закопченные остовы печей да груды угольев. Видимо, здесь отбомбились немцы, освобождаясь от груза, когда не смогли прорваться на Смоленск.
Первая эскадрилья энергично роет землянки. По ночам уже холодно, в палатках не выспишься, да и дожди начинаются. Откуда‑то появляется инструмент, и мы строим землянки себе и тем, кто еще не прилетел.
Когда землянка готова, Волков сгребает своих котят и пускает их первыми. Сам он стоит на пороге и наблюдает, какой угол они облюбуют.
— Где они успокоятся, там я и устроюсь, — объясняет он нам. — Кошки замечательно умеют выбирать лучшее место.
Утро “радует” нас обложным дождем, низкой плотной облачностью. Погода — абсолютно нелетная. Чуть ли не впервые с самого начала войны. Хорошо, что успели отрыть землянки. Весь день благоустраиваемся.
На другое утро Волков с ведомым вылетают на разведку. Едва они оторвались от земли, как тут же исчезли из виду. Интересно, как они будут возвращаться и что они смогут увидеть?
Возвращаются они часа через два.
— Ничего не видно. Везде сплошная облачность, до самой земли.
Настроение у всех — ниже нуля. Оно усугубляется вестью: немцы взяли Оршу, Могилев и Витебск. Утешает одно: их остановили на первой же линии смоленского рубежа. Дальше им придется тяжко. И тут же еще одна новость: такая погода продержится не менее недели. Грех не воспользоваться вынужденным перерывом, да и Волков говорит мне:
— Ну что ты томишься? Иди к командиру, отпросись на денек в Краснове.
Лосев отпускает меня до утра, и через час я уже подхожу к селу. Ольгу нахожу быстро. Они уже закончили работу и наводят порядок в операционной. Примерно через час мы уже сидим у Ольги, в учительской школы, где она живет вместе с пятью медсестрами. Гучкин “дает ужин” в честь гостя, то есть меня.
Застолье кипит, девушки вспоминают мирную жизнь, расспрашивают меня о полетах, о летчиках, особенно о молодых. Время катится к ночи, и я начинаю сожалеть, что кончилось лето и мы с Ольгой не можем сейчас уйти в копну сена или на берег реки. В этот момент Гучкин встает из‑за стола.
— Андрей, выйдем, поговорить надо.
Он ведет меня в другое крыло школы и отпирает дверь в небольшую комнатку. Заправленная койка, столик, две табуретки и даже занавески на окнах. Гучкин отдает мне ключ.
— Сиди здесь и жди. Ольгу я сейчас пришлю.
— А чья это комната?
— Моя. Есть еще вопросы?
— Есть. А ты где ночевать будешь?
— А вот это тебя пусть не тревожит. И еще. Пока мы здесь стоим, эта комната — в вашем распоряжении. Понял?
— Понять‑то понял, только…
— Все, я сказал. — Гучкин резко поворачивается и уходит.
Минут через двадцать приходит Ольга с горячим чайником и пачкой печенья. Увидев меня, она чуть не роняет чай ник.
— Так это тебя надо чаем напоить? Ну, Константин!
Оказывается, Гучкин, вернувшись к столу, сказал ей:
— Оля, не в службу, а в дружбу. Вскипяти чайник и отнеси его с этой пачкой печенья в мою комнату. Я там одного товарища на ночлег устроил. Промок он, бедняга, пусть согреется.
Я многозначительно достаю ключ и запираю дверь. Ольга качает головой: “Ну, Костя!”, потом достает с подвесной полки заварку, кружки, и мы начинаем пить чай. Оглядевшись еще раз, она вздыхает:
— Почти как дома. Помнишь, как было у нас на даче? Давай сделаем все, как там было.
Оля достает с полки свечки, зажигает их, усаживается на постель и приглашающе манит меня рукой.
Пока стоит нелетная погода, мы с Ольгой еще два раза пользуемся гостеприимством Гучкина.
Днями в землянке, при свете коптилки, Волков занимается тем, что пытается обобщить опыт первых месяцев войны. Он рисует схемы боевых порядков при патрулировании и при сопровождении. Рассматривает различные варианты. Он постоянно советуется со мной, делится мыслями. Мы с ним часами спорим. Когда исчерпываем доводы, идем в другие эскадрильи.
Две общие тетради изрисовали мы с ним схемами и покрыли записями. Когда Волков достает свои тетради, через полчаса в землянке уже яблоку негде упасть, а от табачного дыма начинает есть глаза. Скоро за нашей землянкой закрепилось название “Академия воздушного боя имени гвардии майора Волкова”. Частым гостем на таких “конференциях” бывает полковник Лосев. Он с интересом слушает наши споры, просматривает схемы и записи. В конце концов он предлагает:
— Когда закончишь свой труд, дашь мне эти тетради. Покажу их в штабе корпуса. Надо это дело размножить. Пусть и другие истребители учатся бить немцев “по‑сохатовски”.
— Да это никогда не закончится! Сколько войне длиться, столько и боевому искусству точиться.
— Пусть это будет первая часть. А продолжение писать будем все вместе.
На другой день к нам приезжают “тигры” и “медведи”. У них тоже есть свои теоретики воздушного боя. Землянка всех вместить не может, и Лосев созванивается с Гучкиным. Тот охотно соглашается, чтобы мы воспользовались одним из пустующих классов в школе‑операционной. Но и этот просторный класс с трудом вмещает всех желающих. “Конференция” длится до полуночи. Отдавая мне ключ, Гучкин шутливо ворчит:
— Летной погоды на вас нет! Мало того, что такое помещение на весь день заняли, так и на ночь из своей же комнаты выгоняют.
Утром, когда я возвращаюсь в полк, Волков уже сидит над тетрадями. Увидев меня, он оживляется:
— Пришел! Ну‑ка, помоги мне вчерашние записи в порядок привести.
Часа через четыре у входа в землянку слышится оживленное движение.
— Встать! Смирно! — звучит команда.
Мы вскакиваем. Волков быстро ориентируется и делает шаг вперед.
— Товарищ генерал…
— Отставить! — командует комдив. — Ты бы еще строевым и за пять шагов. Смотри, люди от твоего рывка на нары попадали. Садись, садись. Показывай свои придумки‑невыдумки.
Строев быстро просматривает записи, схемы, разрисованные карты, оценивающе смотрит на Волкова, потом неожиданно все сгребает.
— Конфискую!
— Как так, товарищ генерал?
— Конфискую по приказу Главкома ВВС. Это будет издано в Москве и разослано во все истребительные части и в училища в кратчайший срок. Не будешь возражать против названия “Наука Побеждать в воздухе”? И автор: гвардии майор Волков.
— Товарищ генерал, да разве я один над этим думал! Все мы: и Андрей Злобин, и Сергей Николаев, и…
— А основа‑то все равно твоя. Не скромничай, не надо, — отрезает комдив.
Взгляд его падает на меня.
— Постой, постой! Это откуда у тебя шпала появилась? Кто посмел тебе капитана присвоить?
— По вашему представлению, товарищ генерал.
— Ну, Лосев, погоди! Подсунул‑таки в общем списке. Ладно, бог с тобой, снимать не буду, но на вторую не рассчитывай. Вот она, видишь? — Строев достает из нагрудного кармана пару новеньких шпал и вертит их у меня перед носом.
— Видишь? Больше не увидишь! Я их другому отдам, чтобы тебе не достались. Где Николаев?
Сергей пытается вскочить, но генерал останавливает его, положив руку на плечо.
— Сиди, сиди! Нары еще головой снесешь, чинить придется. Держи, гвардии капитан, и принимай звено. У тебя, Волков, в третьем звене — сплошной молодняк, вот пусть он их и учит.
— А Злобин с кем летать будет, товарищ генерал? — встревоженно спрашивает Сергей.
— Ишь, как за друга переживает, — смеется комдив. — Волков, это уже твоя забота.
— Из третьего звена переведем младшего лейтенанта Шорохова. Слышишь, Геннадий, с сегодняшнего дня ты — ведомый Злобина.
— Понял, командир, — отзывается молоденький парнишка, прибывший в полк десять дней назад.
— Вот и решился вопрос. Давай, комэск, пакуй свое хозяйство, и пойду я.
Мы сворачиваем карты и схемы, генерал забирает их, встает и вдруг, словно внезапно вспомнив, говорит:
— Вот дьявол! Чуть не забыл.
Он достает из кармана какую‑то бумагу, разворачивает ее и читает:
— Указ Президиума Верховного Совета СССР и Ставки Верховного Главнокомандования от 12 сентября 1941 года. За выдающиеся заслуги в борьбе с немецко‑фашистскими захватчиками и самоотверженный ратный труд присвоить звание Героя Советского Союза… — генерал пропускает несколько строк, — гвардии майору Волкову Владимиру Геннадьевичу — командиру эскадрильи 2‑го гвардейского истребительного полка. Подписано: Калинин, Сталин.
Мы ошеломленно молчим. Конечно, мы знали, что Волкова представили к званию Героя, но никто не ожидал, что это будет так скоро. А генерал складывает листок, прячет его в карман, затем не спеша достает из того же кармана две коробочки и прикрепляет к гимнастерке Волкова Золотую Звезду и орден Ленина.
— Поздравляю, комэск! Носи с честью!
— Служу Советскому Союзу! — отвечает Волков.
— Раньше таких, как ты, в Кремль за наградами вызывали, а теперь — война. По‑полевому приходится. Ты теперь в полку — второй Герой и, уверен, не последний. Злобин, ты что там скромно стоишь? Вторую шпалу я тебе не дам, а представление на Героя в штаб фронта уже отправил. Сейчас оно у самого Жукова.
— А меня‑то за что, товарищ генерал? — удивляюсь я.
— Видали скромника! Третий десяток распечатал, а все кокетничает: недостоин, мол. Ну, гвардейцы, до свидания. Будете сегодня обмывать — не перестарайтесь. Завтра погоду обещают.
— Товарищ генерал! Разрешите вопрос? — спрашиваю я. — Вы сказали: у Жукова? Разве он теперь нашим фронтом командует?
— Уже третий день. Павлов переведен в Генштаб, на должность заместителя, а фронтом нашим командует генерал армии Жуков Георгий Константинович.
Так. Павлов не расстрелян, Смушкевич жив. Жуков назначен командовать самым ответственным фронтом. То ли еще будет! Теперь мне уже ясно, что война идет совсем не так, как она шла в том 41‑м. Каковы же все‑таки будут последствия?
С утра начинается боевая работа. Впервые лечу с новым ведомым, Геной Шороховым. С Сергеем оно, конечно, спокойнее. Несколько раз оглядываюсь на новичка. Сегодня он вообще первый раз в боевом вылете. Вроде держится нормально. Я с ним много говорил на земле. “Главное, не оторвись на вертикальном маневре. Не бойся идти в крутой набор высоты. Если обороты не потеряешь, то в штопор не сорвешься, проверено. А если пойдешь плавненько, оторвешься. И сам один останешься, и меня сзади откроешь. Тут нас с тобой немцы и порешат. И осматривайся чаще. Твой сектор — сзади и справа. Остальному научишься в процессе”.
Волков применяет наши разработки. Мы разворачиваемся пеленгом, с превышением задней пары над передней до полутора тысяч метров, и барражируем с юго‑востока от участка патрулирования. Минут через десять появляется два десятка “Мессершмитов”. Поворачиваем “все вдруг”, широким фронтом атакуем их и вновь стремительно уходим на высоту. Немцы не успевают ничего понять, а три машины у них дымящими кострами уже падают вниз.
А вот и “Юнкерсы”. Как на гигантских качелях, эскадрилья обрушивается на них сверху, бьет и снова уходит вверх. Два “Юнкерса” разделили судьбу трех “Мессершмитов”. Истребители прикрытия разбираются, что к чему, и пытаются перехватить нас на втором заходе. Но им не хватает скорости. Мы проносимся мимо, клюем короткими очередями, в упор, и снова уходим вверх. “Мессеры” тянутся за нами, но скорости у них явно не хватает. Поняв, что сейчас мы начнем бить их, они поспешно отваливают в сторону и снова набирают высоту. Правильно мыслят: у кого запас высоты, тот и выиграл.
Но их маневр запоздал. После нашего третьего захода “Юнкерсы” оставляют поле боя, потеряв пять экипажей. Мы разворачиваемся в сторону “мессеров”, но те тоже охладели и в бой уже не рвутся.
Вся дивизия действует теперь по‑новому. И без того громкая слава “молний” растет как на дрожжах. Наше появление наводит на немцев ужас. Бомбардировщики, завидев характерный строй наших эскадрилий, панически сбрасывают бомбовый груз куда попало и улетают в обратном направлении.
“Мессершмиты”, правда, не хотят сдаваться так легко.
Раскусив нашу тактику, они при появлении “молний” стараются уйти наверх, выиграть высоту, а вместе с ней и скорость. Но там они попадают под удар “тигров”. Мы не отказались от хорошо зарекомендовавшего себя “бутерброда”. Строев старается постоянно держать на большой высоте по меньшей мере одну эскадрилью “МиГов” над тем районом, где мы работаем.
Волков, словно Золотая Звезда придала ему второе дыхание, творит в небе чудеса. Его атаки стремительны, точны и страшны по своей результативности. Редкий случай, когда он с первого же захода не сбивает немецкий самолет. Второй заход делать, как правило, уже не надо. Если противник не имеет тройного превосходства, то второй атаки он не дожидается.
Счет комэска растет. К концу сентября на его счету уже тридцать семь сбитых немцев. Добавляю к своему счету и я пару.
28 сентября Сергей, вернувшись из разведки, приносит тревожную весть: на нашем аэродроме, под Копысью, обосновались “Нибелунги”.
Волков приказывает:
— С завтрашнего дня возобновляем попарное дежурство при посадке. Тактику этих хулиганов вы знаете.
Через два дня, 1 октября, эскадрилья возвращается с задания. Волков в этом вылете довел свой счет до тридцати девяти.
Сергей говорит ему по радио:
— Смотри, комэск, Геринг за твою голову премию назначит.
— Денег у него не хватит, — смеется Волков.
Сегодня при посадке дежурит он сам с ведомым. Мы заходим на посадку, а Волков закладывает круг над аэродромом. Он начинает строить заход на посадку, только убедившись, что мы все уже благополучно сели.
Вот они с ведомым уже выпустили шасси и начинают “притирать” машины к земле, как вдруг в гул их моторов вплетается новый звук. Так звенит на высоких оборотах мотор “мессера”. Мы не успеваем сообразить, в чем дело, как гремят пушечные очереди, и “Як” Волкова валится на левое крыло. Он выравнивается, проваливается вниз и, ударившись шасси о землю, подпрыгнув пару раз, катится по полосе. Над аэродромом проносятся две быстрые тени.
Ведомый комэска. Рустам Мараджабов, выпрыгивает на ходу из горящей машины, которую он умудрился посадить.
Его “Як” укатывается в конец полосы и там взрывается. “Як” Волкова стоит, развернувшись поперек полосы, кабина не открывается. Переглянувшись, мы все бросаемся к нему. Мы еще не добежали до самолета, как над нами низко, с торжествующим ревом, проходят два “мессера” с золотыми коронами на хвостах.
Но нам уже не до них. В правом борту “Яка” — ужасные пробоины. Открываем фонарь. Вся кабина залита кровью. Волков лежит лицом на приборной доске, упершись лбом в бронестекло. Быстро отстегиваем ремни и осторожно вынимаем из кабины окровавленное тело. Весь правый бок разворочен, руки практически нет. Машину он выравнивал и сажал левой. Пока мы возимся, подбегают санитары с носилками и командир полка.
— Живой?
— Вроде живой, — отвечаю я, — дышит.
— На машину и в Краснове! Мухой! — кричит Лосев санитарам.
— Я с ним поеду, товарищ полковник.
— Давай, Андрей, ты их там всех знаешь, проследи, чтобы прямо с колес — на стол.
— Только бы живым довезти, у Гучкина — руки золотые.
— Я его лично спиртом по уши залью, если Володю спасет. Давай, Андрей, давай! Только не задерживайся там. В двенадцать — вылет, а эскадрилью вести некому.
Через пару минут наша “санитарка” на предельной скорости мчится в сторону Краснова. Я смотрю на бледное лицо Волкова, и меня не оставляет впечатление, что жизнь стремительно вытекает из этого сильного замечательного человека. Только бы довезти!
Словно навстречу нам на крыльцо школы выходит Ольга в своей окровавленной хирургической униформе.
— Оля! Быстрее, помогите, Волкова ранило!
— Володю? Где он? Куда ранило?
Санитары выносят из машины Волкова, и Ольга наклоняется над ним.
— О господи! И он еще жив?
Она хватает его за левую руку, нащупывая пульс, а сама кричит:
— Андрей Иванович! Срочно готовь резервный стол и кровь! Крови побольше!
Она поворачивается к санитарам.
— Несите его, бегом!
Она поворачивается ко мне, на глазах у нее слезы.
— Андрюша! Да что же они с вами делают?
— Оля! Не надо, успокойся, вытри слезы. Иди работай, спасайте его!
— Чем это его так?
— Снарядом. Прямо в кабине разорвался.
— Ой, мамоньки! Как же он долетел?
— Его над самой землей, при посадке подстрелили, сволочи.
— Ладно, Андрюша, я бегу. Начну я, а Костя освободится — поможет. Тут работы! Сделаем все, что сможем.
Ольга убегает, а я присаживаюсь на подножку машины и закуриваю, дожидаясь наших санитаров. Ловлю себя на том, что у меня дрожат руки и ломаются спички.
Вернувшись на аэродром, первым делом захожу в штабную землянку.
— Ну, как с ним? — с тревогой в голосе спрашивает Лосев.
— Довезли живого. Сейчас его Ольга Колышкина оперирует. Сказала, как Гучкин освободится, тоже им займется.
— Как думаешь, спасут? — с надеждой спрашивает Жучков.
— Не знаю, — качаю я головой. — Я понял, что он слишком плох. Ольга даже испугалась, когда его увидела. А уж она‑то насмотрелась всякого.
— Будем надеяться на лучшее и уповать на искусство хирургов. А ты принимай эскадрилью. Вот тебе первая, как комэску, задача. Взлет в двенадцать. В квадрате 6Г, на четырех тысячах, примешь полк “Пе‑2” и отведешь их в квадрат 8Д. Станция Горки. Зенитные батареи: здесь, здесь, здесь и здесь. “Мессеры” могут появиться вот с этого и с этого аэродромов. Соответственно пятнадцать и двадцать минут лета. На высоте могут ходить “Нибелунги”. “Медведи” видели их в этом районе на пяти‑шести тысячах. И давай, чтобы по‑волковски, без потерь!
— Есть по‑волковски!
— Вы теперь не просто “сохатые”, вы теперь — “сохатые волки”!
— Ничего себе помесь!
— Чем страшней, тем лучше!
Я иду в нашу землянку. При моем появлении все замолкают и смотрят на меня. Ждут вести: хорошей или плохой. Мне нечем их порадовать. Коротко рассказываю, как сдал комэска Ольге, и ставлю задачу на боевой вылет. Сергей присаживается ко мне.
— Ты заметил номер этого “Нибелунга”?
— Заметил, двадцать второй.
— Я тоже заметил, — с нехорошей улыбкой говорит Сергей. — По‑моему, эта тварь здесь еще не раз появится. Как бы его подловить?
— Волков пытался его подловить, да, видишь, сам попался.
— Тут подумать надо.
— Давай подумаем. Этот “Нибелунг” не из простых.
Через полчаса я поднимаю эскадрилью в воздух. Задание выполняем без помех, если не считать того, что дважды пришлось отбить наскоки “Нибелунгов”. Правда, обошлось без потерь как с той, так и с другой стороны.
Перед посадкой Сергей с ведомым делают несколько кругов над аэродромом на разных высотах.
— Есть кой‑какая мыслишка, — говорит он мне, приземлившись.
После разбора полетов он идет в штаб и берет у Жучкова карту окрестностей аэродрома с более крупным масштабом. Устроившись в землянке, он долго ее изучает, меряет расстояние, что‑то считает.
Закончив свои операции, Сергей закуривает и долго в задумчивости сидит над картой.
— Андрей! — зовет он меня наконец. — Подсядь сюда.
Он показывает мне две глубокие извилистые балки, начинающиеся неподалеку от нашего аэродрома. Одна тянется на юго‑восток, другая — на запад.
— Ну и что? — спрашиваю я.
— А то, что незаметно подойти к аэродрому можно только по этим балкам, на бреющем.
Я прикидываю размеры этих балок, их длину, оцениваю их извилистость и недоверчиво качаю головой:
— Сомнительно. Они же не могут сидеть в этих балках и ждать нас, к тому же из них ни черта не увидишь. Значит, они должны засечь нас заходящими на посадку вот с этой или этой точек, потом нырнуть в балки и идти по ним к аэродрому, чтобы выскочить именно в тот момент, когда будет садиться последняя пара. Ты представляешь, какой точный здесь нужен расчет?
— Не только представляю, но и сделал его. Вот, смотри.
Сергей протягивает мне листок, исписанный цифрами.
Вглядываюсь, вникаю в расчеты, и меня охватывает еще большее недоверие к этой идее.
— С такой скоростью пройти на бреющем по этим балкам! Это слишком опасно и слишком трудно.
— Трудно, но можно! Другого варианта просто нет. Я исключаю такую возможность, что Волков, опытнейший в полку ас, прошляпил пару “мессеров”. Да и не один он был. Мараджабов тоже их не заметил. А в балках они их и не высматривали. Им это и в голову не приходило.
Я задумываюсь. Каким искусным надо быть пилотом и бесстрашным бойцом, чтобы осуществить такой маневр! Расчет с точностью до секунды, полет буквально брюхом по траве между откосами извилистой балки на скорости не менее 420—450 километров в час.
— На такое способен только самый опытный ас. Ас с большой буквы.
— А кто тебе сказал, что этот двадцать второй слабак? Видал, как он сделал комэска? Одним заходом на перпендикулярных курсах, короткая очередь: шмяк, и готово! Да и ведомый у него тоже не подарок. Можешь у Мараджабова поинтересоваться.
Я еще раз смотрю на карту, на расчеты, еще раз все оцениваю.
— И как же их подловить в таком случае?
— Есть у меня кой‑какие соображения и по этому поводу…
Нас прерывает голос старшины Шмелева, нашего оружейника:
— Вот землянка второй эскадрильи, заходите, они все должны быть здесь.
На пороге землянки появляется согнутая, как знак интеграла, длинная фигура Гучкина.
— Здорово, “сохатые”!
Не дожидаясь ответа, он проходит и садится к столу. За ним входит Ольга, кивает нам с Сергеем и присаживается рядом с Гучкиным. На лице ее — ни тени улыбки. В землянке воцаряется напряженная тишина, которую нарушает Гучкин:
— Андрей, у вас полеты сегодня еще будут?
— Нет, — отвечаю я, настороженно вглядываясь в каменное лицо военврача.
— Тогда, Сережа, организуй простецкую закуску.
— Это можно, только по какому поводу пить‑то будем?
— Поминать будем, — отвечает Гучкин, выкладывая на стол две фляжки со спиртом.
— Волков? — встает Сергей в страшной догадке.
Гучкин молча кивает. На Ольгу жалко смотреть: она вот‑вот расплачется.
— Эх! — машет рукой Сергей и выбегает из землянки. Мы молчим. Никак не укладывается в голове, что Володи Волкова больше нет. Почему‑то все считали его бессмертным. По моей ноге, цепляясь коготками, взбирается на колени пушистый комочек.
“Вот ты и осиротел второй раз”, — думаю я, машинально поглаживая котенка. А тот тычется лбом в ладонь и тихонько урчит.
В землянку входят Лосев, Федоров и Жучков.
— Николаев сказал нам, что Волков скончался. Это правда? — спрашивает Лосев.
— К сожалению, правда. Горькая, но правда, — отвечает Гучкин.
Снова воцаряется молчание, командиры снимают пилотки и стоят, опустив головы. Гучкин нарушает молчание:
— Простите нас, если сможете. Мы не сумели спасти его. Я не оправдываюсь, но должен сказать: мы с Ольгой Ивановной сделали все, что было в наших силах. Бывают такие ранения, которые уже не вылечить. То, что он сумел посадить самолет и прожил еще полтора часа, говорит только о том, какой необычайно сильный и жизнеспособный был у него организм. Многим хватило бы и половины того, что получил он.
Мы снова молчим, начинаем осмысливать тот факт, что никогда уже комэск не поднимет в небо свой “Як” и не поведет за собой эскадрилью. В землянку заходят Сергей и Крошкин. Они выкладывают на стол хлеб, вареную картошку, соленые огурцы, лук, селедку и сало. Крошкин по‑хозяйски быстро режет все на куски. Сергей разливает спирт по кружкам. Одну он ставит отдельно, накрыв куском хлеба.
Лосев берет кружку.
— Вот, “сохатые”, и нет вашего комэска, нет лучшего аса нашей дивизии. Подло, не по‑солдатски ударили его, ударили тогда, когда у пилота и голова, и руки заняты одним: последними метрами перед землей. Они не смогли одолеть его в открытом бою и никогда бы не одолели. Мастерством не превзошли, превзошли коварством. Они убили его, но не победили. Он так и ушел от нас, ничем не омрачив свою славу непобедимого аса. Вечная ему память!
Мы молча выпиваем. Закусив, комиссар делает знак разлить по второй.
— Ты, командир, ошибся. Волков от нас не ушел. Пока жив хоть один летчик нашего полка, Волков будет жить вместе с ним. Его боевое искусство, его опыт — в каждом из нас. И пока поднимается в небо хотя бы один “сохатый”, Волков летит вместе с ним. Давайте выпьем за эту память!
Такие слова ни у кого не вызывают возражений. Комиссар высказал то, что думали все, думали, но не могли выразить словами. А Федоров, выпив спирт, продолжает:
— Завтра мы с боевыми почестями похороним нашего друга. В таких случаях говорят: отдать последний долг. Это тоже неправильно. Пока живет и летает тот подлец, который коварно убил его, мы в неоплатном долгу. Месть! Вот наш священный и последний долг перед Владимиром Волковым. Кто возьмется отыскать и покарать убийцу?
— Я прошу доверить эту честь мне и Николаеву, — говорю я.
— А справитесь? Этого “Нибелунга” поймать непросто, а одолеть тем более.
— Насчет того, как поймать, у Сергея уже есть соображения. Ну а одолеть… Одолеем. Опять же Волков сам с нами будет, как вы сказали.
— Что, командир? Я думаю, они справятся, — говорит Федоров. — Завтра утром доложите нам свои соображения, а пока выпьем за месть!
Выпив, я беру гитару.
— Всю войну под завязку я все к дому тянулся, но хотя горячился, воевал делово…
Все внимательно слушают, глядя на меня, а я пою песню, как реквием по павшему товарищу:
— Он был проще, добрее, ну а мне повезло…
Он кричал напоследок, в самолете сгорая:
“Ты живи! Ты дотянешь!” —
Доносилось сквозь гул.
Мы летали под богом, возле самого рая.
Он поднялся чуть выше и сел там,
ну а я до земли дотянул…
Суровые лица летчиков слабо освещены коптилками. Их блики мерцают на глазах, заблестевших почти у всех. А я продолжаю:
— Я кругом и навечно виноват перед теми,
с кем сегодня встречаться я почел бы за честь…
Рустам Мараджабов не выдерживает и роняет голову на стол, а я завершаю реквием:
— Кто‑то скупо и четко
отсчитал нам часы
нашей жизни короткой,
как бетон полосы.
И на ней кто разбился,
кто взлетел навсегда.
Ну а я приземлился,
вот какая беда.
Звучит и затихает последний аккорд, но еще долго в землянке стоит тишина.
Снова трогаю струны:
— Как призывный набат прозвучали в ночи тяжело шаги…
Тревожные аккорды и горячие слова заставляют всех встрепенуться.
— Только вот в этих скачках теряем мы лучших товарищей, на скаку не заметив, что рядом товарищей нет!
Я вижу, как у Сергея сжимаются кулаки, как у Ольги текут по щекам слезы, и продолжаю:
— И когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,
и когда наши кони устанут под нами скакать,
и когда наши девочки сменят шинели на платьица,
не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!
Этой песней‑клятвой заканчивается наша тризна. Мы выпиваем еще по одной и идем проводить Ольгу с Гучкиным.
— Не казни себя, — успокаиваю я Ольгу. — Всему есть предел, вашим возможностям — тоже.
— Все равно, Андрей, я чувствую себя виноватой.
— Не говори глупостей, Оля. Никто тебя не винит. Это война. На войне бывает всякое, только чудес не бывает.
Волкова мы хороним на краю аэродрома. Старшина Шмелев откуда‑то привез обломок мраморной плиты. На плите Мидодашвили вырубил надпись, а над плитой мы установили трехлопастной винт от “Яка”.
Отгремел залп прощального салюта, мы снова приступаем к боевой работе, но уже без Володи Волкова.

Глава 16

Look here, upon this picture, and on this;
The counterfeit presentment of two brothers.
W. Shakespeare

Взгляни на медальоны, тот и тот;
Искусное подобие двух братьев.
В. Шекспир (англ.).

Возвращаясь с заданий, мы с Сергеем всякий раз, еще над линией фронта, отделяемся от эскадрильи и издалека, разных сторон заходим к аэродрому над проклятыми балками. Но дни идут, а двадцать второй “Нибелунг”, сделав свое черное дело, больше не появляется. Но мы упорно, из полета в полет, повторяем свой маневр.
— Не может быть, чтобы он отказался от этой уловки и не применил ее еще раз, коль скоро она принесла ему успех, — убежденно говорит Сергей. — Рано или поздно он появится.
— Лучше бы рано, — говорю я, — а то как бы не пришлось нам оставить и этот аэродром.
На земле немцы медленно, истекая кровью, неся огромные потери, взламывают один наш оборонительный рубеж за другим. И хотя уже ясно, что они выдыхаются, но их численное преимущество, особенно в танках, дает о себе знать.
Линия фронта хоть и медленно, но неотвратимо приближается к нам.
Сентябрь кончился, идет уже октябрь. Втянувшись в круговерть войны, я совсем забываю, для чего я здесь. Голос, прозвучавший в моем сознании на рассвете 7 октября, был как гром из осенней тучи.
— Андрэй! Вы слышите меня?
Я ошеломлен и отвечаю не сразу:
— Да, слышу.
— То, о чем мы с вами говорили пять месяцев назад в Москве, произойдет 11‑го числа, то есть через четыре дня. Вы готовы?
— Да.
— Желаю вам удачи. От вас зависят судьбы многих тысяч людей и исход войны. Помните об этом!
— Я помню. Постараюсь сделать все, что смогу.
— Я верю в вас, вы справитесь. Еще раз желаю удачи.
Вот оно, то, ради чего я здесь. Через четыре дня мне предстоит сразиться одному с десятком “мессеров”. Чем это кончится для меня, бог весть. Хотя Голос и говорил, что мне ничего не грозит, но в это слабо верится. Десять “мессеров” не десять куропаток. Это десять мощных истребителей, десять опытных вояк и десять пушек. Ладно, если так настраиваться, то лучше за дело не браться. Назвался груздем… Двум смертям не бывать!
Иду в штабную землянку, взглянуть на карту фронта. Он вытянулся напряженной дугой от Кирова через Рославль, Мстиславль, Горки, Дубровно, Лиозно и Демидов. За последние два дня немцы не продвинулись ни на шаг. Кто‑то уже считает, что это окончательно. Я тоже начал было так думать, но теперь мне становится все ясно. Они не выдохлись. Они ждут, когда Гудериан развернет свою танковую группу и ударит по нашим тылам отсекающим ударом с юга. Тогда они перейдут в наступление, Смоленск падет, и путь на Москву будет открыт. Огромные массы наших войск, сосредоточенные под Смоленском, а это четыре армии, окажутся в котле.
Значит, теперь судьба этих армий зависит от того, сумею ли я через четыре дня удержать возле себя десяток “мессеров” настолько, чтобы они уже не смогли догнать моего напарника и он передал сведения о расположении танковой группы Гудериана. Надо суметь! С таким настроем я вылетаю на задание во главе теперь уже своей эскадрильи.
На обратном пути мы с Сергеем, как обычно, отстаем, набираем высоту и расходимся. Он идет к западной балке, я — к юго‑восточной. До боли в глазах всматриваюсь в извилистую линию, боясь пропустить что‑либо. Что‑то сверкнуло или у меня уже в глазах мельтешит? Набирая скорость, пикирую к балке, туда, где мне почудился блеск. Так и есть! Вдоль балки, повторяя все ее прихотливые изгибы, стремительно движутся две характерные тени. Их выдал случайный луч солнца, проникший в темную балку и бликанувший на фонаре.
— Сергей! Срочно ко мне! Я вижу их!
— Понял, иду!
На земле мы с Сергеем уже не один раз обговорили во всех подробностях, как будем действовать в этих случаях. Немецкие летчики сейчас не видят меня. Их внимание целиком поглощено пилотированием в сложнейших условиях.
Иду к аэродрому, туда, где на выходе из балки они сделают “горку”, чтобы атаковать у самой земли последнюю нашу пару. Вот на этой‑то “горке” они нам и подставятся. Я не смотрю, где Сергей. Знаю, он идет сюда, форсируя мотор, и выйдет к точке встречи в нужное время. Все это уже рассчитано и отработано. Вот последняя наша пара заходит на посадку, и из балки стремительно взмывают два “мессера”. Так кобры поднимают над землей свои головы для смертельного броска. Но ведущий “мессер” уже у меня в прицеле. Справа проносятся трассы, и ведомый “мессер” вспыхивает. Это Сергей! А ведущий вдруг резко уходит влево и круто идет вверх. Моя трасса прошивает пустоту. Как он успел меня засечь? Воистину истребитель от бога.
Я тоже иду вверх, еще круче, чем “мессер”, и, когда мы с ним одновременно выравниваемся, оказываюсь выше метров на полсотни. На борту “мессера” я отчетливо вижу номер “22”. Он!
Сергеи внизу добивает ведомого, но вверх не идет.
— Андрей! Не пускай его вверх, а внизу я его приласкаю!
— Смотри, как бы он сам тебя не приласкал!
Мы с “мессером” делаем несколько безуспешных попыток атаковать друг друга, выделывая в воздухе самые замысловатые, экспромтом изобретаемые фигуры высшего пилотажа. Пилот “Нибелунга” далеко не новичок в воздушном бою! Но и я не подарок. “Нибелунг”, видимо, тоже понимает это. Видит он и костер на краю аэродрома, видит и ждущего внизу Сергея. Он быстро оценивает обстановку, и решение его ошеломляет меня своей неожиданностью.
Перевернувшись через крыло, он стремительно обрушивается на Сергея. Тот в очень невыгодной позиции и вынужден отвернуть. А я автоматически повторяю маневр “мессера” и иду за ним в положении “вниз головой”. Наши машины несутся вниз по гигантской дуге. Но моя дуга круче. Вот я нагоняю его, вот центральная марка прицела ложится на его капот, вот уползает вперед.
Мой “Як” вздрагивает от пушечной очереди, и “Нибелунг” номер “22” исполняет “Мир вашему дому”! Искусный летчик чудом выравнивает смертельно раненную машину, открывает кабину, и в воздухе распускается купол парашюта. Ветер несет его прямо на наш аэродром. Ну, сейчас мы с ним побеседуем! Я иду на посадку.
Выбравшись из кабины на плоскость, я освобождаюсь от парашюта и вижу, как по аэродрому два бойца из роты охраны под дулами винтовок ведут немецкого летчика. Впереди выступает старшина Шмелев с “вальтером” в руке.
Впервые вижу сбитого мною фашиста. Высокий, сухощавый, в светло‑сером комбинезоне, таком чистеньком и новеньком, что сердце радуется, когда видишь обгоревшую штанину. Моя работа! У немца вытянутое бледное лицо, тонкие губы. Проходя мимо моего “Яка”, он замедляет шаг и оглядывается на меня. С улыбкой смотрю я на поверженного врага. А он, смерив меня колючим взглядом серо‑голубых глаз, презрительно выпячивает нижнюю губу и брезгливо дивится. Ну нахал! Он ведь наверняка понял, кто стоит на крыле “Яка”. Можно подумать, что не я сбил его, а наоборот. Боец толкает немца в спину стволом винтовки.
— Шнель, сволочь фашистская! Шнель!
Спрыгиваю на землю и иду в штаб. Немец стоит под охраной у входа в землянку. На его лице все то же презрительно‑брезгливое выражение.
В штабе Лосев выражает мне свои восторги:
— Ай да Злобин! Ай да сукин сын! Уделал‑таки волка! Вот спасибо! Дай‑ка я тебя обниму от души. Готовь дырочку под Красное Знамя. Сколько будет твое представление на Героя ходить, не знаю, а к Знамени я тебя с Николаевым сегодня же представлю. Комдив сказал, что лично повезет это представление в штаб корпуса на тех, кто этих гадюк на землю спустит. А за тебя он вдвойне будет рад. Неравнодушен он к тебе.
— Настолько неравнодушен, — смеюсь я, — что твердо пообещал мне никогда майора не присваивать.
— А ты не переживай, срок придет, я сам ему твое представление между других подсуну, он и не заметит, подмахнет, — поддерживает Лосев старую шутку. — А где Николаев? Где этот чертяка?
В этот момент в землянку входит широко улыбающийся Сергей. Командир также обнимает и поздравляет его. Потом вдруг становится серьезным.
— Давайте сюда этого геринговского подонка! Зря ты, Андрей, живым его оставил. Теперь придется с ним разговаривать, а я его видеть не могу!
Мы садимся возле стола, и в землянку вводят немца. Он останавливается посередине, расставив ноги и заложив руки за спину. Холодные колючие глаза осматривают нас, и лицо его принимает надменное выражение.
Старшина кладет на стол пистолет и удостоверение пленного. Федоров берет удостоверение и читает по‑немецки.
— Штандартенфюрер Йозеф Кребс. Ого! Целый штандартенфюрер к нам пожаловал!
— Какой части и где базируетесь? — спрашивает он пленного.
— Не трудитесь, я довольно неплохо знаю русский язык, чтобы сообщить вам, что ни на какие вопросы я отвечать не буду, — говорит немец с небольшим акцентом, — тем более что я не намерен беседовать с комиссаром.
— Вот как? — с деланным удивлением спрашивает Федоров. — Это почему же? А мы так хотели с вами побеседовать.
— Вы можете расстрелять немецкого офицера, попавшего вам в руки волей нелепого случая, но сломить его вы не сможете.
— В отличие от вас, мы не расстреливаем пленных и не глумимся над ними, — резко говорит Лосев.
— Не рассказывайте мне сказки! Я своими глазами видел могилу нашего летчика Гельмута Шмидта. Над чем вы смеетесь?
— Над вашей наивностью. Неужели вы думаете, что над могилой расстрелянного врага мы устанавливаем памятные надписи? Если мы решим вас расстрелять, а у меня руки чешутся сделать это, то мы даже могилу вам рыть не будем. Прикажу отвести до ближайшей воронки. Что же касается Гельмута Шмидта, то этот офицер проявил величайшее мужество и верность воинскому долгу, и мы похоронили его с воинскими почестями, как он того заслужил.
— Чем же он заслужил это в ваших глазах?
— Я не обязан удовлетворять ваше любопытство, но так и быть. Раненный в ногу, он много километров полз по нашему тылу, не имея никакой надежды на спасение. Когда в лесу, возле аэродрома, он случайно встретился с капитаном Злобиным, — Лосев указывает на меня, — то отстреливался до конца и, будучи вторично раненным, выстрелил себе в сердце.
— Я не верю ни одному вашему слову.
— Мне на это глубоко плевать! Я знаю одно: Шмидт предпочел плену смерть, а вы, Кребс, добровольно сдали оружие в надежде сохранить свою жизнь. В отличие от вас, Шмидт — настоящий воин. А мы умеем ценить истинное мужество и доблесть, даже если его проявляет враг.
— Вы сказали, что Шмидт — настоящий воин, в отличие от меня. За кого же вы считаете меня, кавалера Рыцарского креста с дубовой ветвью?
— Я не желаю знать, за какие подвиги вы получили свои кресты, Кребс, но вы не воин. Вы — убийца.
— Все воины убивают.
— Воины убивают в открытом бою. А вы били наших летчиков исподтишка. Набрасывались на них внезапно, когда они уже садились. Я говорю вам с солдатской прямотой: вы подлец, Кребс!
Лицо Кребса багровеет от прихлынувшей крови, он сжигает кулаки и хочет что‑то сказать, но Лосев командует:
— Увести! Нам не о чем говорить с ним. Хотя… Встань, Злобин. Пусть штандартенфюрер посмотрит на летчика, который его сбил.
Кребс бросает на меня косой взгляд.
— Не трудитесь, гауптман, я хорошо разглядел вас еще на аэродроме. И запомните этот день. Если вы доживете до тех лет, когда люди пишут мемуары, то можете смело написать что в этот день вам крупно повезло. Вы не только вышли живым из боя с Йозефом Кребсом, но и благодаря счастливому случаю сумели положить конец его летной карьере.
От такой наглости я несколько теряюсь, но Лосев выручает меня:
— Случай! Да, это случайность. Но это счастливая для вас случайность, что вы не встретились с ним раньше, в бою. С ним или с майором Волковым, которого вы подло расстреляли на днях. Тогда бы для вас война закончилась гораздо раньше.
Кребс не сдается и цедит сквозь зубы:
— Интересно, гауптман, какая это у вас по счету победа? Полагаю, третья или четвертая.
Меня вновь опережает командир:
— Вы, Кребс, не только подлец, но еще и нахал. Четвертая! А двадцать четвертую не хотите? Вот его товарищ, Николаев. У него семнадцать побед. А у их комэска Волкова, которого вы убили из‑за угла, было тридцать девять. У вас, я видел, восемьдесят четыре победы, но вы и воюете‑то третий год, а мои ребята — только четвертый месяц. Так что, Кребс, делайте выводы. В открытом бою вам их никогда бы не одолеть. И вы это поняли, потому и придумали, прямо скажу, искусный и хитрый прием. Но больше одного раза вам его применить не удалось. Вас расшифровали и подловили. А это тоже надо суметь сделать. — Лосев машет рукой. — Увести его и доставить в штаб армии. Нам некогда беседовать с этим фюрером.
Поникшая фигура Кребса исчезает в дверях землянки.

Глава 17

Мне этот бой не забыть нипочем;
Смертью пропитан воздух…
В.Высоцкий

Утро 11 октября выдалось ясным. Летать в такую погоду — одно удовольствие. Невысокое еще солнце ярко высвечивает желтую листву берез и редкие кучевые облака.
Я стою на пороге землянки. Эскадрилья собирается завтракать, а я прикидываю, когда же то, ради чего я здесь, случится. Видимо, очень скоро. Вчера пара из первой эскадрильи летала в район Дубровки и Бетлицы. Они не вернулись. Сегодня — моя очередь. Как‑то все сложится? Гул моторов прерывает мои размышления. На посадку заходит пара “ЛаГГов”. Это комдив!
Минут через двадцать прибегает посыльный.
— Злобин, Николаев — в штаб!
Лосев сказал правду. Генерал‑майор Строев привез нам два ордена Красного Знамени.
— По нашим сведениям, в эскадре “Нибелунгов” объявлен траур по штандартенфюреру Кребсу и гауптштурмфюреру Ренике. Тем, кто собьет “Як‑1” с головой лося и номерами “27” или “28”, обещана награда и месячный отпуск в фатерлянд, — говорит нам комдив, вручая ордена. — Но я полагаю, вы не доставите им удовольствие получить такую награду?
— Постараемся, — обещает Сергей.
— Награды обмывать будете уже на новом месте. К концу дня вы перебазируетесь в район Починок. А теперь, Злобин, смотри сюда и слушай внимательно.
Строев достает из планшета карту и разворачивает ее на столе.
— С Брянского фронта немцы сняли танковую группу Гудериана. По данным разведки, ее разворачивают против нашего фронта для прорыва с левого фланга. Ясно, что район сосредоточения этой группы — вот здесь. — Карандаш в руке Строева обводит на карте район между Дубровкой и Бетлицей. — Мы уже знаем, что они здесь. Но не знаем ничего о готовности группы к наступлению: подтянуты ли тылы, где сосредоточены ударные группировки, на каком они расстоянии от линии фронта, куда направлен главный удар. Об этом мы не знаем ничего. Четыре пары разведчиков, в том числе из вашего полка, уже побывали в этом районе и не вернулись. Они успели только передать по радио то, что уже известно. Группа Гудериана — там. Этот участок очень плотно прикрывают немецкие истребители, там действуют и “Нибелунги”. Они просто не выпускают наших разведчиков из района.
— Товарищ генерал, — предлагает Жучков, — а что, если послать на разведку не пару, а эскадрилью? С эскадрильей они не справятся.
— Это верно, не справятся. Но эскадрилья, вернувшись целой, вернется и без результата. Пролет большой группы через линию фронта не останется незамеченным, и немцы успеют принять меры. Они очень тщательно маскируются. Поэтому надо идти все‑таки парой. Задача ясна, Злобин?
— Так точно, товарищ генерал: найти и нанести на карту расположение группы Гудериана.
— Это не все. Надо еще и доставить эту карту сюда.
— Есть доставить карту сюда, товарищ генерал!
— Надо вернуться с данными разведки, Злобин. Обязательно вернуться. Времени не остается. Не исключено, что Гудериан уже изготовился к удару и находится на исходных позициях. Удар может последовать в любой час. Поэтому и посылаю тебя. Больше некого. Был бы Волков жив, послал бы его. А сейчас пойдешь ты. Пойдешь и вернешься. Никто другой этого не сумеет сделать.
— Я понял, товарищ генерал.
— Товарищ генерал, разрешите обратиться! — неожиданно говорит Сергей.
— Слушаю, Николаев.
— Разрешите мне идти вместе со Злобиным. Нас двоих они наверняка не одолеют.
Генерал с сомнением качает головой.
— Твоими бы устами да мед пить. Если “Нибелунги” навалятся на вас, они вас не выпустят. Поэтому задача не в том, чтобы отбиться от них, а в том, чтобы не попасться им или уйти в случае чего. Тут вся надежда на вашу изобретательность, на ваш боевой опыт.
— Разрешите действовать, товарищ генерал?
— Идите. Удачи вам!
Мы получаем у Жучкова карты и идем сначала в свою землянку. Там я сажусь за стол и, развернув карту, предлагаю Сергею сесть рядом.
— Слушай сюда. Хоть один из нас должен вернуться, это ясно. Как это сделать?
— Вот это не ясно.
— Предлагаю создать у немцев впечатление, что разведку ведет один самолет. Фронт пройдем раздельно и начиная с этой точки пролетим над районом сосредоточения восьмерками, на сходящихся курсах, но так, чтобы одновременно в одной точке не появляться. Это будет выглядеть вот так.
Я рисую схему маневров и временной график. Сергей внимательно смотрит и усмехается.
— А что? Должно сработать. Но самая большая опасность — на обратном пути.
— Здесь придется идти на риск. Я развернусь в этой точке и пойду домой на высоте четыре пятьсот, ты развернешься здесь и пойдешь на шести тысячах. Если меня засекут, ты это увидишь. Я свяжу их боем, а ты проскочишь незамеченным.
— И брошу тебя им на съедение?!
— Ты доставишь разведку, — твердо говорю я. — Это намного важнее.
— Дудки! Прорываться — так вместе, и погибать тоже вместе!
Молча смотрю на разбушевавшегося Сергея. Достаю папиросу, прикуриваю и, затянувшись пару раз, говорю:
— В этом районе уже погибли восемь летчиков. Ну, теперь погибнут десять. А разведка доставлена все равно не будет. После нас пойдет еще пара и еще. И все с таким же результатом. Так можно попарно всю дивизию там положить. Только немцы времени нам на это не дадут. Гудериан ударит, а где — не знает никто. И не узнает, пока его танки на нашу оборону не обрушатся. Ты понял или нет? Что важнее?
Сергей хватает пачку папирос, закуривает и несколько раз взад‑вперед шагает по тесной землянке.
— А как я потом им в глаза смотреть буду? — показывает он на ребят, сидящих на нарах и молча слушающих наш спор.
— Нормально будешь смотреть, кацо! — говорит Мидодашвили. — Я своими руками задушу того, кто на тебя хотя бы косой взгляд бросит.
— И нечего спорить, — поддерживает Комов. — Никто тебя не посмеет упрекнуть, что ты товарища бросил. Не тот это случай! Андрей прав.
— Могу обещать тебе только одно, — говорю я, — если засекут и атакуют тебя, то отрываться буду я.
— Нет, черт возьми! Ты мне другое обещай. — Сергей прекращает метаться по землянке и останавливается передо мной, выдыхая дым из ноздрей, как Сивка‑Бурка. — Ты обещай мне, что уйдешь от них, вырвешься. Пусть они меня не видят, пусть! А сам‑то я как после этого жить буду? Как Ольге в глаза посмотрю, если ты не вернешься? Короче, клянись, что вырвешься оттуда, или ничего не получится!
— Клянусь! Сделаю все, что могу, чтобы вернуться. Не такой уж я и лапоть, чтобы меня так просто повязали. Но и ты вот сейчас, перед ребятами, клянись, что, если мне удастся оттянуть их на себя, ты не бросишься на выручку, а доставишь разведку.
Сергей молчит. Мараджабов подходит сзади и кладет ему руку на плечо.
— Клянись, Серега, или я полечу вместо тебя.
— Клянусь, — тихо, но твердо говорит Сергей.
— Все, дискуссия окончена, — говорю я и встаю. — Идем на работу.
Через десять минут два “Яка” поднимаются в осеннее небо Смоленщины и берут курс на северо‑восток. Чисто, без фальши поет свою песню мотор. Остроносые машины со свистом режут прохладный осенний воздух. Все дальше уходит земля, окрашенная в золотистый и охряный цвета нашей русской осени.
Я стараюсь не думать о том, что ждет меня через час. Сосредоточиваюсь на главном. А главное — это найти дивизии Гудериана, нанести их положение на карту и вернуться на аэродром. Буде встретятся осложнения, преодолеть. Вот и все.
В условленной заранее точке я ухожу влево, а Сергей — вправо, с набором высоты. Иду над нашими позициями. По‑моему, Гудериану на этом участке ничего не светит. Сплошные рвы и надолбы. Передовая линия обороны хорошо прикрыта артиллерийским огнем. Несколько линий траншей, прорытых по всем правилам военно‑инженерного искусства. Мощные доты, способные выдержать многодневный бой в полном окружении. Не хотел бы я быть сейчас на месте немцев и ломать такую оборону.
Пролетаю линию фронта и беру курс на Бетлицу. Надо идти точно по рассчитанному на земле графику. На карте помечены точки и время, в которое я должен их пролетать. Вот точка разворота. Сверяю время. Все идет по плану. Под крылом мелькают леса, поля, речки, поселки. Так! Это уже интересно. Танки, и не менее полка! Через минуту полета отмечаю на карте еще один полк. Где‑то здесь еще и третий должен быть. Я его не вижу, но это не беда. Минут через десять здесь будет Сергей. Но мне интересно другое. Ни в первом, ни во втором полку я не вижу ни автоцистерн, ни грузовиков с боекомплектами.
Иду дальше. Еще одна танковая часть. Неподалеку — два полка мотопехоты. В ста метрах от меня небо прошивают трассы “эрликонов”. Нервничают гады! Однако неблагодарное это дело — стрелять по одиночному “Яку”. Не так‑то просто в него попасть. Я продолжаю идти по маршруту и, выйдя в нужную точку, меняю курс. На карте отмечаю танковые и пехотные части, артиллерийские позиции. При этом не забываю следить за временем. Главное, чтобы мы с Сергеем не оказались в одном месте в одно время. У немцев должно сложится впечатление, что разведку ведет один самолет.
В селе Каменки обнаруживаю скопление легковых машин, сразу четыре. Рядом с ними стоят пять танков. Неподалеку — несколько мотоциклов. Это штаб группы. А вот и склады горючего. Но его здесь явно мало, даже для одной дивизии. Откуда же Гудериан собирается подвозить бензин для своих панцеров?
На этот вопрос я получаю ответ, пролетая над Дубровкой. На станцию только‑только подали эшелон с цистернами. На подходе еще какой‑то состав. В окрестных лесах и на проселочных дорогах — полно автозаправщиков.
Так. Ясно. Пока их зальют, пока они довезут горючее до Бетлицы и в другие дивизии. Потом надо вернуться назад и залиться на вторую заправку, чтобы идти вслед за наступающими танками. Раньше завтрашнего утра Гудериан наступление не начнет.
Неплохо бы найти еще и место, где они складируют боеприпасы. Мне “везет” и здесь. Три подозрительных места я наношу на карту.
Почти везде по мне ведут зенитный огонь. Но мой “Як” для зенитчиков — цель слишком неудобная: малоразмерная, скоростная, да еще и маневрирует, как стрекоза. Попробуй порази!
Вот и конечная точка маршрута. Карта испещрена отметками. Надо полагать, что и у Сергея она не пустая. Недаром про него говорят: “Разведчик — от бога! Иной десять раз над одним местом пролетит и ничего не обнаружит. А от Сереги никакой маскировкой не укроешься”.
Бросаю еще один взгляд на карту. Становится ясно, что основной удар группа Гудериана будет наносить в междуречье Десны и Угры, в направлении на Ельню. Вспомогательный удар — на Рославль.
Ложусь на возвратный курс и набираю четыре пятьсот. Задание комдива выполнено наполовину. Танковая группа, ее тылы и штаб нанесены на карту. Осталось доставить ее домой. А вот мое задание только начинается. Я к нему еще не приступал. Но с минуты на минуту начнется то самое главное, ради чего я покинул свое время и переместился сюда, в октябрь 1941 года.
Иду почти на максимальной скорости. Внимательно осматриваюсь. Сергея не видно. Это хорошо! А где немцы? Неужели они проворонили нас? Как бы не так! Помяни черта…
Слева наперерез моему курсу идет шестерка “мессеров”. Других пока не видно. Но все равно, и этих немало. Вот оно! По спине пробегает холодок, и противно ноет где‑то между желудком и печенью. Проглатываю застрявший в горле комок и еще раз оцениваю обстановку. Она непростая. В одиночку против шести мне еще не приходилось. А ведь должны подойти еще четыре.
Ладно. Глаза боятся, а руки делают. Только бы Сергей не забыл нашего уговора и не ввязался в бой. Подпускаю “мессеров” метров на четыреста и резко, “горкой”, набираю высоту. “Мессеры” расходятся парами, охватывая меня с разных сторон. Одна из пар идет на меня. Неожиданно для них атакую эту пару в лоб. Мы стремительно расходимся на встречных курсах, и я оказываюсь во фланге второй пары, а сзади на меня заходит третья.
Обстреливаю вторую пару и ныряю под нее. Задние, чтобы не столкнуться со своими, вынуждены отвернуть влево. А я снова ухожу на высоту, где на меня наваливается первая пара, с которой я только что разошелся на лобовой. Стряхиваю их с хвоста многократно отработанным маневром и, резко уйдя вниз, сам атакую третью пару. Да, ребятки, “сохатого” ловить — это вам не в тапочки гадить! Повозитесь!
Сколько времени проходит в этой карусели, трудно сказать. Все сливается в непрерывную череду маневров. Меня атакуют, я ухожу из‑под огня и атакую в свою очередь. Пока бой идет почти на равных, если не считать того, что меня уже несколько раз зацепили. Хорошо еще, что только из пулеметов. В плоскостях вижу несколько пробоин.
Выйдя из очередной атаки и уйдя очередной раз из‑под огня, быстро осматриваюсь на все триста шестьдесят и резко бросаю “Як” вправо. Сзади, незаметно для меня, подошла еще одна пара “мессеров”, а другая караулит меня вверху.
“Нибелунги”! Вот теперь покрутимся. Ну, верный мой “Як” номер “27”, настало для нас главное испытание. Сколько раз мы с тобой выручали друг друга, сколько раз побеждали! Теперь кому‑то из нас не миновать лежать на песке. Скорее всего обоим. Но перед тем как спеть “Мир вашему дому”, мы с тобой покажем все, на что способны. Надолго эти нордические рыцари запомнят “сохатого”.
Невозможно описать то, что происходит в следующие минуты. Я буквально просачиваюсь между огненных трасс, тянущихся ко мне со всех сторон. Мой самолет показывает все, на что он способен. Впрочем, только он на это и способен. Такие “свечки”, перевороты, виражи и крутые петли на максимальной скорости может делать только “Як”. Вот когда мне пригодилось то, что я выжимал из машины, осваивая ее еще в мае.
Очередная заходящая на меня пара не может удержать меня в прицеле более двух секунд. Но беда вся в том, что, выходя из‑под ее огня, я сразу попадаю под огонь другой пары. Их слишком много. Все чаще “Як” вздрагивает от попаданий. Хорошо еще, что жизненно важные “органы” до сих пор не задеты.
Уходя от очередной атаки, замечаю, что меня ждут и справа, и слева, и вверху, и внизу. Выход один — туда, где меня не ждут, то есть назад! Маневр рождается мгновенно. В замедленной “бочке” “Як” теряет скорость и высоту, “мессеры” проскакивают надо мной. Когда я выравниваюсь, ведомый “мессер” оказывается ближе чем в ста метрах прямо передо мной. Грех не воспользоваться. Короткая очередь. “Мессер” качается, выпускает клубы черного дыма, вспыхивает и с воем устремляется вниз. Осталось девять. Повоюем дальше.
Как там уходил от меня штандартенфюрер Кребс? Немцы, наверное, рты разинули, когда я, резко взмыв вверх, с переворотом, в обратной петле, пошел на нижнюю пару. Те даже не успевают среагировать, как моя очередь прошивает кабину и центроплан ведущего “мессера”. Но миг моего торжества длится очень недолго. Дробно стучат пули по бронеспинке, вдребезги разлетается приборная доска, я резко ухожу влево… Ошибся! Надо было вправо… Поздно! “Як” резко вздрагивает. Из‑под капота выбивается и тут же пропадает пламя.
По изменившемуся звуку мотора понимаю: разбит радиатор. Это конец. Минута‑другая, и перегревшийся мотор заклинит. А может, и загорится. Это уж как повезет.
А немцы, поняв, что “Як” смертельно ранен, ликуют и теряют всякую осторожность. Верхняя пара “Нибелунгов” нависает в пятидесяти метрах надо мной. Ну, гады! Рано радуетесь, я жив еще! Три снаряда входят в брюхо ведущему “мессеру” и рвутся там, все калеча и круша. Но и я отлетался.
В надсадный звук перегретого мотора вплетается скрежет и стук, из‑под капота валит дым. А вот пожар мне не нужен. Быстро перекрываю подачу бензина, и наступает относительная тишина. “Мессеры”‑то не ушли. Им очень хочется видеть, как загорится мой “Як”, как врежется он в землю. Они по очереди заходят на меня и расстреливают, как конус на полигоне. Но мой “Як”, хоть и без мотора, по‑прежнему выручает меня. Управление в порядке. Я маневрирую, сбиваю им прицел, как могу. Но снаряды и пули хоть и не все, но настигают меня, терзают подбитую машину.
Но у меня уже появилась еще одна проблема. До земли рукой подать. Выбрасываться нельзя — расстреляют. Надо садиться. Но куда? Подо мной линии траншей, воронки и еще черт знает что. Кажется, впереди, слева, относительно ровный участок. Доворачиваю туда. “Мессеры” клюют меня еще по разу и отваливают. Куда это они?
А, понятно. Я — над нашим передним краем. С земли бьют по “мессерам” зенитные орудия и пулеметы. А у меня теперь задача простая: не разбиться при посадке. Шасси не выпускаются. Это даже к лучшему. Хуже нет, чем скапотировать при пробеге. А ямы там вполне могут оказаться. Буду садиться на брюхо.
Планирую между первой и второй линиями траншей.
Только бы не сесть на минное поле.
Мне “повезло”. На мины я не попал, но неуправляемый “Як” потащило прямо на единственный торчащий посреди ровного и гладкого поля валун. Вмажусь в него — конец.
Удар! Земля встает дыбом. Успеваю сказать: “Мама!”, и мой “Як”, не перейдя верхнюю точку, с грохотом падает назад, на брюхо. Перевернуться ему уже не хватило скорости, совсем немного не хватило.
Мертвая тишина. Аж в ушах звенит.
С минуту или две сижу неподвижно. Никак не могу поверить, что все кончилось и я остался жив. Все тело гудит. Болят плечи и поясница. До меня доходит, что я застыл в том положении, в которое меня бросил рывок вперед, когда “Як” врезался в валун.
Выпрямляюсь и расстегиваю ремни. Пытаюсь открыть фонарь. Его заклинило. Достаю пистолет и рукояткой бью по направляющим. С большим трудом сдвигаю фонарь до половины и протискиваюсь в щель. Мешает парашют, и я его отстегиваю. На земле он мне не нужен.
— Давай, давай, фашист, вылезай! — слышу я. — Только пистолет‑то брось на землю! Хенде хох, Геринг!
У разбитого “Яка” стоит молодой солдат и держит меня на прицеле автомата.
— Я тебе, сопляк, мать твою, в простодушии дышлом крещеную, покажу Геринга! Дай только вылезу, уши надеру!
— Отставить, Жилин! Опусти автомат и помоги выбраться летуну. Свой это.
Из‑за самолета выходит сержант с еще одним солдатом. Они помогают мне вылезти из покореженной машины.
Едва я ступаю на землю, как ноги у меня подкашиваются. Сержант подхватывает меня.
— Ранен, летун?
— Да вроде нет. Просто тряхнуло здорово. Все кости болят.
— Давай, браток, поможем тебе дойти.
— Погоди, сержант. “Яку” последний долг отдать надо.
Волоча ноги, обхожу искореженную машину. То, что от нее осталось, назвать самолетом можно, только обладая буйной фантазией. Хвоста нет, левой плоскости тоже. Правая закручена в штопор, капот разворочен. Неудивительно, что боец принял меня за немца. Поди разбери, что это за самолет.
Эх, “Як” мой, “Як”! Сколько раз мы с тобой побеждали в небе и выручали друг друга! И сейчас ты спас меня в последний раз, ценой своей жизни.
Прижимаюсь лбом к еще горячему капоту.
— Хорошо ты дрался, дружище, — говорю я, и мне кажется, что “Як” слышит меня и отвечает. Или это потрескивают остывающие детали раскаленного мотора?
Подхожу к бензобаку и открываю сливной кран. Весело журчит струйка бензина.
— Прощай, солдат. И прости, если сможешь, — говорю отойдя на несколько шагов, бросаю в лужу бензина горящую спичку. Останки “Яка” вспыхивают жарким пламенем.
Снимаю шлемофон, достаю “ТТ” и салютую “Яку”. Молча смотрю на пожирающее самолет пламя. Поняв смысл происходящего, солдаты тоже обнажают головы и в молчании смотрят на погребальный костер.
— Проводи меня до командира, сержант, — прошу я.

Глава 18

У костра, очерченного кругом
Чуть усталых солдатских глаз,
Идет разговор о многом
И, конечно, о нас.
Р. Шехмейстер

В блиндаже, освещенном двумя большими коптилками, сидят шесть командиров. У дверей — радиостанция, за которой дежурит девушка‑ефрейтор.
Я определяю старшего — это капитан моих лет — и представляюсь:
— Гвардии капитан Злобин, командир эскадрильи 2‑го Гвардейского истребительного авиационного полка. Находился в разведке, сбит в воздушном бою, сел на вынужденную посадку в вашем расположении.
Капитан представляется в свою очередь:
— Капитан Ненашев, командир батальона 414‑го стрелкового полка. Держим оборону. Здоров? Не ранен?
— Все в порядке, спасибо.
— Могу чем‑нибудь помочь гвардии?
— Можешь. Первое, — я отстегиваю планшет с картой и подаю его капитану, — эту карту надо как можно скорее доставить в штаб фронта. Здесь последние данные о расположении танковой группы Гудериана.
Капитан бросает на карту взгляд, и его скуластое лицо вытягивается.
— Еремин! Мухой — в штаб дивизии! Бери трофейный “Хорьх” и лети, словно тебе зад скипидаром смазали.
Молоденький лейтенант вскакивает.
— Есть доставить карту в штаб дивизии!
— Береги ее, лейтенант, как невесту, как маму родную, — прошу я его. — За эту карту восемь гвардейских асов головы сложили.
— Не беспокойтесь, товарищ гвардии капитан, доставлю в целости‑сохранности, — заверяет лейтенант и выбегает из блиндажа.
— Слушай, гвардия, что они, в самом деле уже сосредоточились для удара? — спрашивает Ненашев с беспокойством.
— Да нет, это я так, от балды нарисовал.
Капитан мрачно улыбается и спрашивает:
— Ну а второе?
— Мне нужна связь со своей частью.
— Нет проблем. Только на прошлой неделе рацию нам в батальон выдали. Хоть со Смоленском, хоть с Москвой поговорить можно. Тоня, помоги гвардейцу связаться с его частью.
Выяснив у меня частоту. Тоня быстро устанавливает связь со штабом моего полка и передает мне микрофон. Блиндаж наполняют восторженные и удивленные голоса Лосева, Федорова и Жучкова. Слышно, как к микрофону рвется Николаев. Я докладываю обо всем. Неожиданно рация отвечает голосом Строева:
— Ну, спасибо, Андрей! Тут посты наблюдения передали уже, что в этом квадрате упали три “мессера”. Я все гадаю, кто их приветил? На тебя никак не подумал, а, выходит, зря. Ты даже не представляешь, что вы с Николаевым сделали. Плюнь мне в глаза, если к 7 ноября я тебе Золотую Звездочку на грудь не повешу! Сам к Верховному поеду с представлением.
— Спасибо, товарищ генерал.
Микрофон снова берет Лосев.
— Андрей, как там обстановка?
Я вопросительно смотрю на комбата, тот неопределенно пожимает плечами.
— Спокойная, товарищ полковник.
— Есть возможность заночевать до утра?
— Комбат, приютишь на ночь? — спрашиваю я Ненашева.
Тот подходит к рации и берет у меня микрофон.
— Товарищ гвардии полковник! Говорит командир батальона капитан Ненашев. Не беспокойтесь. Примем вашего аса с армейским гостеприимством. Не каждый день у нас такие гости бывают. Он на наших глазах из троих “мессеров” черный дух выпустил. А такое мы не забываем. Все будет в лучшем виде.
Он протягивает мне микрофон:
— Тебя требует.
— Андрей! — снова слышу я голос Лосева. — Сегодня мы за тобой прилететь не сможем. Сам знаешь почему. Ночуй у пехоты, а завтра за тобой прилетит “У‑2”. Только смотри там, пехота — народ хлебосольный, не каждый день к ним летуны с неба падают. Ты уж не подведи, но и не увлекайся шибко.
— Буду вести себя, как подобает гвардии.
— То‑то, до завтра!
— До завтра, товарищ гвардии полковник.
В блиндаж входит старший лейтенант. Лицо его мне кажется знакомым. Но где я его мог видеть?
— Старлей, а мы с тобой до войны нигде не встречались? — спрашиваю я, когда он заканчивает свой доклад комбату. Старший лейтенант всматривается в моё лицо.
— Андрей! Злобин! Это ты, что ли? Лавров я. Костя. Mы с тобой 4 мая встречались, ты с Серегой Николаевым вместе пришел. Еще песни нам пел. Только я тогда лейтенантом был.
— А! Вот и встретились!
Я вспоминаю молодого пехотного лейтенанта, который был на той вечеринке, где я познакомился с Ольгой.
— Вот это встреча! — восхищается Константин. — Славяне! Вы даже не представляете, кого нам с неба занесло. У нас в гостях — заслуженный артист Военно‑воздушных сил старший лейтенант Андрей Злобин!
— Гвардии капитан, — поправляет его Ненашев.
— Прошу прощения, но это сути не меняет. Женя, — обращается Константин к одному из командиров, — я в твоей роте гитару видел. Она жива?
— Жива.
— Все, славяне! За нами — выпивка и закуска, а за авиацией — звуковое оформление. Вечер у нас получится — на всю жизнь запомните. Ручаюсь!
— Многообещающее заявление, — усмехается Ненашев.
Пока он с командирами решает вопрос об “организации” вечера, мы с Лавровым рассказываем друг другу об общих знакомых. Весть о героической гибели Ивана Тимофеевича буквально потрясла его. Зато несказанно обрадовали его мой рассказы о Сергее. “Он всегда был мировой парень!” Особенно Константина удивляет то, что Ольга стала моей женой.
— Это просто потому, что ты — со стороны. Мы‑то все знали, что Ольга — неприступная красавица. А после Женьки к ней вообще боялись подходить. Ты ведь понял, о чем я?
Внезапно он мрачнеет.
— А ведь я его недавно видел.
— Кого?
— Женьку Седельникова. Он сейчас в особом отделе армии. Контрразведка или что‑то в этом роде. Как бы он не узнал про вас с Ольгой, напакостить может здорово.
— Ерунда. Сейчас не 38‑й год. Сейчас война. На фронтового летчика дело не заведешь, а Ольгу он вряд ли обижать станет.
— Как сказать. Это такая категория людей, что им на все наплевать, даже на свою любовь, хоть и бывшую.
— Хорош, мужики! — прерывает нас комбат. — Соловья баснями не кормят. Прошу к столу.
На столе уже стоит солидная бутыль самогона и немудреная, но обильная фронтовая закуска. При виде ее во мне сразу просыпается острое чувство голода. Умял бы все, что на столе, в одни ворота.
В блиндаже довольно тепло, я снимаю меховую куртку и расстегиваю “молнию” комбеза. На свет божий являются мои регалии. Комбат удивленно свистит:
— Вот это, я понимаю, иконостас!
— Это ты “боевиков” уже на фронте получил? — спрашивает Константин. — В мае, я помню, у вас с Сергеем по Звезде только было.
— Где же еще. Кстати, у Сергея — такой же набор.
— Ну, вы даете! Если не секрет, сколько немцев уговорил, что летать больше не стоит?
— Скромничать не буду, сегодня был двадцать седьмой.
— Ну, славяне! У нас в гостях не просто гвардеец. У нас в гостях гвардейский ас! А Серега как?
— У него тоже за двадцать.
— Вот за это и выпьем! — говорит Ненашев, протягивая мне кружку. — За крылатую гвардию, за красных соколов! Дай им бог и дальше так же крушить этих стервятников!
Ядреный самогон обжигает глотку. Крякнув и закусив кващеной капустой, я показываю Ненашеву, чтобы он разбил по второй.
— Где вы берете такое забористое зелье?
— На дивизионном складе гэсээмщик его гонит. Только никто не может понять из чего. Злые языки утверждают, что из солярки и автола, но тем не менее пьют. Продукт, сам видишь, получается неплохой.
— Что верно, то верно. Как говорит мой знакомый хирург, до мочевого пузыря пробирает. Теперь — мой тост. Пью за вас, за пехоту. Сколько бы ни было самолетов, танков и артиллерии, все одно: без пехоты воевать способа еще не изобрели, да и вряд ли изобретут когда‑нибудь. Вся тяжесть войны на чьих плечах? Пехоты! Самые большие потери где? В пехоте! Что бы ни говорили о войне моторов, человек с ружьем — главная фигура в бою! И мы, все остальные, просто ваши помощники. За вас, славяне!
Кружки опустошаются, мы закусываем, а из дальнего угла раздается голос:
— Что так, то так. Наша служба — самая тяжелая. Завидую я летчикам! Легкая у них война. Аэродромы — в тылу. Слетал, сел, заправился и живи в свое удовольствие. А здесь и бомбят, и обстреливают, и танками утюжат… Утром никогда не скажешь наверняка, доживешь до вечера или нет.
— Дурак ты, Скворцов! — не оборачиваясь, говорит комбат. — Хоть и лейтенант, а дурак! Я бы на месте гвардии капитана дал тебе сейчас по морде. Ты такую глупость сейчас выронил, что даже сам не подозреваешь. Легкая война! Как ты язык не сломал? Легкая война знаешь у кого? У интенданта, в глубоком тылу. Вот он рассказывал про девушку из госпиталя. Она не стреляет, и по ней не стреляют. Скажешь у нее война тоже легкая? А по двенадцать‑четырнадцать часов от операционного стола не отходить, когда даже по нужде сбегать некогда! Ты бы поменялся с ней? Боюсь, что через пару дней от такой легкой войны ты ноги протянешь. У каждого своя война, и у каждого она тяжелая. Ты вот зарылся в землю, и сам черт тебе не брат. Попробуй возьми тебя. А он, — комбат кивает на меня, — на его самолетик смотреть страшно: фанера, полотно, тонкий дюраль. Любая пуля навылет прошьет. А он на нем в небо поднимается! В тебя хоть снизу, от земли, не стреляют, а в него — со всех сторон. Поменялся бы с ним? Думаю, при виде “мессеров” ты заорешь “мама” и полные штаны наложишь. А он дерется и побеждает. Двадцать семь самолетов сбил! Что улыбаешься? Думаешь, это просто, раз он сумел, значит, любой сумеет? Да таких, как он, на всем фронте можно по пальцам пересчитать!
— Побольше все‑таки будет, — поправляю я комбата.
— Пусть так, — соглашается он, — но ты мне соврать не дашь. Сколько ребят в первом же вылете гибнет!
Я согласно киваю, а комбат заканчивает свою гневную речь:
— Ну а как в небе приходится драться, ты. Скворцов, сам час назад видел. Все на твоих глазах было. Я только удивляюсь, Андрей, что ты‑то ему не отвечаешь?
— А ты сам все хорошо сказал. Я отвечу по‑своему. Костя, где гитара?
Лавров с готовностью протягивает мне инструмент. Я запеваю:
— Всю войну под завязку я все к дому тянулся…
Голоса замолкают, потому что эта песня не только о летчиках, но и о всех воюющих вообще.
— Кто‑то скупо и четко отсчитал нам часы нашей жизни короткой, как бетон полосы. И на ней кто разбился, кто взлетел навсегда, ну а я приземлился, вот какая беда.
— Давайте, славяне, выпьем за тех, кто уже никогда с нами не выпьет. “Он был проще, добрее, ну а мне повезло”. Лучше не скажешь, — говорит комбат.
После поминального тоста, само собой, воцаряется молчание. Но выпитое берет свое. Общая беседа распадается на отдельные разговоры. В нашем конце стола разговор идет о военном искусстве. Я рассказываю о Волкове, о его “академии” и трагической гибели. Рассказываю и о Кребсе, отдавая ему должное как искусному пилоту, грамотному тактику и очень опасному противнику. В заключение рассказываю, как мы с Сергеем дрались вдвоем против двух дюжин “Ме‑110”.
— Да, — говорит Костя. — Это похлеще, чем их — восемь, нас — двое.
— Запомнил?
— А как же! Спой‑ка ее.
Беру гитару и запеваю песню, ставшую гимном нашей аскадрильи.
— Хорошо поешь, Андрей, — говорит Ненашев, — только в жизни у тебя как‑то не по песне выходит. В песне ты с напарником даже на тот свет вместе летишь. “Пусть вечно мой друг прикрывает мне спину. Летим, друг без друга нельзя. А на деле? Вы же, как я понял, парой шли. Как же ты один‑то оказался? Выходит, бросил тебя твой ведомый. Почему не помог?
Я закуриваю, затягиваюсь пару раз, глядя в голубые глаза, которые с прищуром смотрят на меня.
— Не наступай на мозоль, комбат. Мне этот разговор еще перед вылетом нелегко дался. Так было надо. Кто‑то один из нас должен был взять немцев на себя, чтобы другой прорвался и доставил разведку. Решили, что на этот раз им буду я. Если ты думаешь, что Сергея так легко было на это уговорить, ты ошибаешься.
— И я так думаю! — горячится Лавров. — Не такой Серега человек, чтобы друга бросить. Они с Андреем с Финской, да что там, с училища вместе.
— Постой, постой! — Ненашев перегибается через стол, забирает у меня недокуренную папиросу и жадно затягивается, глядя мне в глаза. — Не хочешь ли ты сказать, что еще на земле, перед вылетом, уже знал, что тебе придется остаться одному, принять бой с десятью “мессерами”, чтобы прикрыть его прорыв? Что же ты за человек? Неужели в тебе ничего не дрогнуло? Не страшно было?
— Если честно, то дрогнуло. А что я за человек? Да обыкновенный. Ты поставь себя на мое место. Вот ты приходишь к выводу, что задание можно выполнить, только пожертвовав одним из двоих. Скажешь ли ты напарнику: “Ты останешься прикрывать, а я доставлю разведку”?
Теперь молчит комбат, ему нечего возразить.
— И страшно мне тоже было. Страшно за то, что Сергей мог не выдержать и ввязаться в бой. Тогда все было бы напрасно.
— Костя, разливай, — командует пришедший в себя Ненашев. — Сейчас, Андрей, мы будем пить за тебя стоя. И не смей возражать!
Но возразить я не успеваю. Тяжелый взрыв затыкает мне рот и расплескивает самогон из кружек. С потолка сыплется земля. Тут же гремит еще один взрыв, за ним — третий, четвертый. Командиры хватаются за оружие, надевают каски. В блиндаж врывается сержант:
— Товарищ капитан! Немцы! Танки!
— Сколько их?
— Трудно разглядеть, далеко еще, и пыль мешает. Идут прямо на нас.
— По местам! К бою!
Комбат надевает каску, хватает бинокль и, проходя мимо меня, говорит:
— Ты же говорил, они раньше утра не начнут!
— Ничего не понимаю, — бормочу я, пожимаю плечами и выхожу из блиндажа вслед за комбатом.

Глава 19

Dun. Dismayed not this our captains, Macbeth and Banquo?
Cap. Yes; As Sparrows eagles, or the hare the lion!
W.Shakespeare

Дункан: И что ж, скажи, он этим устрашил командующих — Банко и Макбета?
Капитан: Да, устрашил, как воробьи — орлов и заяц — льва!
Шекспир (англ.)

Мне с Афгана не приходилось бывать под обстрелом. С отвычки жутковато и кажется, что все снаряды и все пули летят именно в меня. Но я быстро вспоминаю старую солдатскую мудрость: свою пулю не услышишь, и артиллерист в тебя никогда не попадет, потому как он тебя не видит. Нельзя сказать, что я перестаю обращать внимание на свист и разрывы, но они уже не мешают мне видеть и правильно оценивать обстановку.
Ненашев стоит на КП батальона и, опершись локтями о бруствер, смотрит в бинокль. Он сердито выговаривает сержанту:
— Не так уж они и далеко! Ты их даже не рассмотрел как следует, сразу ко мне побежал. Теперь опять побегаешь. Дуй в шестую роту, передай Алмазову: огня не открывать ни в коем случае. За каждый выстрел с него лично взыщу. Сенченко! Ты — к танкистам. Пусть сидят и без синей ракеты не дергаются. Да и по ракете — не больше двух! Кирилл! Есть связь с противотанковой?
Связист подает ему трубку.
— Ольха! Я — Судак! Все нормально, справимся сами, вы помалкивайте.
Отдав трубку, он обращается к лейтенанту с артиллерийскими эмблемами:
— Борис! Только двумя орудиями и только наверняка. Понял?
— Как не понять!
— Беги!
Лейтенант убегает по ходу сообщения, а я подхожу поближе. Нас атакуют пять танков и батальона два пехоты на бронетранспортерах. Танки уже довольно близко. Вот и пехота начинает спешиваться. На атаку основных сил Гудериана это не похоже.
— Разведка боем! — догадываюсь я.
— Верно! — соглашается Ненашев и тут же спохватывается: — А ты что здесь делаешь? Марш в блиндаж!
— Не командуй, будь другом.
— Правильно, приказывать тебе не имею права, но прошу. Нечего тебе здесь делать. Не твое это дело, пойми! Такие, как ты, там нужны, — он показывает в небо, — а не здесь. Знаю, ты мужик смелый. Но кому сейчас нужна твоя смелость? Шальная пуля, случайный осколок и — привет! А у тебя даже каски нет.
— Вот ты бы на правах хозяина и побеспокоился.
— А ну тебя! Башир! Сбегай в блиндаж, принеси летчику каску.
Бой между тем разгорается. Танки приближаются, ведя непрерывный огонь из орудий и пулеметов. С бронетранспортеров тоже бьют пулеметы, поддерживая пехоту, которая идет за танками густыми цепями. Пули все гуще свистят над головой и все чаще чмокают в бруствер. Наши пулеметчики тоже ведут огонь по немецкой пехоте, но та умело прикрывается танками.
Неожиданно совсем рядом звонко бьет противотанковое орудие, тут же еще одно. “Сорокапятки” открывают беглый огонь, в упор. Один танк загорается, но четыре других продолжают атаку. Снаряды высекают на лобовой броне танков фиолетовые искры и рикошетят.
Немецкие артиллеристы продолжают кидать снаряды. Сзади грохочет взрыв, и пробегающий по траншее боец спотыкается и падает в пяти шагах от нас. Наклоняюсь над ним. Он тяжело дышит, на губах кровавая пена, а по лопаткам расползается темное пятно. Я узнаю в нем парня, который хотел взять меня в плен.
— Разрешите, — меня отстраняет подбежавший санитар.
— Прости, друг, — говорю я и подбираю с земли ППШ. Солдат не в силах говорить и только глазами показывает на подсумок. Я понимаю его и забираю запасные диски и гранаты.
— Держись, Жилин! — подбадриваю я бойца, вспомнив его фамилию.
Я проминаю в бруствере амбразурку, пристраиваю в ней автомат и снимаю предохранитель.
Танки и цепи пехоты накатываются все ближе. Пора. Беру на прицел группу немцев и даю очередь патронов на восемь. Словно в ответ мне начинают бить автоматы по всей линии наших окопов. Немцы тоже ведут огонь из автоматов. Движение их замедлилось, но не остановилось. Оно и понятно. Пока впереди танки, они чувствуют себя уверенно. А танки уже совсем рядом. Похоже, что одно наше орудие они разбили, так как огонь ведет только то, которое ближе к нам.
Я не вижу, как Ненашев пускает в небо синюю ракету. Вижу только, как начинают менять курс и прицел своих орудий немецкие танкисты. Один танк вспыхивает, три других стреляют куда‑то позади нас.
Оборачиваюсь. Сзади накатываются две “тридцатьчетверки”. Теперь картина иная. На этот раз 75‑миллиметровые снаряды “Т‑IV” рикошетят от лобовой брони наших танков, а их трехдюймовые снаряды прошибают немецкую броню, как картон. Загорается еще один немецкий танк. Оставшиеся два останавливаются и начинают пятиться, огрызаясь огнем. Откуда взялись наши танки? С воздуха я, когда шел на вынужденную, их не видел. Значит, хорошо замаскировались. А где‑то здесь еще и противотанковая батарея.
Странно, но немецкая пехота, оказавшись между своими танками и контратакующими “тридцатьчетверками”, не выказывает желания отступить. Ясно. Слишком близко они подошли, и их достаточно много. Один хороший рывок, и они — в наших траншеях.
Однако наши танкисты, разделавшись с немецкими танками, переносят огонь на бронетранспортеры, по ним же бьет и уцелевшее орудие. Пулеметы бронетранспортеров замолкают. Немцам не до нас. Наши же пулеметчики, наоборот, усиливают огонь по наступающим цепям, теперь им никто не мешает. Мне кажется, еще немного, и немцы не сдержат, покатятся назад.
Внезапно слева раздаются близкие разрывы гранат, крики и беспорядочная стрельба. Что там?
— Черт! Ворвались в окопы все‑таки, мать их! — ругается комбат.
Бросаюсь влево по ходу сообщения.
— Андрей! Назад! — слышу сзади крик Ненашева.
Но я уже у поворота траншеи. На меня выскакивают два немца. Впереди крепыш небольшого роста, фельдфебель с рыжими усами. Сзади высоченный, длинноногий и долгорукий верзила с лошадиным лицом и “одухотворенным” горящим взглядом. Ни дать ни взять “белокурая бестия” с фашистского плаката. Он на ходу перезаряжает автомат.
Фельдфебель напарывается на мою очередь и падает как сноп. Верзила спотыкается об него и тоже падает. Это спасает его от моей второй очереди, она летит впустую. Он быстро вскакивает, я снова жму на спуск, но ППШ молчит. Патроны!
Прыгаю на верзилу, целясь ему прикладом в голову. Тот ловко отскакивает, и мой удар приходится ему в грудь. Верзила падает навзничь.
В этот момент сзади гремит взрыв, и меня бросает прямо на немца. На какую‑то секунду у меня меркнет в глазах, и это позволяет верзиле подмять меня под себя и схватить за горло. Обеими руками держа автомат за приклад и ствол, упираюсь немцу в кадык. Он хрипит, но его руки гораздо длиннее моих и не ослабляют хватки.
Неужели все? Выжить в бою против десяти “мессеров” и погибнуть на земле от грязных лап “белокурой бестии”! Но что делать? При мне “ТТ”, но одной рукой я его не передерну. Финка!
Бросаю автомат. Немец радостно урчит, но я выхватываю из‑за голенища правого сапога нож и с силой бью фашиста в левый бок. Он ахает и сразу ослабляет хватку. Сбрасываю его с себя и бью еще раз, в шею. С этим — все.
Перезаряжаю автомат и одновременно массирую себе горло. Потом вытираю нож и снова сую его в сапог.
Как я мог забыть о нем? Ведь с самой Финской войны мы с Сергеем обязательно совали перед вылетом в правый сапог нож. Ребята смеялись: “Это они на тот случай, если снаряды кончатся. В рукопашную на “Юнкерсов” пойдут”.
Выглядываю за поворот траншеи и сразу прячусь назад. Там хозяйничают немцы. Их человек десять вместе с лейтенантом. Тот что‑то командует, машет рукой в оба направления траншеи.
— Форвертс! Форвертс! Шнель! Шнель!
Бросаю гранату и сразу после взрыва выскакиваю за поворот. Бью вдоль траншеи длинной очередью. Сзади меня поддерживает еще один автомат. Оборачиваюсь через плечо: Ненашев! С другого конца траншеи набегают наши бойцы и добивают уцелевших немцев.
— Ну, гвардия, в сорочке ты родился! И в небе уцелел, и на земле. Я уже думал: все, накрыло тебя снарядом. А ты живой и шороху здесь наводишь.
Ненашев быстро распределяет бойцов по траншее, и они открывают плотный огонь по совсем уже близким немцам. Подбегают еще двое с “дегтярями”.
— Все! — кричит комбат. — Обойдемся без контратаки. Сейчас они залягут.
И точно. Не выдержав плотного пулеметного и автоматного огня, немцы ложатся, а потом начинают отходить назад. Автоматный огонь стихает, вдогонку бегущим бьют пулеметы и винтовки. Танки, ворча моторами, возвращаются на исходные позиции.
К Ненашеву подходит начальник штаба.
— Я уже доложил: атака отбита, мы дополнительных средств не привлекали.
— Уточни потери.
— Сейчас ротные сведения дадут.
По траншее проходит знакомый мне сержант. Я останавливаю его и отдаю ему автомат, неизрасходованный диск и гранату.
— Это — Жилина.
Через час в блиндаже собирается тот же состав. Не хватает убитого лейтенанта‑артиллериста и одного раненого взводного. Зато пришли экипажи двух танков со своим командиром взвода, молодым лейтенантом.
В блиндаж входит Ненашев.
— Так, славяне. Получен приказ. Держаться до завтра, до двадцати четырех часов. Держаться сколько сил хватит и сверх того. Помощи не будет, рассчитывать следует только на себя. В двадцать четыре то, что от нас останется, должно отойти вот на этот рубеж.
Он показывает на карте новый рубеж обороны.
— Наша задача — затормозить движение дивизий Гудериана, заставить их развернуться раньше времени. Тогда их и причешут.
— Опять отступать!
— А что прикажешь делать? Против нас — танковая группа. Можно, конечно, всей дивизией лечь Гудериану под гусеницы. Только это его не остановит. Так что, славяне, поняли? Отход в двадцать четыре и ни минутой раньше!
— Отход, отход! Когда это все кончится? Надоело пятиться!
— В самом деле, гвардия, ты же по небу летаешь. Тебе сверху все видно. Что там насчет наступления, ничего не разглядел?
— Разглядел.
— И что же?
— Будем наступать, мужики, непременно будем. Не так скоро, как нам хочется, но и не так долго этого ждать, как Гитлеру бы того хотелось.
— Интересно, как это все будет происходить?
— Ясно одно: нелегко это будет. Дай‑ка гитару.
Перебрав струны, я запеваю:
— От границы мы землю вертели назад, было дело сначала. Но обратно ее раскрутил наш комбат, оттолкнувшись ногой от Урала…
Вслушиваясь в слова песни, Ненашев начинает разливать по кружкам самогон.
— Кто‑то встал в полный рост и, отвесив поклон, принял пулю на вдохе, но на запад, на запад ползет батальон, чтобы солнце взошло на востоке.
Лейтенанты и танкисты шепчут про себя врезающиеся в душу слова Высоцкого, а я завершаю:
— Нынче по небу солнце нормально идет, потому что мы рвемся на запад!
— Вот и выпьем за то, чтобы солнце всегда всходило на востоке, — говорит Ненашев, поднимая свою кружку.
Меня несет, и я выдаю весь свой репертуар. От выпитого зелья я несколько теряю контроль над собой и выдаю слушателям такие вещи, как “Звезды” и “Последний бой”. Правда, спохватившись, удачно захожусь кашлем на строчке “вон покатилась вторая звезда вам на погоны”, а слова “четвертый год” заменяю на “который год”.
Когда я устаю, запевает комбат. Звучат больше народные и казачьи песни. Здесь и знаменитый “Черный ворон” — древняя песнь русских воинов, и “Вниз по. Волге‑реке”, и “Любо, братцы, любо!”, и многое другое.
Снова гитара переходит ко мне. И снова в блиндаже звучат песни Высоцкого и Окуджавы.
Постепенно тяжелый день и выпитое берут свое. Голова становится свинцовой, пальцы уже не нащупывают струны гитары. Ненашев отводит меня к месту на нарах и через несколько минут сам пристраивается рядом.
Я засыпаю с мыслью, что мое дело здесь, в 41‑м году, сделано. Значит, скоро домой, в девяностые годы. Интересно, как это…

Глава 20

Если человек служит в спецслужбе, в сердце его поселяется вероломство, а в душе — жестокость.
Р.Хайнлайн

— Товарищ гвардии капитан! Подъем! — слышу я знакомый голос и чувствую, как меня кто‑то расталкивает.
Открываю глаза. Передо мной стоит мой ведомый. Гена Шорохов.
— Давай, командир, скорее. Полковник приказал: мухой! Живого ли, мертвецки ли пьяного, а доставь комэска.
— В самом деле, друг, собирайся скорее, — торопит меня Ненашев. — Немцы уже зашевелились. Не ровен час ударят, тогда уже не взлетите.
Он протягивает мне полную фляжку:
— Возьми в подарок. Это я специально для тебя налил, когда ты его похвалил. Спасибо за все, за песни в особенности. Хороший ты мужик, Андрей! Живи, удачи тебе!
— И тебе, комбат, удачи!
Мы обнимаемся.
— Даст бог, еще встретимся, — говорит Ненашев.
Киваю, а сам думаю: вряд ли. Со мной ты, во всяком случае, уже не встретишься. Я свое дело сделал, мне пора домой.
Мы подходим к “У‑2”.
— Куда летим, Гена?
— Под Починок.
— Ты не в курсе, — спрашиваю я Геннадия, — госпиталь куда перевели?
— В соседнее село. Мы над ним на посадку заходите будем.
Нам с Ольгой опять повезло.
В штабе мне не дают даже доложить о прибытии. Минут пять меня тискают в объятиях Лосев, Федоров и Жучков. Наконец мы садимся, Лосев закуривает, угощает меня и говорит:
— Честно сказать, я уже думал Николаева комэском назначать, когда он доложил, что ты с шестеркой схлестнулся. А когда твой голос услышал, решил, что у меня галлюцинации. Ну, Андрей, сто лет проживешь, раз из такого переплета выпутался!
— Это верно, Андрей, — подтверждает комиссар, — никто даже мысли не допускал, что ты жив останешься. Жучков сидит и репу чешет: кто же в этом квадрате трех “мессеров” завалил? На тебя, каюсь, даже я не подумал. Жди вечером в гости.
— Ладно, давай к делу, — говорит Жучков. — Ты как, работать можешь?
— Вполне. Руки целы, ноги целы, что еще?
— Вот и хорошо! Бери карту. Видишь расположение передовой дивизии Гудериана и ее тылы?
— Сам наносил.
— Сегодня первый вылет через сорок минут. “Колышки” пойдут месить эту дивизию. Твоя эскадрилья прикрывает. Второй вылет в двенадцать. “Су‑2” пойдут долбить склады ГСМ. Прикроешь и их. Вот точки встречи. “Колышки” жди на высоте две тысячи, по “сушкам” я уточнюсь перед вылетом. Задача ясна?
— Задача‑то ясна. Только машины у меня нет.
— Кто это тебе сказал? Хороши бы мы были, если бы комэска безлошадным оставили! Иди, принимай новую машину. Прямо с завода. Вчера вечером пригнали. Твой номер — семнадцатый.
— Как у Волкова?
— Как у комэска второй!
На стоянке я не успеваю подойти к новенькому “Яку” — меня перехватывает моя эскадрилья. Восторги плещут через край. С трудом утихомириваю их, чтобы поставить задачу.
Наконец я могу подойти к своей новой машине. На ней уже нарисована вся наша символика и красуется двадцать семь звездочек и корон.
Крошкин сияет, мнет мне бока (я уже начинаю уставать от этих проявлений восторга) и говорит:
— Командор, машина — зверь! Движок новый, модернизированный. Километров на тридцать‑сорок в час больше даст. Клянусь мамой!
— Это хорошо! Только ты последнюю звездочку перекрась на корону.
Мы с Сергеем, Шороховым и Крошкиным сидим на плоскости “Яка” и ждем команды на вылет.
— Все‑таки хорошо, что ты меня накачал перед вылетом, — признается Сергей. — Я когда увидел, что на тебя сразу шесть “мессеров” навалились, все на свете забыл и уже пошел в атаку. Потом вдруг как молотком по башке! Ведь он же специально вперед пошел, чтобы их всех на себя взять! Ведь об этом речь‑то и шла! Умом понимаю, а сделать ничего не могу. Руки сами по себе машину ведут. Метров шестьсот всего оставалось, когда я заставил себя отвернуть и уйти в облака. Лечу, а перед глазами ты среди шести “мессеров” кувыркаешься. Докладываю, а вижу все то же. Только когда твой голос услышал, это видение пропало. Не знаю, Андрюха, как бы я смог жить, если бы ты не вернулся?
Зеленая ракета прерывает разговор. Ребята спрыгивают на землю и бегут к своим машинам, а я устраиваюсь в кабине и запускаю мотор.
“Мессеры” встречают нас сразу за линией фронта, но их связывают боем “ишачки”, взявшиеся неизвестно откуда. Спасибо за помощь. Мы идем дальше, к своей цели. В районе сосредоточения дивизии нас опять атакуют “мессеры”. По очереди, с разных сторон, на “колышки” заходят три эскадрильи. Но мы поспеваем всюду. До штурмовиков они не доходят.
Небо вспарывают трассы. Мечутся узкие тени “мессеров”. Привычная картина боя. Наши молодые уже ничем не уступают старичкам. Вот Комов заходит в хвост “мессеру” и договаривается с ним, что летать тому хватит, пора и на покой. Вот Сергей добавляет к своему счету еще одного. Однако жарко! Все‑таки маловато для такой работы одной эскадрильи. Сейчас‑то ребята держатся неплохо. А если такая нагрузка выпадет и в следующем вылете?
Так и получилось. В следующем вылете мы теряем Илью Пестова. И хотя за два вылета мы сбили восемь “мессеров”, все равно боль потери камнем ложится на сердце. Не радует и сбитый мной двадцать восьмой “мессер”.
После ужина собираемся в своей избе. Просторная комната. Вдоль стен тянутся нары. Мне выделено самое лучшее место, у стенки, рядом с печкой. Там уже дружно урчат во сне три пушистых комочка. Котята прижались друг к другу и уже не разобрать, где кончается один и начинается другой.
Сергей и Крошкин отодвигают от окна на середину длинный дощатый стол и начинают хлопотать вокруг него, таская чугунки с картошкой, миски с огурцами и капустой и прочую снедь. Опять застолье. Но деваться некуда. Ребята будут праздновать мое возвращение с того света.
Мои мысли возвращаются к вопросу: а сколько мне самому еще находиться здесь? Задание мною выполнено. Можно возвращаться “домой”, в свои девяностые годы. Сюда вернется настоящий Андрей Злобин. Интересно, как это все будет происходить? Тот раз я был изрядно на взводе и ничего не заметил. Может, и в этот раз так будет? Тогда более удобного случая, чем сейчас, им (кому же все‑таки это “им”?) не представится. Впрочем, прошлая ночь была для такого дела еще лучше.
Внезапно меня потрясает страшная мысль. Настоящий Андрей Злобин должен будет командовать второй эскадрильей. И не простой эскадрильей, а волковской! Полк “сохатых”, дивизия “молний”. А фронтового опыта у него — кот наплакал. Что такое шестнадцать вылетов на Финской?
Ведь это у меня и 28 сбитых, и четыре месяца войны: четыре месяца фронтовой школы под руководством Лосева и Волкова. А у Андрея ничего этого нет. Чем он лучше Гены Шорохова? Гену мы десять дней учили на земле и только потом выпустили в бой. Кто же будет учить награжденного двумя орденами Красного Знамени, без пяти минут Героя Советского Союза, гвардии капитана Злобина? Он сам других учить должен! Чему сможет научить кого‑то Андрей Злобин? Да он в первом же вылете не только сам погибнет, но и всю эскадрилью подставит!
От таких дум мне становится жутко.
Мне так и хочется вскочить и закричать, чтобы услышали те, неведомые мне люди, которые перебросили меня сюда, в 41‑й год: “Не делайте этого! Оставьте все так, как есть!” Что же мне, в самом деле оставаться здесь до конца войны?
От этой мысли настроение мое никак не улучшается. Опять жертвовать собой? Да сколько можно! А Ольга? Как с ней? Придется вырезать ее из своего сердца. И бог знает, когда зарастет эта рана. А она? Как отнесется к ней настоящий Андрей Злобин? Нет, эта задача неразрешима!
Мои размышления прерывает появление командиров. Все дружно усаживаются за стол. Сергей разливает водку по кружкам. Лосев произносит тост:
— Выпьем за Андрея Злобина и поздравим его с днем рождения. Не с тем, когда говорят: второй раз родился, а с настоящим днем рождения. Он и сам, наверное, забыл, что вчера ему исполнилось двадцать шесть лет!
Меня поздравляют, а я, мало сказать, ошеломлен. Я шокирован. Это же надо! Я и сам не знал, когда мой день рождения. Идиот! Ни разу за эти пять месяцев не догадался посмотреть в свои документы. Знаю, что с пятнадцатого года, и ладно.
Комиссар таинственно улыбается и выходит в сени. Возвращается он с гитарой. Да с какой! Это старинный инструмент, явно сделанный одним из лучших мастеров. По периметру верхней деки идут красные звездочки, общим числом двадцать восемь.
— У аса и гитара должна быть соответствующая, — поясняет Жучков.
Со священным трепетом беру в руки драгоценный инструмент. А Федоров рассказывает, как они с комдивом неделю назад объехали все музыкальные магазины Москвы и только на Сретенке нашли то, что искали. Продавец магазина антикварных инструментов долго не хотел отдавать им гитару, все рассказывал, какой мастер ее сделал, какие виртуозы на ней играли. “Извини, не запомнил фамилий, все чудные какие‑то, вроде Либертович‑Стограммский”. И только когда Строев заверил его, что гитару они покупают для виртуоза воздушного боя и поэта‑песенника по совместительству, продавец неожиданно отдал им гитару и даже сбросил треть цены.
— Ну, что ты нам споешь под новую гитару?
— Подарок сначала обмыть полагается, — отвечаю я, забирая инструмент.
У гитары чистый, глубокий, богатый тончайшими нюансами звук. Кажется, что резонируют не только деки, но и сам гриф. Не исключено, что она действительно побывала в руках знаменитостей, вроде какого‑нибудь Дербалызкина‑Поллитрова.
Сергей тем временем наполняет кружки. Мы выпиваем, и я задумываюсь. О чем спеть? Тему подсказывает Жучков:
— Я вот все думаю. Война кончится, это мы все знаем. Но ведь будет у нее последний день! Каким он будет, этот последний день войны?
— Хорошо бы он пришелся на май, — говорю я.
— Нет, к маю не управимся, — возражает Федоров.
— А я не говорю о мае 42‑го. Пусть это будет май 43‑го, даже 45‑го! Почему май? В мае расцветает природа, хочется жить и любить. Самое время кончать войну. Но все дело в том, что это будет последний день войны. И в этот последний день прозвучит последний выстрел, и будет солдат, который погибнет от этого выстрела. Он так и не узнает, что война кончилась.
Я запеваю песню “О конце войны”.
— А все же на запад идут и идут батальоны, и над похоронкой заходятся бабы в тылу…
Когда все угомонились и мы стали укладываться, я спросил Сергея:
— Где Ольга, ты не в курсе?
— В Озерках госпиталь стоит. Рукой подать.
— Это хорошо. Завтра вечером навещу.
С утра делаем два вылета. Первый — на прикрытие переднего края под Рославлем. Наши две эскадрильи разгоняют полк “Юнкерсов”. Я с первого захода сбиваю ведущего, Гена Шорохов — еще одного. Сергей с ведомым поджигают еще одну пару. Мидодашвили бьет пятого. Этого достаточно. Третья эскадрилья бьет уже удирающего противника. Второй заход нам делать уже не на кого. Прикрытие исчезает, едва мы разворачиваемся в их сторону.
Во втором вылете идем на северо‑восток. Сопровождаем штурмовиков. Они идут обрабатывать колонны Гудериана, вклинившиеся в нашу оборону. Пока “колышки” работают, к ним дважды пытаются прорваться “мессеры”, но, потеряв троих, оставляют эту затею.
Вернувшись на аэродром, пытаюсь проанализировать увиденное. Ясно, что главный удар танковой группы на Ельню проваливается. Хотя Гудериан и врубился в нашу оборону километров на пятнадцать, но его клинья похожи сейчас на сигарету, брошенную в сугроб: снег топит и сама гаснет. И в лоб, и с флангов колонны “T‑IV” расстреливают многочисленные противотанковые батареи. Рвы и минные поля заставляют командиров дивизий маневрировать, искать обходы. А обходы приводят, как правило, в огневые засады, где их встречают противотанковые дивизионы.
Они откатываются назад, посылают вперед пехоту, а тех встречают наши танки. Наши “Т‑34” — всюду. Такого их количества я еще не видел. Они гуляют по тылам немцев. Отсекают танковые колонны Гудериана от баз снабжения. Атакуют с флангов, расчленяют их. Словом, нашла коса на камень. Здесь, на подступах к Ельне, приходит конец славе танкового стратега Третьего рейха Гейнца Гудериана.
Зато под Рославлем, где наносится вспомогательный удар, картина иная. Немцы уже взяли Воргу и Екимовичи. Еще один удар наносится через Шумячи. Участь Рославля решена. Его придется оставить. Но это не страшно, дальше немцам не пройти. Между Рославлем и Починком — сплошные рубежи обороны. Идеальные условия для борьбы с танками. Если Гудериан вздумает повернуть туда, там его добьют окончательно. Операция по окружению нашей смоленской группировки срывается.
Я иду в штаб докладывать о результатах вылета. Обращаю внимание, что в штабе сидит незнакомый мне младший лейтенант с эмблемами чекиста. Выслушав мой доклад, Жучков говорит:
— Собирайся. Тебя вызывают в особый отдел армии. Вот посыльный сидит, за тобой приехал.
— Зачем это?
— Не знаю, товарищ гвардии капитан, — отвечает посыльный. — Я получил приказ доставить вас в армейское отделение Смерша, а зачем, мне не объяснили.
— Наверное, это связано с твоей разведкой группы Гудериана, — предполагает Жучков.
— А при чем здесь Смерш?
Жучков пожимает плечами.
— Я пойду переоденусь, вы подождете? — спрашиваю я младшего лейтенанта.
— Конечно, конечно, — соглашается тот. Он явно робеет перед гвардейскими летчиками.
Узнав, куда я еду, Сергей мрачнеет.
— Что‑то, друже, мне это не нравится.
— Мне самому не нравится. Только что они могут мне предъявить?
— Э! Был бы человек, а статья у них найдется!
— Брось. Сейчас война идет. Им не до этого.
— То‑то и оно, что война. Под военное время они что угодно приписать могут.
— Не думаю. Скорее всего я им нужен как свидетель по какому‑нибудь делу.
— Это по какому же?
— Пути ЧК неисповедимы.
— Вот‑вот! Комиссар знает?
— Нет. Он на задании, а Лосев — в штабе дивизии.
— Езжай, а я, как Федоров прилетит, подойду к нему.
Мы с младшим лейтенантом садимся на мотоцикл и едем в Починок, где расположен штаб армии. То, что посыльный приехал за мной один и преспокойно едет, имея меня на заднем сиденье мотоцикла, окончательно убеждает меня, что ничего серьезного в Смерше меня не ожидает.
Особый отдел армии расположился на окраине города в двухэтажном кирпичном доме. Мы с младшим лейтенантом проходим по коридору первого этажа и останавливаемся перед одним из кабинетов. Заходим в “предбанник”. Там сидят три солдата и старшина. Посыльный говорит мне:
— Вы раздевайтесь, товарищ гвардии капитан, у нас тут жарко, а я пока доложу.
Я вешаю куртку на гвоздь. Младший лейтенант проходит в кабинет, через минуту возвращается и показывает мне на открытую дверь:
— Проходите.
В кабинете за столом сидит лейтенант. Жгучий брюнет. Вьющиеся волосы, высокий лоб, густые брови, полные губы, томный взгляд. Одним словом, красавец‑мужчина. Ни дать ни взять эстрадная звезда. Я представляюсь:
— Гвардии капитан Злобин.
Лейтенант не обращает на меня внимания и возмущенно кричит:
— Птицын! Почему он при оружии?
— Вы же не говорили…
— А вы на что? Порядка не знаете? Обезоружить! Быстро!
— Какого черта… — начинаю я, хватаясь за кобуру. Сзади меня хватают крепкие руки. Мою правую умело блокируют, расстегивают кобуру и извлекают “ТТ”.
— Ордена! — кричит лейтенант.
Старшина протягивает было руку к моей груди. Видимо, в моем взгляде он читает нечто такое, что заставляет его поспешно отдернуть руку и сделать шаг назад.
— Ладно, успеется, — говорит лейтенант и указывает на табурет.
Меня усаживают. Лейтенант кивает, все выходят и закрывают дверь.
— В чем дело, лейтенант? — спрашиваю я.
Тот не отвечает, листает какую‑то папку. Минуты три он как бы игнорирует мое присутствие. Ясно. Хочет поиграть на нервах. Не на того напал. Достаю папиросы и закуриваю.
— Объясните, лейтенант, в чем дело? — повторяю я.
Лейтенант захлопывает папку и, улыбаясь, смотрит на меня.
— Объяснять будете вы, Злобин. А вот курить я вам не разрешал.
— А я не имею привычки спрашивать разрешения у младшего по званию.
— Ничего, это дело наживное. А сейчас рассказывайте.
— С чего начать? Со школьной скамьи, с училища, с Карельского фронта или с 22 июня?
— Не валяйте ваньку, Злобин! Говорите по существу. Рассказывайте все о своей подрывной деятельности, — он похлопывает рукой по папке. — И учтите, мы знаем про вас все.
Интересно, что он может такого знать? Взять сейчас и сказать ему всю правду! Сразу его кондратий хватит или он сначала поорет?
— Тогда зачем мне рассказывать, если вы все и так знаете?
— Вы, Злобин, плохо разбираетесь в наших законах и плохо представляете себе функции НКВД. Наша задача — не только и не столько разоблачить и покарать преступника, сколько дать ему возможность исправиться и облегчить свою участь. Я даю вам такую возможность, а вы не цените.
Правильно, не ценю. Интересно все‑таки, проходят годы и десятилетия, а тактика у этого сословия не меняется. Они все время ищут дураков, которые клюнут на эту удочку, испугаются и начнут оговаривать себя и других. Ведь именно последнее понимается этими “слугами закона” под “помощью следствию”. И ведь что самое страшное, они таких дураков находят, иначе они давно бы отказались от этого метода.
— Вы правы, лейтенант. Я действительно не могу оценить всего гуманизма вашего предложения. Не могу по той простой причине, что не припомню за собой ничего такого, что можно было бы расценить как подрывную деятельность.
— Вот как?
— Да, так.
— Это ваше последнее слово?
— В данный момент да.
— Зря вы так, Злобин, зря, — сокрушенно качает головой лейтенант. — Я хотел как лучше. Значит, вы предпочитаете, чтобы я задавал вам вопросы?
— Да.
— Хорошо. Но учтите, с этого момента возможности облегчить свою участь чистосердечным признанием у вас уже не будет.
— Благодарю за заботу.
Лейтенант игнорирует мою фразу, встает из‑за стола и несколько раз проходит по кабинету из угла в угол. (“Как по камере”, — невольно приходит мне в голову.) Сапоги его поскрипывают. Внезапно он останавливается у меня за спиной и быстро спрашивает:
— Кто дал вам задание распространять пораженческие настроения и восхвалять военную мощь Германии?
Вот оно что! Пораженческие настроения и восхваление противника — стандартный набор. Обвинение абсурдное, но интересно: откуда растут ноги?
— Это когда же и где я этим занимался?
— Здесь спрашиваю я! Извольте отвечать на вопрос.
— Хорошо. Мне никто не давал такого задания.
— Значит, вы действовали в соответствии с собственными убеждениями?
— Нет. Я убежден в обратном: войну мы выиграем, победа будет за нами.
— Это вы сейчас мне говорите. В другое время и в другом месте говорили совсем другое.
— Не припомню такого.
— Придется напомнить, раз у вас такая плохая память. Четвертого мая, в обществе командиров Красной Армии и студентов вузов, вы утверждали, что скорая война неизбежна, что нас ждут тяжелые бои с огромными потерями, как людскими, так и территориальными. Вы утверждали, что Германия — противник очень сильный и что победить ее невозможно. Что вы скажете на это? Было такое или нет?
Какая б… катнула донос? Впрочем, народу там было много, поди узнай, кто чем дышит. В чужую душу не заглянешь.
— Было. Не отрицаю. Вы вообще‑то довольно точно передали тот разговор, за исключением одной детали. Я действительно говорил, что война вот‑вот начнется, что она будет очень тяжелой, не такой, как Халхин‑Гол или Финская кампания, что большие жертвы неизбежны…
— Значит, признаете?
— Признаю что? Что оказался прав?
— В чем прав?
— А что? Война началась не 22 июня, а 22 сентября? Или наши потери не исчисляются уже сотнями тысяч? Или это мы стоим у стен Берлина, а не немцы у стен Смоленска и Ленинграда? И Киев в наших руках? И Германия оказалась настолько слаба, что вообще непонятно, как они досюда добрались?
— Допустим, здесь вы каким‑то образом оказались правы. А как быть с непобедимостью Германии?
— А вот этого я никогда не говорил, и вы не сможете этого доказать.
— А вы сможете доказать, что не говорили?
— А почему я должен это доказывать? Наше законодательство основано на презумпции невиновности. Доказывать должны вы.
— Хорошо. У меня есть показания свидетеля, что вы это говорили. Чем вы можете их опровергнуть?
— Хотя бы тем, что могу представить вам по меньшей мере трех свидетелей, которые покажут, что показания вашего свидетеля — ложь. Этого достаточно?
— Вполне. Кто ваши свидетели?
Лейтенант садится за стол и берет лист бумаги.
— Только не думайте, что сейчас из‑за вас их будут разыскивать по всей стране, вплоть до оккупированных районов, — предупреждает он.
— Я ограничусь теми, кого вы можете найти в пределах этой армии. Записывайте. Гвардии капитан Николаев Серов, 2‑й ГИАП. Старший лейтенант Лавров Константин, 414‑й стрелковый полк. Впрочем, не знаю, жив он или нет. Но два дня назад я с ним разговаривал.
Я задумываюсь. Стоит ли впутывать сюда Ольгу? Лейтенант ждет и нетерпеливо торопит меня:
— Кто третий?
— Военврач третьего ранга Колышкина Ольга. ГБА 5‑го воздушного корпуса.
Лицо лейтенанта судорожно дергается, он бросает карандаш и закуривает.
— Допустим, они подтвердят ваши слова. Но это не все. Вы упомянули 414‑й стрелковый полк. Как вы, летчик, в нем оказались?
— Меня сбили, когда я возвращался из разведки. Я сел на вынужденную посадку в расположении этого полка и ночевал у них.
— И весь вечер сеяли там пораженческие настроения и прославляли немцев.
— Вы в своем уме, лейтенант?
— Выбирайте выражения, Злобин! Будете отрицать, что вы дали высокую оценку боевому мастерству штандартенфюрера Йозефа Кребса?
— Вот оно что! А вы, лейтенант, знаете, кто такие “Нибелунги”?
— Зачем мне это знать?
— А если не знаете, то помалкивайте. Это эскадра немецких асов, мастеров воздушного боя. У каждого на счету не менее десяти сбитых самолетов. В прошлом году они в дым разбили элитный английский полк. То, что я говорил о Кребсе, может повторить любой летчик нашей дивизии: от моего ведомого до комдива, генерал‑майора Строева. Вы всех их обвините в прославлении врага? Мы признаем высокое мастерство “Нибелунгов” как летчиков, тем не менее мы с ними деремся и бьем их. Что касается Кребса, то сбил его непосредственно я. Так что я имею полное право говорить о том, что он был выдающийся летчик. Что вы там строчите?
Карандаш в пальцах лейтенанта быстро летает по листку бумаги.
— Стенографирую ваши показания. Хорошо. Здесь более или менее ясно. А как расценивать ваш призыв к дальнейшему отступлению?
Видимо, лицо мое выражает такое искреннее недоумение, что лейтенант от души смеется. Вытерев выступившие слезы платочком, он говорит:
— Вы там пели много разных песенок. Так вот, в одной из них были такие слова…
Он раскрывает папку, находит нужный лист и читает:
— “От границы мы землю вертели назад, было дело сначала. Но обратно ее закрутил наш комбат, оттолкнувшись ногой от Урала”. Что скажете?
В его карих глазах столько торжествующего идиотизма, что я теряюсь. Хорошо иметь дело с умным врагом, вроде Йозефа Кребса. Но иметь дело с дураком! Хотя нет. Этот лейтенант далеко не дурак. Я закуриваю.
— Слушайте, лейтенант, мне интересно: кто из нас двоих больший идиот, а кто только притворяется? Где вы здесь увидели призыв к дальнейшему отступлению? Вся песня говорит как раз о наступлении, о неминуемом наступлении. “Нынче по небу солнце нормально идет, потому что мы рвемся на запад!” Это разве не оттуда?
— Допустим. Но в первых‑то строчках вы призываете отступать до Урала, чтобы от него оттолкнуться ногой.
Я вздыхаю. Пусти ворону в Париж, она и там на помойку сядет.
— А почему вы не хотите расценить эту строчку более широко, чем просто отступление до определенного географического рубежа? Что такое Урал? Это зона, где сосредоточена наша оборонная промышленность. Комбат из песни олицетворяет собой всю Красную Армию. Он отталкивается от Урала не как от Уральских гор, а как от всей нашей оборонной мощи… Что вы там записываете?
— Ох и хитер же ты, Злобин! Но нас не перехитришь! Хорошо. Оставим пока эту тему.
Лейтенант листает папку. Молчание затягивается. Вопрос звучит неожиданно, как выстрел:
— Когда и при каких обстоятельствах вас завербовал гражданин Колышкин Иван Тимофеевич?
— Завербовал? — От неожиданности у меня перехватывает дыхание.
— Да, завербовал. Или вы не знали, что Колышкин — агент абвера?
— Вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите, лейтенант? Если бы генерал Колышкин не погиб геройской смертью, на глазах всей дивизии, вы бы ответили ему за свои слова. Колышкин, командир штурмовой авиадивизии, Герой Советского Союза, герой Испании — агент абвера!
— Вот‑вот! — словно не замечая моего возмущения, цедит сквозь зубы лейтенант. — Именно в Испании он и стал агентом абвера, а если бы он не погиб геройской, как вы говорите, смертью, он сейчас тоже сидел бы передо мной.
Что это? Фарс или трагедия? У меня темнеет в глазах. Словно заметив мое состояние, лейтенант быстро спрашивает:
— Вы летали к нему в Гродзянку в июле месяце. С какой целью? Какие сведения вы ему передали?
— У вас, лейтенант, дикие представления о режиме поведения летчика в прифронтовой полосе. Вы думаете, что любой летчик в любое время может сесть в свой самолет и слетать куда ему вздумается? Как бы не так! Я летал в Гродзянку по приказу своего командира, и об этом есть запись в журнале боевых заданий. А сведения, как вы изволили выразиться, представляли собой планы взаимодействия нашего полка с дивизией Колышкина.
— И в эти планы вы вложили и свою информацию!
— Каким образом? Пакет был опечатан. Да и Колышкин его даже в руки не брал, а сразу приказал отдать его начальнику штаба.
— Колышкин — опытный враг. Да и вы, Злобин, я вижу, считаете себя крепким орешком. Но не забывайте, вы в Смерше! Здесь и не такие орешки раскалывают! Нам известны все ваши приемы. Однако вернемся к факту вашей вербовки. При каких обстоятельствах она произошла?
— Вы хотите, чтобы я начал сейчас наговаривать на себя и на покойника? Не добьетесь. Никакой вербовки не было и быть не могло. Если на то пошло, я и общался‑то с генералом Колышкиным за все время не больше часа в общей сложности.
— А больше и не нужно было. — Глаза лейтенанта буравят меня как сверла. — Ни к чему резиденту подолгу общаться с рядовым агентом. Все задания вы получали и информацию для абвера передавали через третье лицо. Вы сами упомянули здесь, в этом кабинете, его имя.
Лейтенант берет лист бумаги, на котором он несколько минут назад делал записи, и смотрит на меня, победно улыбаясь.
— Колышкина Ольга Ивановна, военврач третьего ранга.
Интересно, табурет привинчен к полу или нет? Скорее всего нет. Это помещение не было изначально предназначено для допросов. Пусть со мной делают что угодно, после того как я убью этого следователя и уничтожу документы. Мне все равно, я свое дело здесь сделал. Но Ольгу я им не отдам. Чуть привстаю и подтягиваю табурет ногой. Так и есть, он не привинчен…
Сзади открывается дверь, лейтенант вскакивает и вытягивается “смирно”.
— Товарищ корпусной комиссар! Следователь…
Вошедший останавливает его жестом и неслышно подходит к столу. Это невысокий, широкоплечий человек, абсолютно седой. Он поворачивается в профиль, и я вижу, что он сильно сутулый, почти горбатый. Черты лица жесткие, глаза посажены глубоко и смотрят недобро. Он поворачивается ко мне, и я невольно встаю. На малиновых петлицах горят три рубиновых ромба. Комиссар берет со стола папку и быстро ее пролистывает. Его колючие глаза снова изучают меня с явным неодобрением.
— Паникер, значит? Да еще и агент абвера!
Он делает несколько шагов по кабинету своей кошачьей походкой и опять останавливается напротив меня.
— Надо же, как умело маскируются враги! Три ордена, двадцать девять сбитых самолетов и при этом прославляет мощь врага и сеет пораженческие настроения. Такое надо суметь разглядеть! Молодец! — поворачивается он к лейтенанту. — Что бы мы делали без таких, как вы?
Он снова заглядывает в папку.
— Ах, Колышкин, Колышкин! Даже меня объехать сумел! Я с ним за два дня до его гибели разговаривал и ни черта не смог понять, какой матерый враг под личиной героя скрывался. Жаль, погиб! Мы бы его раскрутили. Впрочем, не все потеряно. Он‑то погиб, а дочь жива. Она должна многое знать. Сегодня же арестуйте и допросите, лично!
— Товарищ корпусной комиссар, я бы не хотел…
— Нет, нет! Никаких возражений! Вы эту семейку разоблачили, вы и ведите дело до конца. И никому не доверяйте ее арест. Только лично! А то получится, как с этим агентом, передоверите кому‑нибудь, а ее приведут к вам вооруженную. Этот‑то не сориентировался, а она вам сразу — пулю в лоб! Я такого ценного сотрудника терять не желаю. Ведь, кроме вас, никто не смог разглядеть в этом летчике вражеского агента. Подумать только! Еще вчера я Строеву согласовывал представление на этого капитана к званию Героя, а он, оказывается, — агент абвера! Вы знаете, что он сделал? Обнаружил с напарником группу Гудериана со всеми ее тылами, а на обратном пути нарвался на “Мессершмитов”. Так он один против десяти остался, чтобы напарник смог данные разведки доставить. Сам при этом трех сбил! Вот это, я понимаю, маскировка!
Лейтенант стоит бледный как полотно, а я уже начинаю понимать, куда клонит комиссар. Неожиданно тот говорит:
— Вы, товарищ гвардии капитан, пока погуляйте. Мне вашему следователю ЦУ дать надо.
Не говоря ни слова, я выхожу в “предбанник”. Там сидят все те же три солдата и старшина. Старшина недоуменно смотрит на меня, а я спрашиваю его с самым невинным видом:
— Старшина, а где здесь у вас нужник?
— Как выйдете во двор, товарищ гвардии капитан, направо, в конце здания.
Он уже понял, в чем дело. Я выхожу во двор, но голос, доносящийся из окна, заставляет меня остановиться и забыть о первоначальном намерении.
— Мерзавец! Дрянь! Неужели эти три года тебя ничему не научили? — гремит разъяренный комиссарский баритон.
В ответ слышится какое‑то невразумительное бормотание.
— Что?! — вновь гремит комиссар. — Ты меня‑то за дурака не держи! Можно подумать, я не знаю, из‑за чего ты на Злобина дело завел. Жаба тебя ест! Девушка твоя к нему ушла, и правильно сделала. Ты сам в этом виноват.
Опять что‑то бормочет лейтенант.
— Не лги! — гремит комиссар. — Ты никогда ее не любил! Такие, как ты, любить не могут, они могут только пользоваться. Почему нас, чекистов, ненавидят и боятся? Да из‑за такого дерьма, как ты! Все, что мы с Феликсом Эдмундовичем создавали, вы все изгадили, все опозорили! Слава богу, прикрыли мы ежовскую лавочку! Сейчас война, кадры понадобились. Посчитали мы, что вы поняли, а вы ни хрена не поняли! Вы подумали: справедливость восторжествовала. Это вы‑то, которые ее годами попирали! Глаза бы мои на тебя не глядели! Но приходится смотреть: таких, как ты, у меня здесь пятнадцать человек. Но запомни, пока комиссар Лучков жив, он все видит и все знает! Я лично все ваши дела курирую, ни одно мимо не проскочит. И запомни вот еще что. Еще раз узнаю, что ты за старое взялся, расстреляю без суда и следствия, как истинного врага народа! Прочь с глаз моих! Старшина! Позови капитана Злобина!
Я возвращаюсь в “предбанник”, не говоря ни слова, забираю со стола свой пистолет и вхожу в кабинет.
— Ну а теперь я с тобой буду беседовать, гвардии капитан Злобин! — говорит комиссар и кричит в “предбанник”: — Закрыть двери и никого сюда не впускать!
Он подходит к дивану в дальнем углу кабинета.
— Присаживайся, покурим. — Он протягивает мне пачку. “Кэмел”!
— Кури, кури! Никогда не курил их, что ли? Не знаю, как у тебя, а у меня от “Казбека” и “Беломора” горло дерет. Спасибо союзникам, выручают!
Я уже все понял, но догадка настолько невероятная, что не нахожу слов.
— Ну что, попался? — смеется комиссар. — А ведь тебя предупреждали: следи за тем, что говоришь. Ты, правда, не говорил, ты пел, но какого лешего тебя на Высоцкого потянуло? Он же совсем в другое время свои стихи сочинял! Надо же: “Оттолкнувшись ногой от Урала!” Скажи спасибо, что таких ретивых, как этот Женя, мы еще три года назад укоротили. Кого в лагеря, кого еще подальше загнали. А то они бы тебе не дали до выполнения своего задания здесь дотянуть.
— Извините, как к вам обращаться? — спрашиваю я.
— Зови меня Василий Петрович.
— Василий Петрович, вы давно здесь?
— Я же сказал: четвертый год.
— И много сделали?
— Достаточно. Ежовщину придушили. Таких вот кадров, как этот тип, — поганой метлой. Сейчас, к сожалению, выпустить их пришлось, но силу былую они уже не наберут. Берию мы уже полтора года как зажали. Он сейчас на Колыме лагерем командует, самое ему место. Мехлиса отправили политакадемией руководить. Буденный — главком кавалерии. Климент Ефремович курсами переподготовки старшего комсостава заведует. Жаль, не успели вовремя резню в армейских кадрах предотвратить. Но и это немало.
— А Сталин?
— Что Сталин? Пусть руководит, он это хорошо умеет. Главное, убрали тех, кто с ним спорить боялся и веру в собственную непогрешимость в нем раздувал, а сам этим умело пользовался. А с Жуковым, Шапошниковым, Василевским и другими он свой амбиции не разовьет. Вон даже Тимошенко встряхнулся. Хоть Киев и сдал, а жару немцам дает, грамотно воюет.
— Ну, и когда вы — назад?
— А Время его знает! Сам видишь, чем заниматься приходится. Как их без присмотра оставить? Ты скажи спасибо, что Федоров успел до меня дозвониться. Я хотел сегодня в Москву съездить. Узнал, что ты у Седельникова, все бросил и — сюда. По‑моему, я вовремя успел?
— Вовремя. Еще полминуты, и я бы его табуреткой — по черепу!
— И правильно бы сделал! Горбатого могила исправит.
— А много здесь таких, как мы?
— Достаточно. Кто уже делает свое дело, кто только готовится. А кто, как ты, уже свое сделал. Но, я вижу, тебя что‑то гложет. Выкладывай.
— Понимаете, Василий Петрович, если сейчас настоящий Злобин сюда вернется, он в первом же бою не только сам погибнет, но и всю эскадрилью угробит.
— Вот ты о чем. И какой же вывод?
Я вздыхаю. Нелегко сказать это, но надо.
— Значит, мне здесь надо оставаться до конца. Или до конца войны, или до своего собственного.
— Вот и хорошо, что ты сам к этому пришел. А я все время думал, как тебе это сказать?
— Не надо ничего говорить. Я уже все решил, еще вчера.
Василий Петрович прищуривается.
— А может быть, у тебя еще один весомый аргумент есть не торопиться с возвращением?
Я вздыхаю и молчу. Комиссар тоже вздыхает.
— Неосмотрительно, Андрей, неосмотрительно. У таких, как мы, все дорогое должно быть не здесь, а там. Нельзя себя здесь приковывать ничем, кроме своего долга.
Он снова закуривает и продолжает:
— Но и осуждать тебя нельзя. Все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо. А здесь в особенности. Как еще остаться в такой обстановке человеком, когда кругом такое творится?
Он снова замолкает, потом тихо спрашивает:
— Ну а как все‑таки думаешь из этой ситуации выкручиваться?
— Не знаю, пока не знаю, — качаю я головой.
— Ладно, раз решил, оставайся. А там Время покажет, Время рассудит. Что ж, Андрей, будем расставаться.
— Встретимся еще?
— Маловероятно. Разные у нас уровни, да и дела разные. Что у нас общего, кроме победы? Ты в чистом небе летаешь, а я с грязью разгребаюсь. Но я подскажу тебе одного человека, можешь с ним при случае поговорить, посоветоваться. Он, правда, не знает, кто ты такой, но можешь говорить с ним открытым текстом — один на один, разумеется. Полковник Михайлов, знаешь такого?
— Командир “медведей”!
— Он самый. Его задание впереди. В январе его назначат командиром новой дивизии. Его дивизия Севастополь защищать будет.
— Последний вопрос, Василий Петрович. Когда, по вашим расчетам, война кончится?
— Трудно сказать, Андрей. Это все‑таки война. Здесь слишком много факторов действует. Удастся мятеж против Гитлера или нет? Когда союзники откроют второй фронт и где? Везде наши люди работают, но какой результат будет?
— Понятно.
— Ну, раз понятно, то по коням! Старшина! Капитана доставить в его часть незамедлительно!

Глава 21

Кто‑то высмотрел плод, что не спел, не спел,
Потрусили за ствол, он упал, упал…
В.Высоцкий

Итак, решение принято и “согласовано”. Я остаюсь здесь, в 1941 году. Буду воевать дальше, не перекладывая эту тяжесть на другие плечи.
Три дня подряд летаем на прикрытие переднего края. Гудериан перегруппировал свои дивизии, и сейчас бои идут на линии Хислваичи — Остер. Удар наносится через Починок опять‑таки на Ельню. Далась она этому Гудериану!
На земле идут тяжелые бои, и мы делаем все, чтобы облегчить задачу нашим бойцам: отгоняем бомбардировщики, сопровождаем штурмовики и пикировщики. Очевидного господства в воздухе нет ни у нас, ни у немцев. Количественно они нас превосходят, но качественное превосходство, несомненно, за нами. Кроме “Нибелунгов” никто не смеет вступать с нами в бой, не имея двойного или тройного перевеса. Но и “нибелунгам” приходится туго. Мы применяем волковские тактические разработки и, как правило, ставим немцев в безвыходное положение. Им ничего не остается, кроме как нести потери или покидать поле боя. За три дня увеличиваю свой счет еще на двух, в том числе на одного “Нибелунга”.
К концу этого третьего дня из низин и речных пойм поднимается копившийся там весь день туман. Пятый боевой вылет срывается. И тогда я, договорившись с Лосевым, иду наконец в Озерки.
Ольга на этот раз устроилась неплохо: в отдельной хате. Хозяин с двумя сыновьями воюет, а хозяйка работает в Починке, на станции. Операционная — в соседней избе. Гучкин там и живет. Я попал удачно. Андрей Иванович только что протопил баньку, и мы с Гучкиным, а потом и Ольга с медсестрами как следует попарились.
Ольга сидит на кровати, завернувшись в простыню и свесив ноги в сапожках.
— Ну, рассказывай про свои подвиги.
— Какие еще подвиги?
— А как ты один против десяти дрался.
— Кто тебе такую ерунду сказал? Я что, по‑твоему, самоубийца?
— Не умеешь ты врать, Андрюша! Вон, гляди.
Она показывает мне армейскую газету. Там на развороте — моя фотография и статья, где в восторженных тонах описывается бой одного “Яка” с десятком “Мессершмитов”. Бегло просматриваю статью, замечаю кучу неточностей и нелепостей, неизбежных, когда человек с чужих слов описывает то, о чем не имеет ни малейшего представления. Заключительное утверждение: “Так наши соколы бьют хваленых фашистских асов: не числом, а умением!” вызывает у меня усмешку.
— Смеешься! А я ревела, когда это читала. Как ты вывернулся из такой переделки?
— Если честно, то сам не знаю.
— А зачем полез один против десяти?
— Так надо было, Оля.
— Так надо! А обо мне ты подумал в этот момент?
— Если честно, то нет.
— Ну и как тебя называть после этого? Герой! Вон вся газета от моих слез раскисла. Я как увижу ее, так реву. Ты же обещал мне, что не будешь на рожон лезть. А сам…
Глаза Ольги наполняются слезами, она встает и прячет лицо у меня на груди.
— Оленька, ты прости меня, но так было надо.
— Да что ты слушаешь дуру бабу, — шепчет она сквозь слезы. — Мы бы рады вас к своим юбкам привязать и не отпускать никуда. Это моя бабья натура тебя ругает. А ты не обращай внимания, воюй, как воюешь. Я же знаю, ты не можешь иначе. И папка мой таким же был. Ну что ты меня все по головке да по спинке гладишь! Будто не знаешь, что я совсем другого от тебя жду.
Простыня сваливается с ее плеч на пол, и я подхватываю Олю на руки.
За окном — предрассветные сумерки. Голова Оли лежит на моем плече, и она тихо дышит мне в шею. Правую ногу она закинула на меня, со стороны можно подумать, что она спит. Но я знаю, что это не так. Слишком невесомо лежит ее рука у меня на груди. Я раздумываю, стоит ли рассказать ей о моей встрече с Седельниковым? Чем дальше думаю об этом, тем тверже решаю: нет. Не хочу омрачать ее настроение любым упоминанием этой “личности”. Я помню, как Оля вспоминала о своих встречах с ним, и не хочу, чтобы на эту ночь легла хоть малейшая тень подобных воспоминаний.
— Ты хочешь мне что‑то сказать? — шепчет она.
— Хотел, но раздумал. Не стоит сейчас об этом говорить.
— О чем же все‑таки? Может быть, тебя удивило, как я вела себя этой ночью?
— Нет, что ты! Это было прекрасно, но неудивительно.
— Почему? Я сама себе удивлялась.
— Когда любишь, стараешься доставить любимому как можно больше радости. Что же в этом удивительного?
— Тогда о чем ты думал?
— Понимаешь, мы с тобой живем уже четыре месяца, и до сих пор нет никаких последствий, — нахожу я тему.
— Вот ты о чем! Должна тебя разочаровать. Последствия уже есть.
— Серьезно?
Приподнимаюсь и смотрю в ее глаза. По‑моему, она не шутит.
— Что, — спрашивает она, — тебя это огорчает?
Я целую ее глаза, щеки, нос, уши и замираю, целуя ее губы.
— Отнюдь, — говорю я, оторвавшись от любимой. — Только есть два момента. Первый: нам пора узаконить свои отношения, то есть расписаться.
— Ну, это не главное. Главное, где это сделать?
— Действительно. Починок непрерывно бомбят, вряд ли загс уцелел и действует. Вот что… Я договорюсь с командиром, возьму “У‑2”, и мы с тобой слетаем в Смоленск.
— Когда?
Я прикидываю. Вчера Лосев говорил, что в Починок прибывает и будет там разгружаться танковый корпус. Наша задача — прикрыть эту разгрузку с воздуха. Это дня на два, на три, никак не меньше.
— Через три дня. И сразу сыграем свадьбу. Ты оденешься по‑граждански. Платье у тебя есть, а туфли твои я сохранил.
— Хорошо. А что второе?
— А второе: тебе больше нельзя оставаться на фронте.
— А вот это вне твоей компетенции. Буду служить, сколько смогу. По крайней мере, месяца три‑четыре продержусь.
— А дальше?
— Дальше Гучкин заметит. А как заметит, дня не даст здесь остаться. Демобилизует, — вздыхает Оля.
— Да я прямо сейчас к нему пойду и все расскажу.
— Только посмей! Учти, если ты это сделаешь, свадьбе не бывать!
— Хорошо, договорились. Я думаю, ты и сама не глупая, тем более что ты — врач. Вряд ли ты будешь без нужды рисковать здоровьем и жизнью ребенка. Только обещай мне одно.
— Что?
— Если со мной что случится…
— Не говорит так! — прерывает меня Оля.
— Если со мной что случится, — повторяю я и поясняю: — Идет война, а я не в летном училище курсантов готовлю. Так вот, ты должна будешь выполнить волю отца: сын должен стать летчиком.
— А дочь выйти за летчика замуж! — смеется Оля. — Это‑то я тебе обещаю. Но с тобой ничего не должно случиться, пока я жива. Понял? Я на тебя зарок положила.
— Как это?
— А так. Ты что, не знал, что я — ведьма?
— Хорошо, ведьма моя, согласен. Мы будем жить долго и умрем в один день.
— Вот и славно, — мурлычет Оля и обнимает меня. Провожая меня, она спрашивает:
— Значит, свадьба — через три дня?
— Да, готовься. Прилечу сразу после обеда. Сяду вон на том поле.
— Надо платье приготовить. Где свадьбу справлять будем?
— Ясное дело, у нас. Прямо с самолета — за свадебный стол.
— Надо девчонок и Гучкина предупредить.
— Это уже твоя забота. До свидания.
— До свадьбы! — смеется Оля.
Я иду по дороге к аэродрому, а она стоит на крыльце и смотрит вслед. Чувствую этот взгляд на своей спине, но не оборачиваюсь. Не люблю на земле оборачиваться, плохая это для меня примета.
Задача нашей дивизии сформулирована предельно просто. Обеспечить безопасную разгрузку танкового корпуса на станции Починок. Лосев от себя добавляет:
— На голову танкистам не должна упасть ни одна бомба. Как это сделать, думайте.
Мы встречаем “Юнкерсы” на дальних подступах. Одна эскадрилья сразу связывает боем прикрытие, а “Юнкерсов” успевают перехватить две или три другие. Когда немцев слишком много, Строев экстренно поднимает “тигров” или “медведей”. Или нас, когда немцев обнаруживают другие.
Работать в таком режиме архитрудно, приходится делать по шесть, а то и по семь вылетов в день. Хорошо еще, что не каждый вылет заканчивается боем. Но мы не жалуемся, терпим. Знаем, что такую нагрузку надо выдержать всего три дня. А это все‑таки по силам даже молодым летчикам.
В перерывах между вылетами договариваюсь с Лосевым по поводу полета в Смоленск на “У‑2”. Узнав, в чем дело, командир тут же записывает на 19 октября в журнал боевых заданий: “Спецполет “У‑2” по маршруту: база — Озерки — Смоленск — база”.
— Ради такого дела я тебе даже прикрытие выделю. А что? Вдруг тебя с супругой “мессеры” атакуют. Что будешь делать? Николаев! Прикроешь “У‑2” со Злобиным и Ольгой, когда они из загса к нам полетят?
— С радостью! — смеется Сергей.
Задачу свою дивизия выполнила довольно успешно. За три дня работы в район станции сумели прорваться не более двух‑трех десятков “Юнкерсов”. Утром 19 октября “медведи” отразили последний налет на Починок. Поднявшись на патрулирование в 10.30, наша эскадрилья проходит над станцией. Там пусто. Последние танки и тылы корпуса уже ушли в район сосредоточения. Значит, конец нашей напряженной работе.
Чтобы не жечь зря бензин, мы пару раз шуганули группы “Мессершмитов”, которые, впрочем, и сами не горели большим желанием связываться с нами. Тем не менее Сергей оставляет одного из них удобрять смоленскую землю.
Приземлившись и зарулив на стоянку, я говорю Крошкину:
— Подготовь к вылету “У‑2”, а потом займись столом. Надо, чтобы гости остались довольны. У меня под нарами десяток банок тушенки, задействуй их тоже.
Иван молчит и смотрит на меня как‑то угрюмо. Но мне некогда разбираться в причинах его плохого настроения. Я спешу в штаб. Там тоже какая‑то унылая атмосфера. Ясное дело, все вымотались за эти дни. Ничего, к вечеру настроение поднимется. Докладываю о результатах вылета и спрашиваю:
— Разрешите лететь в Озерки и Смоленск, товарищ гвардии полковник?
Лосев, не поднимая головы от карты, тихо отвечает мне каким‑то бесцветным голосом:
— Не надо лететь в Озерки, капитан.
До меня не сразу доходит смысл слов.
— А в чем дело? Планы изменились?
Федоров говорит, глядя в окно:
— Никто тебя там уже не ждет, Андрей. Нет там Ольги Колышкиной.
— А куда она делась? Гучкин!
Мне приходит в голову мысль, что Гучкин, узнав каким‑то образом об Ольгиной беременности, отправил ее в тыл.
— И Гучкина там нет, — таким же тоном, не меняя позы, говорит Федоров.
— Куда же они все подевались?
— Погибли.
— То есть как?
Я все еще ничего не могу понять, точнее, не хочу поверить.
— Бомба, — нехотя говорит Лосев. — Прямое попадание, прямо в операционную.
У меня темнеет в глазах. Сделав два быстрых шага, подхожу к столу и опираюсь на него сжатыми кулаками.
— Когда? — только и могу выдавить я сквозь стиснутые зубы.
— Сегодня утром, — отвечает Жучков. — Когда “медведи” отбивали последний налет на Починок, “Юнкерсы”, удирая, сбросили груз на Озерки.
Резким ударом кулака о край стола в кровь разбиваю себе костяшки пальцев.
— За что?! За что это?! Почему не меня, почему ее? Ведь это я каждый день со смертью играю и других гроблю. А она всю войну людей от смерти спасает. Почему так? Где же справедливость?!
Федоров быстро подает мне кружку, и я залпом выпиваю водку, как воду. А он, обняв меня за плечи, говорит:
— Не надо так, Андрей. Война не разбирает, кого когда скосить. Успокойся, насколько сможешь, и иди туда. Попрощайся с ней и отдай последний долг. — Помолчав, он добавляет: — Хотя с кем там прощаться, если прямое попадание.
Не говоря ни слова, я выхожу из штаба и на автопилоте направляюсь в Озерки. Сергей догоняет меня.
— Андрей! Я с тобой.
Я молчу. Перед глазами все плывет, а в мозгу стучит одна мысль: “За что? Почему так? Почему именно сегодня, в день нашей свадьбы?” Я был готов ко всему, но только не к этому. Что мне теперь делать в этом времени? Ради чего я должен в нем оставаться?
Не помню, как мы дошли до Озерков. Тягостное зрелище предстает перед нами.
На месте операционной — большая воронка. “Пятисотка”, — машинально определяю я. Воронка больше чем наполовину засыпана землей. Вокруг нее с лопатами трудятся Андрей Иванович и шесть санитаров.
— Что делаете, бойцы? — спрашивает Сергей.
— Братскую могилу, товарищ гвардии капитан, — отвечает один из санитаров.
— Она — там? — спрашиваю я, снимая шлемофон.
Андрей Иванович втыкает лопату в землю и подходит ко мне. Положив мне руки на плечи, он тихо говорит:
— Никого там нет, тезка. Нечего туда было положить, но должна у человека в конце пути быть могила. Пусть хотя бы и такая.
Я не выдерживаю и, обняв старого солдата, как отца, припадаю лицом к его груди. Он похлопывает меня по спине и бормочет:
— Не надо, Андрюша, не надо. Ты — солдат, а солдату это не к лицу.
Но я чувствую, как его слезы орошают мой затылок. Сергей берется за оставленную Андреем Ивановичем лопату. Я подхожу и бросаю в воронку горсть земли.
Андрей Иванович рассказывает:
— Все они здесь: и Оленька, и Костя, и другие хирурги, и медсестры, и раненые. И я был бы здесь, да когда “Юнкерсы” загудели, она спохватилась. “Андрей Иванович, — говорит, — найди, пожалуйста, утюг. Скоро Андрей прилетит, а у меня платье только‑только из вещмешка. Погладить надо”. Я только вышел, до ее хаты дошел, а сзади как ухнет! Меня на землю швырнуло, оглушило. Когда в себя пришел, смотрю, а здесь только воронка дымится.
Сергей идет в хату и приносит белое платье, в котором Ольга была с нами в ресторане в день сдачи последнего экзамена.
— Вот все, что нам от нее осталось, — просто говорит он.
Я целую край платья, как знамя, и Сергей укладывает его в могилу.
Когда над бывшей воронкой вырастает могильный холмик, Андрей Иванович устанавливает на нем столбик с дощечкой. На дощечке выжжена звезда, а под ней — четырнадцать фамилий. Колышкина Ольга — третья, после полковника Веселова и Гучкина.
Я оглядываюсь. Полтонны тротила разнесли и разбросали вокруг полтора десятка человек, в том числе и балагура‑добряка Гучкина, и мою Ольгу, и нашего, так и не увидевшего свет ребенка.
Андрей Иванович приносит фляжку со спиртом, кружки, и мы поминаем погибших. Долго сижу у могилы. Внутри меня все молчит, там пусто. Я ловлю себя на том, что в шелесте опавшей листвы, в шорохе капель дождя пытаюсь услышать ее голос. Ведь в могиле ее нет. Она — вокруг, она — везде. Я никак не могу смириться с мыслью, что больше никогда не увижу и не услышу ее.
Сергей с Андреем Ивановичем под руки уводят меня с этого места. Я все время оглядываюсь, а в голове стучит один и тот же вопрос: “Почему? Почему я тогда не обернулся?”

Глава 22

Revenge his foul and most unnatural murder.
W. Shakespeare

Отомсти за гнусное и подлое убийство.
В.Щекспир (англ.).

Никто не пытается говорить мне слов утешения и сочувствия. И я благодарен ребятам за это. Один только раз я заговорил с Сергеем об Ольге. Сказал ему, что она ждала ребенка. Он только зубами скрипнул.
Я все так же вожу эскадрилью на задания. Точнее, это мне только кажется, что так же. В перерывах между полетами и по вечерам ощущаю на себе недоуменные взгляды ребят. Вроде все в порядке: боевой счет эскадрильи растет, задания она выполняет. Но я начинаю понимать, что ребятам становится страшно летать со мной.
Все идет нормально, пока мы имеем дело с “Мёссершмитами”. Но стоит мне увидеть характерные ромбические крылья “Ю‑88”, я сразу забываю обо всем. Мне начинает казаться, что именно в этой машине сидит тот самый Курт, Ганс или Фриц, который, удирая, на ходу убил Ольгу. Я уже не комэск. Багровая ярость застилает мне глаза, и я иду на “Юнкере” в лоб, напролом, невзирая на опасность. Настигаю и бью его. Стараюсь бить в упор, по пилотской и штурманской кабинам. Меня ведет одна мысль: “Карать! Карать любой ценой!” Кровь Ольги и нашего с ней ребенка застилает мне взор, и я не вижу ни атакующих меня “мессеров”, ни пулеметных трасс. Хорошо еще, что эскадрилья идет за мной.
Когда этот “Юнкере” падает, я замечаю другого, и вцепляюсь в него мертвой хваткой, и бью, пока он тоже не упадет. А эскадрилья идет за мной. Она не может не идти.
Боевой счет растет, задания выполняются, но Андрей Злобин из комэска превратился в мстителя и сделал вторую эскадрилью заложником своей мести. Сергей несколько раз порывается поговорить со мной, но, внимательно посмотрев на меня, отказывается от своего намерения.
А до меня начинает доходить, что я не просто мщу. Я сам ищу смерти. Я зову ее, но она не приходит. Мне нечего больше делать в этом мире, мире, где нет ее, единственной, кто меня в нем удерживал. Свое основное предназначение я выполнил, что же еще? Воевать вот так, до конца войны? Сколько еще лет?
Но ведь я летаю не один. Со мной моя эскадрилья, а они своей смерти не ищут, скорее наоборот. Нет, так нельзя! Каждый вечер, когда я думаю об этом, даю себе слово, что завтра ставлю точку и в бою буду держать себя в руках. Но все эти намерения куда‑то пропадают при виде первого же “Юнкерса”. Пять “Юнкерсов” я сбил за три дня, но мне все кажется, что убийца Ольги жив‑здоров и смеется над незадачливым “сохатым” номер 17.
На пятый день в нашу избу приходит Федоров.
— Андрей, пойдем прогуляемся, — зовет он меня.
Нехотя поднимаюсь с нар. Голос Федорова грубо заглушил голос Ольги, которая мне сейчас говорила о чем‑то очень важном. Я не успел разобрать о чем.
Мы долго, до самого аэродрома, идем молча. Я уже наверняка знаю, о чем будет говорить со мной комиссар, не могу только понять, почему он затягивает начало разговора. Слов не находит, что ли? На него это не похоже. Комиссар начинает говорить, когда мы идем уже вдоль строя “Яков”.
— Не нравишься ты мне, Андрей. Ох не нравишься! И не мне одному.
— А ты в этом, Григорьич, не оригинален. Я сам себе не нравлюсь.
— Обнадеживающее начало. Потому я с тобой и разговариваю, прежде чем решение принять.
— И какое, если не секрет?
— Да какой уж тут секрет. Отстранить тебя от полетов. Временно.
— Совсем добить хотите?
— Не добить, а спасти. И спасти не только тебя. Ты знаешь, что с тобой люди уже стали бояться на задание вылетать? Даже друг твой закадычный, сорвиголова Николаев.
— Уже пожаловались?
— Плохо ты о них думаешь! Никто ни словом не обмолвился. Но я‑то не слепой. И командир у нас не мебелью командует, а людьми. Он тоже все видит. Он‑то и предложил отстранить тебя дней на десять.
— Валяйте. Вы начальство, вам и карты в руки.
— Раньше ты так не говорил, — обижается Федоров. — Если мы по каждому летчику, а тем более по комэску будем так легко решения принимать, грош нам как командирам цена! Нам не полком командовать, а кочегаркой в дальнем тыловом гарнизоне. Мы решили, что сначала я должен с тобой поговорить.
Закурив, он снова начинает разговор:
— Вроде бы все нормально. За пять дней эскадрилья сбила семнадцать немцев, из них ты — пять. Но это — арифметика. А есть еще и алгебра. А она в том, что за три дня вы потеряли двух человек. А высшая математика в том, что за последние два дня из‑за тебя выполнение заданий трижды оказывалось под угрозой срыва. Не по‑волковски ты стал воевать, Андрей.
Я молчу, мне нечего возразить.
— Что молчишь? Не согласен? Возьмем последний вылет. Твоя эскадрилья имела задачу: связать боем истребители сопровождения. А что сделал ты? Провел первую атаку, затем поломал строй, поломал всю картину боя и атаковал “Юнкерсы”. Атаковал в лоб! Знаешь, что бы я сделал на месте твоих мужиков? Бросил бы тебя к едрене матери, раз ты смерти ищешь, и продолжал бы выполнять поставленную задачу. Но ведь они так никогда не сделают! И что самое скверное, ты в этом уверен. Гена Шорохов никогда не оставит своего ведущего. Сергей Николаев никогда не бросит тебя одного, хватит с него и того случая с разведкой. А за ними, да что я говорю “за ними”, за тобой вся эскадрилья пошла. Результат: всем остальным надо было срочно перестраиваться, на ходу, сумбурно, устраивать сумятицу… — Федоров машет рукой. — Хорошо еще, что мы — “сохатые”. А то это была бы та каша. А человека ты потерял потому, что резко, слишком резко, как умеешь только ты да еще человек пять, изменил курс и высоту. А молодой парень так еще не умеет, да и не готов он был к этому. Оторвался, а “мессеры” и рады подарку!
— Слушай, Григорьич, не жми на мозоль. Отстраняй, да и дело с концом!
— Пошел ты знаешь куда! Не знаешь? Вот и я не знаю, куда тебя послать. “Отстраняй”!
Он останавливается возле моего “Яка”, обходит вокруг и качает головой.
— “В этом бою мною “Юнкере” сбит. Я делал с ним что хотел, но тот, который во мне сидит, изрядно мне надоел!” Это он мог бы про тебя сказать. Ты посмотри на свой “Як”! Если тебе на себя наплевать, если людей своих не жалко, то ты хоть его‑то пожалей. Ты ему жизнью обязан, а он тебя тоже уже боится. Смотри, сколько заплат за эти дни появилось. Так раньше не было. А сейчас! Что с тобой творится, Андрей?
Я молча смотрю на него. Неужели он не понимает? Да нет, все‑то он понимает! Федоров садится на снарядный ящик и увлекает меня за собой.
— Я вижу две причины. Первая. Ты смерти ищешь. Что ж, в своей жизни волен каждый. Я не поп, запретить тебе этого не могу, хотя и поощрять тоже не вправе. Но если тебе белый свет не мил стал, я тебя могу понять. Я сам себя на твое место поставил и понял, что и мне после этого жизнь не в жизнь стала бы. Но я бы так себя не повел. Людей своих я за собой тащить не стал бы. Я бы попросил тебя отвернуться, а сам ушел бы за “Як” и… Впрочем, нет. Это смерть глупая и оставляет неприятный осадок, на истерику похоже. Я бы, как Гастелло, в колонну бензозаправщиков! Уж этот‑то маневр эскадрилья моя за мной повторять не станет. Или на таран, лоб в лоб!
Федоров снова замолкает и, выдержав паузу, продолжает:
— Итак, ни один из трех вариантов тебя не устраивает. Значит, я делаю вывод: ты хочешь продолжать воевать и наносить врагу урон. Так?
Я киваю.
— Значит, жизнь тебе не мила, но месть для тебя важнее?
— Одно слово, Григорьич, комиссар! — говорю я. — Все‑то ты про нас знаешь, даже больше, чем мы сами. Я бы так емко свое состояние не выразил.
— “И любовь не для нас, верно ведь? Что нужнее сейчас? Ненависть!” — цитирует комиссар Высоцкого. — Только вот, Андрюша, мстить можно и нужно по‑разному.
— Это как?
— А так, как ты за Волкова мстил. С умом, талантливо. Результат: “Нибелунг” — на земле, а ты тоже, только в другом качестве. Понятно, Волкова ты любил, но он не был твоей женой, и вместе с ним не погиб твой ребенок. И свет белый не померк, и внутри пусто не стало, и голос его по вечерам не слышался, и руки его тебя по ночам не касались. Только ненависти прибавилось и желания бить, бить и бить. Сейчас у тебя, понятно, все по‑другому. Я‑то понимаю, а вот Ольга вряд ли тебя понимает. Что смотришь на меня таким чумовым взглядом?
— А почему, Григорьич, ты о ней в настоящем времени говоришь?
— Читать побольше надо. Наукой доказано, что сознание человека умирает через сорок дней после физической смерти тела. Недаром все религии поминают покойника на сороковой день. Так вот, в любом случае она твое поведение никак не одобрила бы. Она знала, что ты ас, что не в твоих правилах избегать опасностей, и никогда не осуждала тебя за это. Но она очень не любила бессмысленной игры с опасностью, когда прут на рожон…
— Григорьич! А это‑то ты откуда знаешь?
— Не считай меня за кудесника, я с душами умерших разговаривать не умею и мысли читать тоже. Просто я с ней разговаривал, еще летом.
— Вон оно что.
— Грош бы мне как комиссару была цена, если бы я упустил возможность с женой своего летчика поговорить. — Он вздыхает. — Мы с ней часто разговаривали… Изумительная она женщина! Не будь я вашим комиссаром, отбил бы ее у тебя. Ну, как? Мы договорились?
— О чем?
— О том, что ты нам всем, включая тебя самого, не нравишься. И что такое положение дальше терпеть нельзя.
— Сказать легко, нелегко сделать. Я сам себя казню больше всех, каждый вечер себе разборку устраиваю. А на другой день увижу “Юнкере”, и все. Вот уверен я в том, что летит в нем та сволочь, что эту бомбу на Озерки сбросила. Летит и насмехается надо мной: “Ты думаешь, отомстил? Ошибаешься, “сохатый”, другого ты сбил. А я вот он, живой! И буду жить, пока ты меня не собьешь!” Сколько же мне “Юнкерсов” расстрелять надо?! Григорьич, ты не знаешь, сколько они их в день выпускают?
— Леший его знает, наверное, много. Так что сбивать тебе их, не пересбивать. Но я знаю другое. В то утро над Озерками — это я узнал у “медведей” — прошли три “Юнкерса” 172‑й группы люфтваффе. Бортовые номера 134, 139, 141. Я понимаю, что ты не успокоишься, пока не сгорят все трое. Это, конечно, трудно, но я попробую узнать их судьбу.
— Это как же?
— Есть один человек, который для тебя может это организовать.
Федоров протягивает мне пачку, я машинально беру сигарету, прикуриваю и роняю ее на землю. “Кэмел”!
— Понял, о ком я говорю? — Федоров подбирает сигарету и возвращает мне. — Так вот, он просил передать тебе, что ты ему тоже не нравишься. Вы с ним о другом договаривались. А чтобы ты поверил, просил дать тебе закурить из этой пачки. Я, конечно, ни черта не понимаю, что у тебя с ним общего и что для вас означают эти американские сигареты. Но вчера в Смоленске он сам нашел меня и расспрашивал о тебе подробно.
— Спасибо, я понял.
— Что ты понял?
— Все понял. И что корпусной комиссар говорил, и что ты весь вечер мне говорил. Лосеву передай: от полетов меня отстранять не надо. Пусть включает меня на завтра в боевое расписание.
— Ну и слава Перуну! Ты думаешь, ему легко отстранять от боевой работы лучшего аса фронта? Ладно, пойдем до хаты. По пути поговорим о завтрашней работе.
Мы идем назад, и Федоров обрисовывает мне ситуацию.
Битва за Смоленск вступила в новую фазу. Контрудары нашего танкового корпуса приостановили наступление группы Гудериана на Починок и Ельню и заставили его перейти к обороне. Но прорвать эту оборону наш корпус не смог. Сейчас обе стороны подтягивают резервы, накапливают силы. У нас на подходе свежая дивизия тяжелых танков прорыва и два полка реактивных минометов. Но немцы опережают нас на несколько часов. У Гудериана уже есть все, что ему необходимо для нового удара. Но у него возникли осложнения. Хорошо поработали наши партизаны и десантники. К северу и западу от Рославля железные дороги практически уничтожены. В Рославле скопилось огромное количество эшелонов с горючим и боеприпасами. Там как раз то, что требуется Гудериану.
Грунтовые дороги раскисли, машины не успевают, и разгрузка эшелонов производится прямо на станции, на землю. Горючее сливают в местное пристанционное хранилище. А эшелоны все прибывают и прибывают. Восточную и южную ветки десантники намеренно не трогали. Сейчас на станции скопилось бензина и снарядов столько, что, если эту свалку хорошо запалить, Гудериан надолго забудет о наступлении.
— Завтра и начнем. Первыми пойдут “колышки” и “медведи”. Они подавят зенитные батареи. Их там много, но не столько, сколько было в Белыничах. Немцы не предвидели такой ситуации и не успели создать мощной системы ПВО. Правда, “мессеров” там будет с избытком.
Второй заход — наш. Пойдем с “пешками”. Наверху постоянно будет патрулировать эскадрилья “тигров”. Поэтому непосредственное сопровождение выпадает на нас и “медведей”.
Единственное, что немцы успели сделать, это хорошо замаскировали подлинные и соорудили ложные цели. Разведка ясности не внесла, да и времени на это нет, оно сейчас работает на Гудериана. Поэтому бомбить придется все подряд. Здесь одним заходом не обойтись. Надо рассчитывать самое меньшее на пять вылетов.
— Ну как, можно на тебя надеяться? Не подведешь?
— Не подведу, — смеюсь я, — “Юнкерсам” там завтра делать будет нечего.
— Ну и ладно! А судьбу этой троицы я тебе завтра же узнаю. Спокойной ночи!
— Спокойной ночи.
Комиссар уходит в штаб, а я захожу в избу. Ребята о чем‑то тихо разговаривают и замолкают при моем появлении.
Смотрю на часы: двадцать два тридцать.
— Непорядок, “сохатые”. Давайте баиньки. Завтра на Рославль пойдем, рассчитывайте на пять вылетов как минимум.
Сдвигаю в сторону урчащее семейство, бесцеремонно оккупировавшее мою подушку, и закрываю глаза. Ольга присаживается рядом со мной и спрашивает:
— Что, получил? Я говорила тебе: мне твое глупое геройство не нужно. Мне нужно, чтобы ты побеждал и всегда возвращался. Возвращался ко мне. Я всегда буду ждать твоего возвращения и плакать раньше времени по тебе не буду. Я тебе это обещала. Но и ты обещал, что мне никогда не придется плакать. Я свое слово сдержала. А как быть с твоим? Или ты своему слову не хозяин? Тогда ты не мужчина! — Она вздыхает. — А я так хотела, чтобы у него, — она кладет мою ладонь себе на живот, — был отец…
Утром, получив боевое задание, мы на стоянке ждем вылета. Сергей присаживается ко мне.
— Как настрой?
— Как всегда, — отвечаю я и угощаю его папиросой.
— Как всегда — это как когда? Смотри, друже, от тебя скоро не только “Юнкерсы”, но и “Яки” шарахаться будут.
— Что было, то прошло. На эту тему можешь не беспокоиться. Будем считать, что мое состояние депрессии кончилось и мы снова начинаем воевать по‑волковски. Только обещай мне одну вещь.
— Какую?
— Что ты тоже будешь водить эскадрилью по‑волковски, когда меня убьют.
Сергей недоверчиво смотрит на меня, и я поясняю:
— Я, сознаюсь, эти дни смерти искал.
— Это заметно было. Ну и как?
— Не нашел. Но я с ней поговорил.
— И что она тебе сказала, если не секрет?
— Да никакого секрета. Сказала, что искать ее бесполезно, она сама меня в нужный момент найдет и что она еще никогда не опаздывала. Ну и решил я, раз такое дело, не тратить драгоценное время на ее поиски.
— Тогда зачем же такой разговор?
— А затем, что понял я: момент этот — совсем рядом.
Сергей насмешливо свистит.
— Смеешься? А зря. Я в это тоже раньше не верил, а сейчас, представь, верю. Я не рассказывал тебе о нашем разговоре с Колышкиным?
— С Иваном Тимофеевичем? Нет.
— Так вот, в июне, перед самой войной, он сказал мне: “Чувствую, совсем немного мне осталось землю топтать и по небу летать”. А его в мистицизме и в том, что он сам смерти искал, никак не обвинишь. Еще тогда он мне сказал: “Береги ее”. Это про Ольгу. А я не уберег.
— Ну, твоей вины в этом нет.
— Есть! Мне надо было сразу пойти к Гучкину и сказать, что она беременна. А я послушался ее, захотелось нам, видите ли, свадьбу сыграть. А она, когда прощались, сказала мне: “Я на тебя зарок положила: пока я жива, с тобой ничего не случится”. Теперь ее нет, стало быть, и зароку — конец.
— Слушаю я тебя и ушам своим не верю. Член партии, а несешь хрен знает что! Зароки какие‑то.
— Ты не перебивай, ты слушай. Дальше‑то еще интереснее будет. Разговаривал я ночью с Ольгой. Я теперь с ней каждую ночь встречаюсь. И сказала она мне: “Я всегда желала, чтобы ты возвращался. Возвращался ко мне. Ты обещал это и слово свое держал. Я обещала, что плакать не буду, и до сих пор не плачу, хотя ты ко мне больше не возвращаешься. А вот он плачет, — и на ребенка показывает, — папку зовет. Ему отец нужен. Плохо нам без тебя”.
Сергей смотрит на меня как на безнадежно больного, потом решительно встает.
— Все! Достал ты меня. Я иду к Лосеву и…
Взлетает зеленая ракета. Я вскакиваю с места.
— Кончай базар! По машинам! Пора на работу.
В этом вылете, сопровождая “пешек”, мы вдрызг разносим полк “Мессершмитов”. Все эскадрильи работают по‑волковски, нанося противнику быстрые сокрушительные удары. Группы “Яков” быстро собираются в кулак, на предельной скорости обрушиваются на врага, бьют и тут же рассеиваются. Рассеиваются, чтобы через несколько секунд таким же кулаком ударить с другого направления. И такие удары сыплются со всех сторон. “Мессеры” так и не сумели ничего предпринять против “пешек”, только потеряли девять самолетов.
На земле Сергей не скрывает восхищения:
— Ну, ты давал! Давненько за тобой такого не наблюдал. В тебя словно дух Волкова вселился.
— Кстати, о Волкове. Это чтобы поставить точку в нашем разговоре. Знаешь, что он мне сказал перед последним вылетом?
Сергей вопросительно смотрит на меня.
— “Знаешь, Андрей, много бы я дал, чтобы сейчас густой‑густой туман опустился”. Я спрашиваю: “Зачем это?” А он говорит: “Не лежит у меня душа в небо подниматься. Бывает же такое. Прямо щемит что‑то вот здесь”, — и показывает пониже сердца. Я ему говорю; “Может, ты приболел?” — “Нет, — отвечает, — здоров я, как всегда. Понимаешь, не болит, а как‑то ноет”.
Сергей молчит, ждет продолжения, потом спрашивает:
— Ну а дальше?
— А дальше ты сам все знаешь. Так ты бы и его после такого разговора к Лосеву потащил?
— Ну тебя в баню! Заморочил ты мне голову. Я теперь сам себя уже на такие ощущения проверять начал. Ты хоть скажи, за самогоном для поминок прямо сейчас идти или погодить малость?
— Малость погоди. Я еще полетаю.
Во втором вылете мы сопровождаем штурмовиков. Те наносят удар по подъездным путям и по подозрительным местам в окрестностях станции. Пытаются нащупать емкости, в которые слито горючее. Но их не видно. Все ложные цели уже разбиты, а настоящий склад ГСМ до сих пор не обнаружен. А это сейчас — задача номер один!
Но у нас сейчас другая задача: прикрыть штурмовиков от “мессеров”. А они появляются почти сразу. Нас они не видят. Наш полк растянулся “змейкой” на большой высоте, со стороны солнца от зоны, где работают штурмовики. Обрадованные немцы занимают исходное положение для атаки. Моя эскадрилья в самой выгодной позиции. Лосев командует:
— Семнадцатый! Делай!
Я вижу, что над основной группой “мессеров”, изготовившейся к атаке, ходит еще одна. Ага! Кое‑чему они уже научились. Решение созревает мгновенно. Сваливаю “Як” на правое крыло и с разворотом пикирую на головную пару атакующих “мессеров”. Я не оглядываюсь, знаю, что эскадрилья идет за мной. Ведущий “мессер” не успевает среагировать и получает в мотор и кабину длинную очередь. Словно сорвавшись с подвески, он камнем рушится вниз.
До других мне дела нет. Не снижая скорости, рву ручку на себя и резко ломаю траекторию полета круто вверх. У “Яка” даже лонжероны скрипят, а у меня в глазах темнеет от перегрузки. Мелькает мысль: “А выдержат ли такой маневр молодые? Их в эскадрилье пятеро. Должны выдержать! Иначе какие они, к черту, “сохатые”!”
Пилоты верхних “мессеров” выругаться не успевают, а я уже на дистанции прицельного огня. Бью ведущего. Неточно! Трасса прошивает плоскость и фюзеляж сзади кабины. Это не смертельно, но для “мессера” этого оказывается достаточно, чтобы он запаниковал, заметался и нарушил строй всей группы. А вот и остальные мои ребята подоспели. Они бьют смешавшихся в кучу “мессеров”. Опять я опередил свою эскадрилью на одну‑две секунды.
С левым разворотом ухожу еще выше, потеряв тем самым остатки запаса скорости. Ничего, сейчас в пикировании наверстаем. Но пикировать уже не на кого. Расстрелянные эскадрильи “мессеров” удирают на юго‑восток. А наш полк расположился “змейкой”, но теперь уже в вертикальной плоскости. Очень удобно для атаки. Как кобра, готовая к броску. Но бросаться уже нет необходимости. “Колышки” заканчивают работу и строятся в походный порядок. Мы занимаем положение для прикрытия и ведем их домой. Быстро окидываю взглядом свою эскадрилью. Черт! Одного не хватает.
— Я — “Сохатый‑17”! Звеньевые! Быстро доложить: кого нет?
И тут же получаю ответ Мидодашвили:
— Глебова Вити. Отстал на “горке”, а “мессеры” своего не упустили.
Ясно. Вот оно — то, чего я опасался.
На земле Сергей поздравляет меня:
— Ну, друже, ты свое слово держишь! Еще немного, и Волкова переплюнешь.
Мимо проходят лейтенанты Гордеев и Трошин. Оба мрачные. Гордеев говорит вполголоса:
— Да разве за ним угонишься, у него движок новый, модернизированный.
— Верно говоришь, — поддерживает его Трошин. — Разве можно так круто вверх лезть, так и в штопор недолго сорваться.
— Подожди ликовать, — говорю я Сергею. — Строй эскадрилью. Сейчас кое‑кому мозги шлифовать буду.
Сергей понимающе кивает, и через пару минут я стою перед строем.
— Гордеев! Воронцов! Спичкин! Трошин! — называю я фамилии молодых летчиков. — Выйти из строя! Пять шагов вперед! Кругом!
Я стою на правом фланге. Слева у меня “старые” летчики, справа — молодежь.
— Кое‑кто полагает, — начинаю я, — что раз уж мы — “сохатые”, то немцы при виде нас сами должны на землю падать, а уж стрелять по нам они тем более не смеют. А вот они, представьте себе, так не думают. Они не только сами по себе не падают, но и, мать их, еще и дерзят! Стреляют! И довольно метко. Самое страшное на войне — это считать противника слабее себя! Это значит, что ты заведомо сбит. Оставьте иллюзии, в кабинах “мессеров” не саксофонисты сидят, а истребители. Не хуже нас, между прочим. Спросите, почему мы их побеждаем? Да потому, что мы — “сохатые”. А “сохатые” сильны тогда, когда они воюют по‑волковски, когда они появляются там, где их никто не ждет, когда они ходят вместе, бьют одним кулаком.
Выразительно трясу кулаком над головой, потом отгибаю мизинец и продолжаю:
— Но стоит одному пальчику от кулака отогнуться, как его тут же сломают! Это с радостью и удовольствием сделают любые истребители люфтваффе. Я уж не говорю о “Нибелунгах”, те проделают это играючи, на ходу. А вот от кулака они все побегут, и “Нибелунги” тоже. Вы думаете, почему они до сих пор живы и бьют немцев? — Я показываю на строй “ветеранов”. — Да потому, что они эту истину еще 22 июня постигли. И еще они постигли все возможности “Яка”. Они хорошо знают, как силен он на вертикальном маневре. Да, у них моторы послабее моего, потому они и отстают на одну‑две секунды. Но у вас‑то машины такие же, как и у меня, а вы тоже отстаете. А в воздушном бою секунда ой как дорого стоит! Вот эту секунду на наборе высоты и потерял наш товарищ, а мы потеряли его. Запомните: как бы круто вы ни шли вверх, “Як” не сорвется в штопор, если вы не потеряете скорости. Да, перегрузки будут страшные, в глазах потемнеет. Но лучше несколько секунд выдержать тяжелую перегрузку, чем долго, спокойно, без перегрузок лежать в могиле! Кому это не понятно? Молчите? Значит, понятно всем. Гвардии капитан Николаев!
— Я! — отвечает Сергей.
— С завтрашнего дня в каждый свободный час поднимай этих орлов в воздух и гоняй их на “горках” до тех пор, пока у них все, что они в столовой съедят, на парашюты не выдавится! Так, и только так! А кто не выдержит… Вон у нас “У‑2” беспилотный стоит. Будет на нем постоянным летчиком. А мне здесь летающих мишеней не надо! На “Яках” воевать надо так. Опередил противника в наборе высоты — выиграл в скорости. Ты выше его, ты быстрее его. Вон он, внизу, под тобой, как на ладони. Заходи с любой стороны и бей как хочешь. Так учил нас воевать Волков, так мы и будем воевать. Я все сказал. Разойдись!
— Вот это я понимаю! — слышу я сзади голос Федорова. — Правильно, комэск! Только так и надо. Пусть у них кости трещат, а у “Яка” набор скрипит, зато и “мессеры” ни от вас не уйдут, ни за вами не угонятся. Волков как все придумал? Скорость “Яка” — пятьдесят‑шестьдесят. А можно выжать больше? Можно! Так, как он сказал, — комиссар кивает в мою сторону. — И этому вы будете учиться. И чтобы не пищать! Пусть немцы пищат, когда вас увидят. Злобин, Николаев, пойдем к командиру.
— Слушай, Серега, — говорю я по пути к штабу, — может быть, молодых оставить сейчас дома? Два вылета уже сделали, нагрузка дай бог! Боюсь, не выдержат, не тренированы еще как следует. Справимся без них, как думаешь?
— Мы‑то справимся, — соглашается Сергей, — только вот в этом вылете не стоит их оставлять на земле. После такого разговора они подумают, что мы им не доверяем.
— Верно, Николаев! — поддерживает Сергея комиссар. — Не надо им давать повода для таких мыслей. Вот если будет сегодня четвертый вылет, другое дело. Его они уже точно не выдержат. На четвертый вылет всю молодежь на земле оставим. Это мы уже с командиром решили.
Мы входим в штабную избу. Лосев сидит мрачный, но при нашем появлении оживляется.
— Такое дело, гвардейцы. Весь день долбят эту станцию, а хорошего пожара там все еще нет. Значит, бензохранилище до сих пор не обнаружено. А день‑то близится к концу. Смекаете? Если хранилище не накроем, ночью Гудериан заправится и утром пойдет в атаку. Через час вылетаете на сопровождение “пешек”. Вам двоим — персональное задание, как лучшим разведчикам дивизии. Смотрите в четыре глаза, где эти чертовы емкости? Не могли же их немцы в землю закопать! Но главная задача, мужики, не допустить “мессеров” к “пешкам”. Все остальное — между делом. Но если что заметите, вот частота “пешек”. Сейчас настройте на эту частоту резервный диапазон. Задача ясна?
— Предельно. Бить “мессеров” и искать бензохранилище, — отвечает Сергей.
— Как настроение, Андрей? — спрашивает Лосев.
— Нормальное, командир, будем считать, что я переболел.
— Рад за тебя. Значит, еще повоюем?
— Повоюем.
— А я тебе сейчас еще немного настроение приподниму, — говорит Федоров, — гляди сюда.
Он подает мне листок. Я читаю:
“По данным постов наблюдения и разведки, самолеты III/KG38 люфтваффе “Ю‑88” номера 134, 139, 141 сбиты:
134 — 21.10.41 истребителем 2 ГИАП №17;
139 — 21.10.41 истребителем 2 ГИАП №17;
141 — 23.10.41 зенитным огнем 311 ЗАП”.
—  Удовлетворен? — спрашивает Федоров.
— Вполне, — отвечаю я, отдавая ему листок.
— Теперь не будешь на каждого встреченного “Юнкерса” бросаться?
— Буду. Иначе какой я тогда, к черту, истребитель?
— Но, надеюсь, не очертя голову и без оглядки на тылы?
— За это можешь не беспокоиться.

Глава 23

Досадно, что сам я немного успел,
Но пусть повезет другому.
Выходит, и я напоследок спел:
“Мир вашему дому!”
В.Высоцкий

Мы выходим из штаба и идем к столовой. Там застаем необычную картину. За столом сидит женщина лет тридцати с двумя детьми: девочкой десяти лет и мальчиком лет семи. Все трое исхудалые и изможденные до крайности. Одеты в невообразимые лохмотья. Причем дети‑то еще одеты почти по сезону, а женщина явно не для конца октября. На ней выцветшее ситцевое платье и легкая, сильно потертая кофточка неопределенного цвета. Вот и все. На ногах у всех троих — грубые самодельные лапти.
С одеждой резко контрастируют чистые, умытые лица и аккуратно причесанные волосы девочки и женщины. Мальчик стрижен “под горшок”.
Детишки с аппетитом хлебают борщ, а женщина, хотя перед ней тоже стоит большая миска, не ест, смотрит на детей, на нас и робко, недоверчиво улыбается. На лице ее можно прочесть целую гамму чувств: тут и смертельная усталость, и гордость за хорошо сделанное дело, и неверие, что все уже кончилось. Серые глаза, которые, кажется, одни только и остались на исхудалом птичьем лице, светятся внутренней энергией, неожиданной в такой маленькой хрупкой женщине. Эти глаза притягивают как магнит и заставляют снова и снова смотреть в них.
— Кто такие? — тихо спрашиваю я.
— Беженцы, — так же тихо отвечает мне Мараджабов. — Это жена командира погранзаставы. Муж погиб в первые же часы войны. А она шла с детьми от самой границы. Шли по ночам. Не заметили, как миновали линию фронта. Сегодня их патруль в стогу сена обнаружил. До сих пор не верит, что до своих добрались.
— От самой границы шли?!
— Ну да.
Я еще раз смотрю на эту женщину с детьми, и перед глазами проходят аналогичные случаи: Алексей Маресьев; симоновские солдаты, тащившие свою пушку по немецким тылам; Гельмут Шмидт. Но все это были сильные мужчины, солдаты. А здесь передо мной сидит маленькая женщина с двумя детишками, сильная только своим духом и святой материнской любовью.
— Да вы ешьте, Наталья Анатольевна! — говорит повар. — И детям хватит, и вам. Не хватит, я еще добавлю, а сейчас еще и второе принесу. Мы здесь не голодаем. Ешьте досыта!
Женщина неуверенно берет ложку, но, взглянув на детей, снова опускает ее. Она так привыкла за эти месяцы сначала накормить детей, а себе потом что останется, у нее теперь это на всю жизнь.
Присаживаюсь рядом и заговариваю с ней. Узнаю, что она и ее муж — бывшие беспризорники, воспитывались в детдоме. Сейчас ей податься совершенно некуда.
— Товарищ командир, — просит женщина, — можно нам у вас остаться? Я все умею делать: и стирать, и шить, и готовить, и раненых перевязывать. Стрелять тоже могу.
Я смотрю на нее, перевожу взгляд на детей. Нет, хватит с меня Ольги и нашего ребенка.
— Наталья Анатольевна! Во‑первых, я всего‑навсего комэск и таких вопросов не решаю. А во‑вторых, здесь женщине с детьми не место. Это фронт. Завтра прорвутся немецкие танки, и опять для вас все сначала начнется. А вам поправляться надо, детей подлечить. Им учиться надо. Выбирайтесь, голубушка, в тыл: на Волгу, на Урал.
— На Волгу, на Урал… — Женщина вновь закрывает глаза и качает головой.
Ее явно пугает этот неимоверно долгий путь. Словно его вновь надо будет преодолевать пешком, по ночам, прячась от немцев и побираясь на хуторах.
— Да туда еще добраться надо, — тихо говорит она.
— Вот что, — говорю я и встаю. — Вижу, вы все равно есть не будете, пока дети не поедят. Пойдемте со мной.
— Куда? — испуганно спрашивает она.
— Пойдемте, пойдемте. Здесь недалеко.
Она бросает взгляд на детей, которые уже уплетают гуляш с макаронами, и, успокоившись, встает.
В штабе я подхожу к Жучкову и достаю финансовый аттестат.
— Григорий Николаевич, оформите выдачу моего денежного довольствия в полном объеме Наталье Анатольевне. Как ваша фамилия?
— Фридман, — отвечает женщина, глядя на меня недоуменным взглядом.
Жучков тоже смотрит на меня, ничего не понимая. Коротко объясняю суть дела. Подполковник кивает головой и сочувственно смотрит на женщину. Я добавляю:
— И вот еще что. Аттестат, за вычетом небольшой суммы — на курево, мыло и прочее, ну, сами прикиньте, сколько надо, переведите на ее имя. А вы, Наталья Анатольевна, когда устроитесь на месте, дела все уладите, сами дадите знать, когда вас снять с довольствия. Хорошо?
— Нет, извините, — качает головой Фридман. — Товарищ командир, как вас зовут?
— Андрей. Андрей Алексеевич Злобин.
— Андрей Алексеевич! Я такое принять от вас не могу! За кого вы меня принимаете?
— За вдову красного командира, мать двоих детей, которая намучилась за эти четыре месяца сверх всякой меры и которой надо помочь чем возможно. Извините, что не могу больше.
— А вы? Сами‑то вы как будете?
— Я же сказал, чтобы товарищ подполковник оставлял мне нужную сумму.
— А ваши родные? Вы же от них отрываете.
— У меня, как и у вас, никого нет: ни родителей, ни братьев, ни сестер.
— А жена, дети?
— Нет у меня никого.
— Невеста будет!
— Уже не будет. И кончим этот разговор! Оформляйте, товарищ гвардии подполковник, — говорю я и выхожу из штаба.
Уже в дверях слышу, как Жучков тихо говорит Наталье Анатольевне:
— У него жена неделю назад…
На стоянке нахожу молодых летчиков. Они о чем‑то спорят, но при моем появлении замолкают. Я подхожу и кладу руки им на плечи.
— Вот что, орелики. Вы на меня не серчайте, отчихвостил я вас для вашей же пользы.
— Да что вы, товарищ гвардии капитан! — начинает Гордеев.
— Я уже говорил, что, когда мы не в строю и не в бою, я для вас — Андрей, в крайнем случае Андрей Алексеевич. А сказать я хочу вам вот что. Вылет сейчас будет особый. Мы с Сергеем будем искать непораженное бензохранилище. Поэтому и направление, и высоту менять будем резко и неожиданно. Будьте вдвойне внимательны. “Мессеров” там будет, как всегда, с избытком. Чуть оторветесь — растерзают. Ясно?
— Ясно.
— И вот еще что. В следующий вылет вы не пойдете. И не возражайте! Вы его просто физически не выдержите. Это решение командира полка. Вам, ребятки, еще тренироваться и тренироваться. О чем я сегодня вам и говорил. Нам, истребителям, как спортсменам, надо хорошую форму поддерживать. А форму эту надо набирать постепенно. Кстати, — я смотрю на Трошина, — я заметил, что кое у кого боевые вылеты аппетит отбили. Оставляет обед недоеденным. Для восстановления аппетита могу отстранить от боевой работы.
— Андрей Алексеевич! — протестует Трошин. — Да как прочитаешь письмо из дома, кусок в горло не лезет. В тылу дети голодают, а нас как на убой откармливают.
— Не на убой, а на победу! Думаешь, те, кто нормы составляет, — дураки? Или считаешь, что такие нормы тебе дают за кубики в петлицах да за красивые глазки? Черта с два! Эти нормы тебе дают не за кубики, а вот за эти крылышки, — показываю я на авиационные эмблемы. — Если тебя на наземный паек посадить, ты много не налетаешь. Так что, Игорек, кончай дурью маяться. Этот кусок потому у детей отбирают и тебе отдают, чтобы ты ни одного фашистского самолета до этих детей не допустил. Лишнего нам не дадут. Понятно?
— Понятно.
— Ну, за ужином я посмотрю, как ты понял.
Иду к своей стоянке. Иван докладывает о готовности “Яка” к вылету. А я, вспомнив, говорю:
— Иван, в нашей избе под нарами в моем вещмешке лежат десять банок тушенки и шмат сала. Я их у интенданта выменял, к свадьбе заначил, да и забыл про них. Отдай все это Наталье Анатольевне с детишками. Добро?
— Добро, командор! — Иван понимающе улыбается и помогает мне застегнуть парашютную систему.
Замечаю, что из штаба вышла Фридман. Она начинает оглядываться по сторонам. Наверное, меня ищет. Ухожу за машину, чтобы не увидела. Не хватало еще, чтобы она стала меня сейчас благодарить или отказываться. Не обнаружив меня, она останавливает какого‑то солдата и расспрашивает его. Тот показывает рукой на мою стоянку. Наталья Анатольевна направляется ко мне. В этот момент на пороге штаба появляется Жучков с ракетницей. Взлетает зеленая ракета. Я быстро залезаю в кабину и пристегиваюсь. Крошкин хлопает меня по плечу, помогает закрыть фонарь и спрыгивает на землю.
На рулежке оглядываюсь. Маленькая мужественная женщина стоит на стоянке и смотрит мне вслед. В сердце кольнуло. Почти как Ольга. Она машет мне рукой. К ней подходит Иван и что‑то говорит. Фридман испуганно оборачивается и резко опускает руку. Я усмехаюсь. Наверняка Иван сказал ей: “Не надо. Плохая примета!”
Взлетев, эскадрилья занимает свое место в строю. Полк ведет Федоров. Лосева вызвали в штаб дивизии. Через несколько минут в точке рандеву, на четырех тысячах, встречаем полк “Пе‑2” и занимаем место в походном охранении. Моя эскадрилья прикрывает нижний передний сектор. Еще пятнадцать‑двадцать минут полета, и под нами открывается Рославль. Станция разбита в щебень. Во многих местах очаги пожаров. Но горит вяло. Ясно, что основное бензохранилище до сих пор не обнаружено.
Наша эскадрилья отрывается от строя, снижается до пятисот метров и широким фронтом проходит над станцией. Нет. Ничего не видно. Снова уходим на высоту и занимаем свое место в боевом порядке прикрытия. И вовремя. В наушниках звучит команда Федорова:
— “Сохатые”! Внимание! Справа “мессеры”! Первая! Атакуйте! Вторая! Отсечь от “пешек”!
Первая эскадрилья обрушивается на “мессеров” сверху, а мы уходим в сторону солнца с набором высоты. Наша задача — отразить атаки тех “мессеров”, которые все‑таки прорвутся к “пешкам”. Первая ломает строй немцев. Третья вносит в их действия сумбур. А Федоров с четвертой обрушивается на “мессеров” с тыла. Три фашиста добавляют свой дым к дыму пожарищ.
Наши пикировщики принимают боевой порядок и начинают работать. Они бомбят все мало‑мальски подозрительные объекты. Но желаемого результата все еще не видно. Я делю внимание между небом и землей. Только обнаружу что‑либо подозрительное, а “пешки” уже пикируют туда. Видимо, Сергей опережает меня. Недаром он лучший разведчик дивизии.
Но вот и нам нашлась работа. Около двадцати “мессеров” прорвались‑таки из кольца, в которое их взяли наши ребята.
— Вторая! Я — семнадцатый! Атакуем! Делай, как я!
Бросаю “Як” в крутое пике, наращиваю скорость и чуть выше атакующих “мессеров” выравниваюсь и иду им на перехват. Наши траектории должны пересечься в пятистах метрах от “пешек”. “Мессеры” заметили нас, но от атаки не отказываются. Восемь самолетов отваливают и набирают высоту. Мне понятен их маневр.
— Серега! Возьми верхних на себя!
— Понял!
Ему даже не надо маневрировать. Он ведет вторую восьмерку с превышением четырехсот метров. Эта восьмерка — “добивающая”. Ее задача — бить расстроенные в результате первой атаки пары немцев.
С двухсот метров открываю огонь. Не прицельный, заградительный. Но что‑то ведущему “мессеру” достается. Он резко проваливается вниз и отваливает вправо. За ним уходит ведомый. Вторая пара тоже попадает под огонь и тоже отворачивает. Атака сорвана. Делаю “горку” и набираю высоту, чтобы вторым заходом разбить эту двадцатку окончательно.
— “Сохатые”! Я — “Тигр‑14”! К вам прорвалась эскадрилья. “Нибелунги”!
Быстро осматриваюсь. Черт! Сверху на “пешек” пикирует не менее эскадрильи “Нибелунгов”. Ведущий, оторвавшись от основной массы, уже почти на дистанции прицельного огня. Можно не успеть!
Резко, боевым разворотом бросаю “Як” влево и круто набираю высоту. Опять резко сваливаю машину на крыло и атакую ведущего “мессера”. В результате моего маневра я сажусь ему на хвост. Но вряд ли кто‑то из наших успел повторить мои эволюции. Опять отрыв в две‑три секунды!
А “мессер” с золотой короной уже в хвосте у заходящей на цель “пешки”. Он вот‑вот откроет огонь. Надо спешить. Вижу, что и ко мне в хвост пристраивается еще один “мессер”. Ничего, я успею выйти из‑под огня. Ловлю “Нибелунга” в прицел и выношу упреждение. В наушниках звучит тревожный голос Гены Шорохова:
— Андрей! “Мессер” на хвосте! Мне не достать!
— Вижу! Спокойно, — отвечаю я, открывая огонь. Длинная очередь сотрясает мой “Як”. Снаряды рвутся в моторе “мессера”, который так и не успел выстрелить по “пешке”. Отпускаю гашетку. Сороковой!
Резко сваливаю “Як” на крыло. Опоздал! Машина дергается, на капоте вспышки разрывов. Ухожу влево, а надо мной проносится “мессер”. Успел‑таки, гад! Достал, чертов “Нибелунг”!
— Андрей! Ты горишь, прыгай!
Это кричит Сергей. Но куда прыгать‑то? Прямо на станцию?! Там меня встретят!
Мотор еще работает. Пытаюсь сбить пламя, но в результате моих действий оно еще больше разгорается. Перекрываю подачу бензина, но пожар не прекращается. Уже начинает припекать. Кабина наполняется дымом, ничего не видно. Я немного приоткрываю фонарь, и дым вытягивает. Но одновременно пламя, проникнув в кабину, начинает лизать мои сапоги и комбез.
Кажется, это все. Вот ты и отлетался, Андрей Коршунов.
Прыгать нельзя: внизу немцы, да и прыгать‑то уже не с чем. Сиденье напоминает раскаленную сковородку, парашют, наверное, уже сгорел. До фронта не дотянуть. И высоты не хватит, да и сгорю раньше.
Пламя уже жжет невыносимо. Стискиваю зубы, чтобы не заорать от боли в эфир. Гореть заживо выше моих сил. Я был готов к любому концу, только не к такому. Выход один. Крутое пике, до земли. Толкаю ручку от себя и вдруг ясно слышу голос Ольги: “Я на тебя зарок положила. Пока я жива, с тобой ничего не случится”. Как ты была права, Оленька! Тебя не стало, и со мной случилось. Да еще как! Даже в страшном сне мне не снилось, что я горю в бушующем пламени. Тлеют волосы, загорается комбез. Как медленно приближается земля! И как больно моим ногам, на которых уже обуглились сапоги!
Что это? Чуть левее я вижу на земле характерные тени от емкостей, в каких хранят большие запасы топлива. Вот он — склад ГСМ! Его миновали бомбы, но ударные волны и комья земли промяли маскировочные сети, и емкости стали отбрасывать свою тень.
Ну вот, Андрей Злобин, вот твоя последняя цель! Не промахнись, Андрюха!
И снова я слышу голос Ольги: “Не бойся, Андрюша. Потерпи еще чуть‑чуть, милый. Еще секунда‑другая, и все кончится. Это нестрашно…”
Уже не чувствующей ничего ногой давлю педаль. Слава богу! И нога послушалась, и тяги управления не перегорели еще. “Як” отворачивает влево. Теперь ручку чуть на себя… Я уже не ощущаю боли. Я атакую. Мне нельзя промахнуться в этой последней в моей жизни атаке!
— Прощай, Андрей! — слышу я в наушниках.
Емкости с бензином уже заполнили все поле зрения. Сегодня Гудериан горючего не получит! Я кричу:
— Мииррр вашему дому!

Часть вторая
МОНАСТЫРЬ

Мы крылья и стрелы попросим у бога,
Ведь нужен им ангел‑ас.
А если у них истребителей много,
Пусть впишут в хранители нас.
Хранить — это дело почетное тоже,
Удачу нести на крыле
Таким, как при жизни мы были с Сережей,
И в воздухе, и на земле.
В.Высоцкий

Глава 1

Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу…
Данте Алигьери

— Как вы себя чувствуете?
Я слегка балдею от этого вопроса. Как может чувствовать себя человек, которого разнесло на атомы в яростной вспышке взрыва?! Второй мыслью до меня доходит, что главная необычность не в содержании вопроса, а в том, что я его слышу. А может быть, я уже на том свете?
— Не притворяйтесь, я прекрасно вижу, что вы уже пришли в себя. Откройте глаза.
Голос женский, довольно приятный. Что, если действительно открыть глаза? Что я увижу? Емкость бензохранилища, закрывающую все поле зрения? Небо? Пламя? Адское пламя! Райские кущи? А может быть, обладательницу этого приятного голоса?
— Ну же, смелее! Там для вас уже все кончилось.
“Значит, я действительно на том свете”, — думаю я и, вздохнув, открываю глаза…
Небо… нет, это не небо, скорее потолок, но какого‑то необычного жемчужно‑голубоватого цвета.
“Гм, приятный цвет у того света”, — отмечаю я и кошусь направо. Дисплеи, экраны, частью погашенные, частью заполненные символикой, гуляющими кривыми и еще чем‑то: то ли петлями гистерезиса, то ли фигурами Лиссажу. Корпуса дисплеев — в тон потолку и стене, свечение мягкое, тоже голубоватое. Как‑то не соответствует все это моим представлениям о том свете.
“А что налево?”
Налево сидит молодая женщина, скорее девушка, лет двадцати‑тридцати, скандинавско‑славянского типа с длинными, до пояса, соломенного цвета волосами. На ней жемчужно‑голубоватое платье из настолько прозрачной ткани, что отчетливо виден бюст, что, однако, ничуть не смущает его обладательницу. Впрочем, ниже широкого белого пояса юбка, отдавая дань скромности, совершенно непрозрачная, что не мешает ей быть вызывающе короткой и почти полностью выставлять на мое обозрение до неприличия красивые длинные ноги, форму которых подчеркивает начинающееся от самых колен плетение белых ремешков, переходящих в изящные босоножки.
Сие творение “того света” сидит вполоборота ко мне перед внушительного вида компьютером и наблюдает сразу за четырьмя дисплеями, заполненными какой‑то абракадаброй.
“Ничего себе, тот свет. Рай это или ад, а может быть, чистилище? Где же я?”
Видимо, последние слова я говорю вслух, так как “творение” поворачивается ко мне и говорит с улыбкой:
— Вот нормальная, здоровая реакция. Пришел человек в себя, первый вопрос: где я? Мыслю — следовательно, существую! Ну, поздравляю с возвращением!
А я снова закрываю глаза: “У них что, здесь другого цвета вообще не признают?” — глаза “творения” такие же жемчужно‑голубоватые, как и все в этом помещении.
— Может быть, хватит изощряться в остроумии? Объясните толком: где я, как сюда попал и кто вы?
— И, конечно, в двух словах?
— Да, желательно покороче.
Открываю глаза, “творение” стоит надо мной и улыбается, показывая ровные, перламутрового блеска зубы. О господи!
— Вы в Монастыре, сюда вас перенесли в виде вашей матрицы, я — психофизиолог Елена. Удовлетворены?
— Древние спартанцы, Елена, по сравнению с вами — безудержные болтуны. Спасибо, я, безусловно, удовлетворен.
— Что ж, наличие чувства юмора — хороший признак для возвращающегося. Осталась одна формальность.
— Какая?
— Сейчас…
Она поворачивается к компьютеру, и я замечаю еще одну своеобразную деталь ее костюма: сзади от плеч и почти до нижнего края юбки платье прикрыто пришитым вверху к плечам то ли плащом, то ли накидкой с рукавами до локтей из прозрачной бесцветной ткани все с тем же перламутровым отливом. В верхней части накидки, на плечах, свободно лежит капюшон. Елена тем временем, пока я отвлекаюсь на изучение ее одежды, что‑то делает с клавиатурой, и мои мышцы как‑то все разом непроизвольно дергаются, так что я чуть не вывихнул себе тазобедренный сустав и позвоночник.
— Полегче бы… — бормочу я.
— Двигательные рефлексы — в норме, — как ни в чем не бывало констатирует Елена и кидает мне пластиковый пакет.
— Хватит валяться, одевайтесь.
Только теперь я обнаруживаю, что лежал перед ней совсем голым — впрочем, это уже несущественно. В пакете находятся рубашка из тонкой материи с большим вырезом на груди, шорты из эластичной ткани почти в обтяжку и легкие удобные сандалии. Все имеет перламутровый оттенок (я уже начинаю к нему привыкать), но, в отличие от голубоватого тона одеяния Елены, все более темного, почти синего цвета.
Пока я одеваюсь, Елена вполголоса разговаривает с чьим‑то изображением, появившимся на одном из дисплеев. Я не могу разобрать ни слова, впрочем, я и не прислушиваюсь, занятый своими мыслями. Монастырь… матрица… перенесли… возвращающийся… Черт знает что! Слишком уж резкий переход: воздушный бой над Рославлем, горящая машина и вдруг этот монастырь! Как я сюда попал? Ведь я пикировал на емкости с бензином…
— Готовы? Пойдем, Магистр ждет нас.
— Магистр? А может быть, аббат? Ведь я все‑таки в монастыре.
— Как вы сами сказали, хватит изощряться в остроумии. Магистр вам все объяснит, и не в двух словах, как я. Пойдемте же.
Она берет меня за руку, как непослушного ребенка, и ведет к выходу из помещения. Замечаю еще одну деталь туалета Елены: ее руки до локтей затянуты в тонкие перчатки из такой же прозрачной ткани, что и накидка. Елена ведет меня по коридору, освещенному голубоватыми потолочными экранами, так стремительно, что ее плащ‑накидка развевается сзади, как крылья. “Падший ангел или все‑таки дьявол”, — успеваю машинально подумать. Мы куда‑то поднимаемся на лифте, затем проходим по стеклянной галерее, так быстро, что я успеваю заметить только необычные здания разной расцветки. Затем мы вновь куда‑то поднимаемся, идем по коридору. Елена уже почти бежит, когда мы останавливаемся перед дверью, обитой синим пластиком с серебряной табличкой “Магистр Альфа‑14”.
За дверью — просторная светлая комната с широкими окнами, расцвеченная в те же голубовато‑синие тона. У стены, за таким же четырехдисплейным компьютером, в удобном кресле расположился худощавый черноволосый мужчина лет сорока. Одет он в такую же, как и у меня, синюю рубашку, только вместо шорт на нем брюки фиолетового цвета, наподобие спортивных. Полнейшим диссонансом к его одежде был легкомысленный беленький шейный платок.
Как только мы входим, мужчина встает из‑за компьютера и идет нам навстречу.
— Ну, здравствуй, Андрэ! Я рад, что все кончилось и ты наконец здесь. Элен, почему так долго? Я заждался вас.
— Мы шли пешком, я посчитала, что для Андрея слишком много будет в первый день. Кстати, Магистр, немедленно верни мой платок!
— Только через выкуп! А в отношении Андрэ ты, как всегда, права.
— Я тебе покажу выкуп! — С этим криком Елена ловко срывает с шеи Магистра платок и без всякого перехода заявляет: — Приступай.
— Один момент, пока усаживайтесь.
Магистр широким жестом показывает на кресла возле низкого пятиугольного столика, а сам подходит к компьютеру. Его пальцы бегают по клавиатуре, один из дисплеев моргает, и на белой дверце, встроенной в стену, загораются сначала желтый, а потом зеленый сигналы. Магистр открывает дверцу и достает поднос с бутылками, стаканами и тарелочками. Что там конкретно, я разглядеть не успеваю. Елена взвизгивает от удовольствия.
— Магистр, как всегда, меня балует!
Она прямо на ходу хватает с подноса бокал, наполняет его из бутылки золотистым напитком и зацепляет пригоршню красных палочек. Затем она удобно устраивается в кресле и спрашивает, показывая на поднос, который Магистр уже поставил на столик:
— А это что такое?
Ее длинный, затянутый в перчатку пальчик указывает на куски черного хлеба, селедку, порезанную с луком, и четыре соленых огурца.
— А это, милая, не про твою честь.
Магистр подходит к небольшому, встроенному в бар холодильнику и достает… бутылку водки.
— Андрэ прибыл к нам из такого дела, что ему фронтовые сто грамм никак не помешают. — Его живые темно‑карие, почти черные глаза быстро с участием глянули на меня. — Я правильно говорю?
Я молча опускаю глаза в знак согласия. Магистр очень верно догадался, что именно мне сейчас необходимо. Он разливает водку: мне полстакана, себе на два пальца.
— За тебя, Андрэ! Будем?
— Будем!
Мы выпиваем стоя. Магистр смачно закусывает огурчиком и усаживается в кресло, я следую его примеру. Елена опять подает голос:
— Магистр! А ведь этого напитка нет в номенклатуре линии доставки, и в каталогах синтезатора я его не встречала. Где ты берешь водку?
— Я все же немножечко Альфа, — обиженно бормоча Магистр. — Ну, Андрэ, поговорим.

Глава 2

А крановщик Сысков был с похмела
И свои чувства матом выражал.
Е.Евтушенко

Магистр задумчиво посматривает на меня, потирая средним пальцем левой руки переносицу. Чувствуется, что ему нелегко начать этот разговор. Он словно колеблется, как человек, размышляющий, бросаться в холодную воду или нет.
Вид его выражает не то что нерешительность, скорее — сомнение.
Я смотрю на него и молчу. Елена, уютно, по‑кошачьи, с ногами расположилась в кресле и с интересом наблюдает за нами, не забывая при этом потягивать из бокала и закусывать каждый глоток красной палочкой. Молчание затягивается. Наконец Магистр кончает холить переносицу.
— Сколько раз я проводил такой разговор, и всякий раз самое сложное для меня — с чего начать. Так с чего начать?
Я пожимаю плечами: если бы мне знать, о чем пойдет речь.
— С самого начала, — подает голос Елена.
— Хорошо. Андрэ, примерно через триста лет после твоего времени будет совершено грандиозное открытие. Будет открыто, что на нашей планете, да и во всей обозримой Вселенной существует бесконечное множество параллельных миров. Эти миры нигде не пересекаются друг с другом, так как существуют в различных фазах времени, то есть в каждом из миров время течет самостоятельно. Мы называем эти миры фазами или реальностями…
— Или миром вообще, — вставляет Елена.
— Ну, это жаргон. Есть миры, практически не отличающиеся друг от друга, как бы дублирующие сами себя, за исключением некоторых деталей. Например, ты заметил, что в той реальности, из которой ты сейчас вернулся, памятники Пушкину и Юрию Долгорукому в Москве поменялись местами. Заметил ты и некоторые другие отличия, кроме главного, которого ты не знал. Эта реальность отставала от твоей на пятьдесят лет.
— Значит, я действовал не в своем мире?
— Совершенно верно. Поэтому я и сказал тебе тогда, что на ход ВАШЕЙ истории твои действия не повлияют.
— Вот оно что. А я все время гадал, как же может такое быть, почему ход войны складывается более благоприятно, а мы в своем времени ничего об этом не знаем. Получается, что я работал не на свой, а на чужой мир.
— Андрэ, для нас и для тебя теперь все миры свои, а не чужие. Это — наша Земля, наши люди. Если у твоего соседа горит дом, ты же не будешь сидеть сложа руки, а бросишься на помощь, даже если будет опасность самому обгореть при этом.
— Хорошо, а почему вы не попытаетесь подправить нашу реальность, ведь и у нас все идет далеко не лучшим образом?..
— А будущее у вас еще более безрадостное. Поэтому в вашей фазе сейчас работают наши люди именно с целью избавить ее от пагубных последствий, вызванных ошибками как прошлого, так и настоящего.
— А почему бы не исправить эти ошибки в прошлом?
— А потому, что в прошлое вторгаться нельзя…
— То есть Бредбери все‑таки был прав насчет раздавленной бабочки?
— Нет, раздавленные бабочки здесь ни при чем. Все гораздо сложнее и гораздо хуже. Вторжение в прошлое состоявшейся реальности со стопроцентной вероятностью вызывает схлопывание времени, или “схлопку”, как мы его называем, в результате которой время замыкается на себя, образует временную петлю, или кольцо, в котором оказывается данная реальность. Мы можем наблюдать прошлое любой реальности с целью выяснить источники той или иной деформации в историческом развитии, но вторгаться в прошлое мы не можем.
— Понятно, но не очень. Непонятно также, каким образом сосуществуют на одной планете бесчисленные миры, не только не пересекаясь, но и так, что их обитатели и не подозревают о существовании друг друга.
— Ну, это объяснить проще.
Магистр какое‑то время молчит, потом встает и начинает прохаживаться по комнате, как профессор перед аудиторией.
— Легко сказать, проще… хотя… Положение точки в пространстве описывается тремя координатами, и если у двух точек хотя бы одна из координат отличается, то положение точек в пространстве не совпадает. Так?
—Так.
— Добавим к триаде пространственных координат четвертую — время. Я говорю очень упрощенно, тебе предстоит узнать все это на более высоком уровне. Так вот, пусть у точек совпадают все три пространственные координаты, но не совпадает четвертая, временная, будут ли точки накладываться?
— Нет.
— Более того. Эта четвертая координата не просто вектор. — Магистр подходит к компьютеру. — Представим синусоиду, — на дисплее возникает с детства знакомая кривая, — пусть это будет твое время…
— А почему — синусоида? Что, время может принимать отрицательные значения?
— Это для простоты изложения, так это будет выглядеть на плоскости, в пространстве будет иначе. Ось абсцисс — наши пространственные координаты. Время каждой реальности может отличаться от других по амплитуде… частоте… и фазе. — При этих словах на дисплее появляются разноцветные синусоиды, постепенно заполняющие весь экран. — Теперь понятно, как в данной точке пространства может оказаться бесконечное множество непересекающихся миров?
— В общих чертах…
— Ну а если быть более точным, то эти синусоиды надо развернуть в пространственные спирали, а по каждой из них будут двигаться, опять‑таки с разными скоростями, триады пространственных координат… — Картина на дисплее изменяется соответствующим образом. — Я доходчиво объясняю?
— Идите к черту, Магистр, — я уже ничего не могу понять в мелькании живых разноцветных спиралей, извивающихся на дисплее, словно веселая компания из серпентария, — остановимся на синусоидах, так проще.
— Ну и слава Времени! Потому что я сейчас в таком же положении, в каком оказался бы ты, пытаясь объяснить средневековому механику, как устроен и летает реактивный истребитель или, скажем, принцип действия ядерного реактора. Поехали дальше. Когда была открыта эта множественность параллельных миров, выяснилось, что даже простое визуальное наблюдение за ближайшей фазой требует колоссальных энергетических затрат. Поэтому открытие долгое время не находило практического применения и оставалось где‑то на уровне теоретической возможности межзвездных полетов для конца XX века. Так продолжалось до тех пор, пока один из хронофизиков (так стали называть новое направление в науке), Майкл Стоун, не выдвинул гипотезу о наличии такой фазы, откуда связь с другими фазами возможна при минимальных энергетических затратах. Он назвал ее нуль‑фазой. Сначала это было воспринято как интересное теоретическое предположение, не более. Но вскоре Стоун обнаружил такую фазу, да не одну, а сразу несколько. При этом выяснилось, что одна из фаз необитаема, то есть свободна от разумных существ. Тогда возникла идея использовать эту фазу как посредника для связи с другими. Не буду рассказывать, какие при этом возникли технические, энергетические и правовые проблемы. Но все они с течением времени были преодолены, и сейчас мы находимся в нуль‑фазе, или фазе Стоуна…
— Или в Монастыре, — вновь вставляет Елена.
— Да, наши остряки называют нуль‑фазу Монастырем, в отличие от мира, как они называют остальные фазы. Из фазы Стоуна мы установили контакты с другими фазами, которые согласились с нами сотрудничать, разработали правовой статус, или Хронокодекс. Кстати, тебе надо изучить его в первую очередь. Фаза Стоуна существует уже более трехсот лет, объем работы и сфера контактов растут в геометрической прогрессии. Все технические аспекты ты усвоишь в процессе обучения. А теперь спрашивай. У тебя ведь накопилось много вопросов.
— Вы сказали, что у вас установлены контакты со многими фазами, сотрудничающими с вами. Значит, и с нами? Если так, то почему мы об этом не знали?
— Нет. Пункт четвертый части первой Хронокодекса гласит: “Ни одна фаза, не достигшая в своем развитии уровня самостоятельного открытия множественности миров, не должна узнать об этом раньше своего срока”. Так что с вашей фазой контакт у нас только односторонний.
— А в чем конкретно выражается сотрудничество?
— Прежде всего это обмен информацией, оказание помощи в реализации различных проектов, передача технологий, достижений культуры и т.п. Ну а во‑вторых, к нам часто обращаются с запросами о последствиях, как социальных, так и экологических, когда речь заходит о внедрении новых технологий, реализации научных открытий, осуществлении крупных воздействий на среду обитания и т.д. Мы можем не только построить точный прогноз, не только проследить его в будущем, но, если визуального наблюдения недостаточно, даже заслать в будущее своих агентов.
— Ну а контакты с фазами, которые еще не знают о вас, в чем они заключаются? Как вы работаете с ними?
Магистр задумчиво смотрит на меня. Он снова похож на человека, раздумывающего, прыгать ему в холодную воду или нет.
— Гм. Вообще‑то такую информацию тебе следовало бы получить попозже, но я сделаю исключение. Две трети нашей работы, если не больше, составляет именно работа с такими фазами. Мы активно воздействуем на ход исторического процесса посредством внедрения в фазы своих хроноагентов. Хроноагенты своими действиями или корректируют допускаемые ошибки, или предотвращают их и тем самым удерживают процессы в необходимых рамках.
— Ну а кто устанавливает эти “рамки”?
— Исторический опыт. Закон целесообразности.
— То есть вы сами! А кто дал вам право решать судьбы миров, вмешиваться в их жизнь? Это что, новая форма диктатуры? Мудрые дяди из будущего шлепают по попкам расшалившихся дикарей!
— Не закипай, Андрэ, остынь. — Чувствуется, что мои слова задели его за живое, расшевелили в нем то, что ему самому давно не дает покоя.
Его живые проницательные глаза слегка затуманиваются. Он смотрит куда‑то поверх компьютера, затем, сделав несколько шагов по комнате, останавливается напротив меня и продолжает:
— Один из примеров такого вмешательства ты только что имел возможность наблюдать и даже участвовал в нем. Что плохого, если война закончится на два года, на год, на месяц, даже на неделю раньше? Сколько миллионов жизней будет спасено? А между тем прогноз на окончание войны по этой фазе был даже не на 1945‑й, а на начало 1947 года, причем за последние два года в войну должны были втянуться Ближний Восток и Южная Америка.
Голос Магистра становится тверже, глаза начинают блестеть, весь его облик показывает, что он обрел былую уверенность и старается вселить ее в меня.
— Другой пример. В одной из фаз, на равнинной местности, в сейсмически безопасной зоне произошло землетрясение силой в девять баллов. Погиб город с населением более двух миллионов человек, жертв не счесть, мало кто уцелел. Причина: шестьдесят лет назад недалеко от города устроили подземное хранилище жидких отходов. Отходы, проникнув в более глубокие слои, постепенно размыли мощный солевой пласт. Происшедший обвал вызвал землетрясение. Наши наблюдатели обнаружили, что в соседней фазе готовят такое же хранилище. Хроноагент, внедренный в главного инженера проекта, перенес хранилище в другое, безопасное место. Результат — город спасен. Еще нужны примеры?
Я молчу.
— Молчишь? Согласен или тебе просто нечего возразить?
— Возразить действительно нечего. Ты все это хорошо говорил. Но… Я все равно не могу принять этого… Еще Стругацкие сказали, знаешь их, наверное?
— Знаю и ценю.
— Так вот, они сказали: “Нельзя переломить хребет Истории, не переломив при этом хребет Человечеству”. Такие вмешательства, ну… безнравственны, что ли. И мне стыдно, что я, даже против своей воли, принимал в этом участие.
— Да ты, кроме Стругацких, оказывается, еще и Азимова почитывал! Тоже мне — Эндрю Харлан! — Магистр уже откровенно смеется надо мной, огоньки в его глазах превращаются в бесенят. — Кстати, “Конец Вечности” у нас — настольная книга. В том плане, что она дает богатый материал на тему, как не надо работать во времени. Эх, Андрэ! Да кто же здесь ломает хребты? О чем идет речь? Человечество никто не лишает права совершать свои ошибки и исправлять их. Но разве преступно смягчать последствия, уменьшать количество жертв, предотвращать гибельные результаты непродуманных действий амбициозных политиканов, воображающих себя истиной в последней инстанции, или маньяков‑технократов, возомнивших себя гениями, чьи действия всегда безошибочны? Все они по‑своему хотят осчастливить или все человечество, или свою нацию, или часть ее, а большей частью — себя самое. Мы отнюдь не ломаем хребтов Истории. Если Вторая мировая война в какой‑то фазе должна начаться, то она все равно начнется, даже если мы ликвидируем Гитлера вместе с его окружением. Не они развязали войну, а те, кто их толкал к этому, те, кто насыпал им золота в карманы и потом сказал: “Отрабатывайте с процентами”. Не Гитлер, так другой, не важно. Важно, что мы можем не допустить, чтобы последствия войны стали такими же или еще более ужасными, чем в вашей фазе. Подумай над этим хорошенько, прежде чем стыдиться. Времени у тебя достаточно.
— Хорошо, я подумаю на досуге. А теперь о времени. Когда вы вернете меня к себе?
Воцаряется молчание. Магистр снова начинает чесать свою переносицу, а Елена разглядывает меня с еще большим интересом. У меня нехорошо ноет где‑то между печенью и желудком от паршивого предчувствия. Молчание на этот раз длится недолго.
— Я ждал этого вопроса с самого начала. Отдаю тебе должное, ты терпеливо выслушал первичную лекцию по основам хронофизики, работе хроноагентов и даже задавал толковые вопросы, приберегая главный из них напоследок. Я отвечаю тебе прямо. Никогда.
— То есть? Поясните.
— Поясняю. Никогда — это значит совсем никогда, — твердо говорит Магистр, в глазах его по‑прежнему светятся огоньки, но теперь они, кажется, жгут меня, как лучи лазера. — Твое время, Андрэ, для тебя больше не существует. Ты — человек мужественный и прими это как неизбежную реальность. В свое время ты никогда больше не вернешься.
Видимо, в моих глазах он читает что‑то такое, что заставляет его быстро схватить бутылку и налить мне почти полный стакан. Я пью его залпом, занюхиваю кусочком ржаного хлеба и разражаюсь монологом. Новость, сообщенная мне Магистром, настолько ошеломляет, что мои моральные устои рушатся в мгновение ока. Невзирая на присутствие Елены, а точнее, забыв о ней, я высказываю этому типу все, что думаю о нем, о его организации, об их деятельности и их методах. При этом я совершенно не ограничиваю себя в лексиконе и в идиоматических выражениях с использованием всего разнообразия могучего русского диалекта.
Пока я так ораторствую, Магистр спокойно сидит в кресле, глядя на меня так доброжелательно, словно я рассыпаюсь, перед ним в комплиментах. Время от времени, когда я выдыхаюсь, он предупредительно подливает мне водки в стакан, и я, получив новый заряд своему красноречию, извергаю его на Магистра.
Что делает в это время Елена, я не вижу, а точнее, не обращаю на нее внимания, все мое негодование адресовано Магистру. Это он — главный виновник, я узнал его голос.
Наконец я окончательно выдыхаюсь, глотнув последний раз из стакана, закусываю луком и падаю в кресло. Всем своим видом я даю понять, что не сдвинусь с места, пока меня не отправят в свое время.
— Примерно такой реакции я и ожидал, — спокойно говорит Магистр. — Элен, сохрани запись беседы. После анализа эти красоты русского диалекта конца XX века пригодятся для более тщательной подготовки хроноагентов… Все! Хватит! Ты высказался, а теперь — моя очередь.
Да, я намеренно сообщил тебе этот факт прямо в лоб. Тебе надо было разрядиться, что ты и сделал. А теперь…
Магистр наливает мне в стакан какой‑то шипучей жидкости сиреневого цвета.
— Пей! — властно приказывает он.
Я послушно пью, может быть, это яд, а может — наркотик. Мне уже все равно. Жидкость приятного вкуса и отдает розой и сиренью одновременно.
— А теперь слушай. Ты узнал факт. Да, с этим фактом трудно примириться, но придется. А теперь узнай причины, породившие этот факт, — их две. Каждая из них в отдельности уже напрочь отрезает тебе дорогу в свое время, а в совокупности и подавно. Первая причина вытекает из той статьи Хронокодекса, которую я тебе уже цитировал. Нельзя допустить, чтобы в твоей фазе узнали раньше времени о существовании фазы Стоуна и о той деятельности, которой она занимается, в том числе и в твоем мире. Это может привести к непоправимым последствиям, вроде пресловутой “охоты на ведьм”, под этим соусом наверх выплывут самые низменные инстинкты, самые подлые личности и, манипулируя “общественным мнением” в своих интересах, начнут “спасать цивилизацию”. Такое уже было, да и сейчас происходит в твоем отечестве… Постой, я знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь сказать, что будешь нем как рыба, что поклянешься самой страшной клятвой и т.д. Но полагаться на твое слово нам нельзя. Нельзя потому, что в данном случае ты своему слову не хозяин… Стоп! Я еще не все сказал. Возражать будешь после. Дело в том, что, очутившись в своем времени, ты постоянно будешь помнить о нас, о том, что мы существуем, что мы работаем. Ты будешь в каждой ситуации подозревать влияние “нашей руки”, в каждом человеке подозревать нашего агента, и в итоге нервный срыв неминуем. Что ты натворишь и с какими последствиями, одному Времени известно. Мы этого допустить не можем. Так бездарно разбрасываться людьми не позволяет наша мораль. Мотивы понятны?
— Понятны. Но ведь вы можете подстраховаться и “стереть” мою память о пребывании здесь. Неужели вы, с вашим уровнем, не можете этого сделать?
— Можем, но не будем. Не будем потому, что такое воздействие на память неизбежно влечет за собой частичное искажение, скажем больше, разрушение личности. Ты станешь совсем другим человеком, с уровнем неизбежно ниже среднего. Такое отношение к личности наша мораль также не допускает, так как это равносильно смерти одного индивидуума и появлению другого. Этот другой, не имея ни прошлого, ни настоящего, страдая ложной памятью или частичной амнезией, неизбежно станет постояльцем психиатрической больницы. Тебя устраивает такой вариант?
— Разумеется, нет. Да, все, что вы сейчас сказали, очень серьезно, и обдумать все это надо не менее серьезно. Но вы говорили о двух причинах. В чем состоит вторая?
— Ну, это проще. Вторая причина в том, что тебя в твоей фазе уже нет.
— Как нет?!
Вместо ответа Магистр подходит к компьютеру.

Глава 3

Вот сзади заходит ко мне “Мессершмит”.
Уйду, я устал от ран!
Но тот, который во мне сидит,
Я вижу, решил на таран!
В. Высоцкий

Магистр подходит к компьютеру и что‑то набирает на клавиатуре, на двух дисплеях возникает изображение.
— Это — запись нашего наблюдения в твоей фазе от 11 сентября 1991 года. Объект наблюдения — Коршунов Андрей Николаевич, старший лейтенант ВВС, летчик‑испытатель. На этом дисплее ты увидишь то, что видел Коршунов, на другом — то, что видели мы. Смотри.
Я вглядываюсь в изображение на втором дисплее и вижу… себя, идущего по московской улице, где‑то в районе Большой Полянки. Вид у меня далеко не радостный. Потом до меня доходит, что это не я, а Андрей Злобин, который из 41‑го года был перенесен в мое тело.
На первом дисплее мелькают витрины, дома, люди, машины. На экране ничто конкретно не фиксируется. Понятно, что Андрей (или я?) идет, думая о чем‑то своем, не обращая внимания на окружающее.
Вдруг на первом экране изображение зафиксировалось.
У стены стоит высокий седой старик, окруженный группой накачанных молодых людей в кожаных куртках и с короткими стрижками. На пиджаке старика отчетливо блестит Звезда Героя, а под ней — пять рядов орденских планок. Старик стоит, напрягшись, взгляд его прищуренных, словно прицеливающихся глаз выражает одновременно презрение, ненависть и ярость… “Где‑то я его видел?” — мелькает мысль.
Молодняк между тем, наседая на старика, возбужденно орет: “Ты, козел старый!”, “Герой е…!”, “Если бы вы там не геройствовали, мы бы сейчас, как в Германии, жили!”, “Обвешался побрякушками, как петух, б…!”.
На втором дисплее видно, что прохожие смотрят на эту сцену с осуждением, но никто не вмешивается, а молодняк продолжает наседать: “Кончилось ваше время..!”, “Недобиток е…!”, “Немцы вас не добили, так мы доделаем!”, “Чем скорее сдохнете, тем лучше!”. Мерзавцы от слов переходят к делу, мелькают кулаки, цепи… Андрей рванулся: “Руки прочь! Подонки, мразь!” Сбивает с ног одного, заворачивает руку другому… Внимание компании переключается на него.
“Смотри, еще один коммуняка!”, “Летун!”, “Афганец” б… с орденом!”, “Из тех, что “Белый дом” бомбить хотели!” “Тебя в Афгане духи пощадили, ну от нас, б…, не уйдешь!”.
Драка разгорается. На первом экране мелькают озверевшие морды, перекошенные злобой и страхом одновременно. Андрей действует профессионально, мерзавцы откатываются от него как кегли. Впрочем, крепко достается и ему. Прохожие по‑прежнему не вмешиваются.
Я обращаю внимание, что на первом экране изображение часто перемещается, охватывая практически все триста шестьдесят градусов — сказывалась привычка летчика‑истребителя: видеть все, что происходит за спиной. Старик тем временем медленно поднимается с асфальта, вытирая кровь, заливающую ему глаза. Вдруг на первом дисплее лицо старика фиксируется, и тут же дисплей освещается ярким светом и гаснет. На нем мелькают какие‑то символы. На втором дисплее видно, как один из подонков сзади ударил Андрея по голове арматурным прутком. Андрей падает на землю… Мразь мгновенно разбегается.
Андрей лежит на мостовой, а старик сидит рядом, весь в крови, своей и Андрея, держит на коленях его голову и кричит, просит: “Парень! Не умирай, парень! Мы им еще покажем! Эта мразь не навсегда! Парень, не умирай!.. Люди, вызовите же “Скорую”! Лейтенанта ранили!” А кровь из раны на голове уже не бежит, а на первом дисплее загорается надпись: “Матрица считана”…
В этот момент второй экран показывает лицо старика крупным планом, и я немею, я узнаю его. Это Серега Николаев, постаревший на пятьдесят лет! Так вот что ошеломило Андрея — он тоже узнал старого друга.
Магистр что‑то переключает, и на экране возникает холл какого‑то здания, крупно появляется лист ватмана с моей фотографией в траурной рамке и текстом:
“11 сентября 1991 г. трагически погиб летчик второго отряда летно‑испытательного комплекса ст. лейтенант Коршунов А.Н.”
Дальше я не читаю. Все ясно и так.
— Похороны показать? — спрашивает Магистр.
— Излишне.
— Теперь понимаешь, что тебе в свое время дорога закрыта?
— Не совсем. Ведь можно перенести меня в десятое число, и я просто не пойду по этой улице или вовсе не приеду в Москву…
— И позволишь этим мерзавцам безнаказанно изувечить фронтового друга?! Не верю. Ты туда не только сам прибежишь, но еще с десяток друзей приведешь! Ну а вообще, это несерьезно. Нельзя посылать человека в прошлое состоявшейся реальности. Я уже говорил, что это вызывает схлопывание времени. В данном случае образуется временная петля между 10 и 11 сентября, а это — катастрофа для твоей фазы.
— Нельзя ли подробнее? Может быть, этого можно как‑то избежать?
— К сожалению, подробности слишком сложны. Придется тебе поверить на слово. Впоследствии я дам тебе посмотреть на то, что творится в закольцованной фазе. Сейчас твои нервы этого просто не выдержат. Ну, это к слову. Ты понял, что тебя в твоем времени уже нет?
Я задумываюсь: “Да, меня в моем времени уже нет. Эх, Андрей, Андрей, как это ты так неаккуратно лишил меня последнего шанса поспорить… Хотя какая уж тут аккуратность… С другой стороны, чья бы корова мычала, сам‑то я не больно аккуратно обошелся с его жизнью в 41‑м… А что, если…”
— А что, если мне вернуться в 41‑й год?
— То есть? Ты ведь там тоже погиб.
— В таких делах всякое может случиться. Отбросило меня взрывной волной, вот и уцелел…
Магистр до того ошарашен, что даже не сразу находит, что сказать. Раза два он беззвучно, как выброшенная на берег рыба, открывает рот, наконец его прорывает:
— Андрэ! Опомнись, от твоего тела даже похоронить нечего, ты же на атомы разлетелся. Да если бы и случилось так, как ты говоришь, что там было взрывной волне выбрасывать? То, что у тебя ноги заживо сгорели, я не сомневаюсь. Так куда нам тебя вселять прикажешь?
Я с сомнением качаю головой. Магистр свирепеет:
— Ну, не хотел я этого, думал поберечь твои нервы, но раз ты такой настырный, смотри!
Он пробегается пальцами по клавиатуре.
— Запись фазы 136/2415‑1801 DC от 26 октября 1941 года, объект наблюдения: Андрей Алексеевич Злобин, капитан ВВС.
Снова загораются два экрана. У меня подкашиваются ноги, и я сажусь прямо на пол.
— Смотри, смотри! — орет Магистр. И я смотрю, смотрю на свой последний бой в небе над Рославлем.
Все‑таки Магистр в какой‑то мере садист. В течение суток дать человеку третий раз пережить свои последние минуты — это уже слишком.
Вот она, воздушная свалка… вот на первом экране в хвост “пешке” заходит “мессер”, и тут же он начинает резко увеличиваться, а на втором экране видно, как мой “Як” вываливается из строя и идет на перехват. На первом экране “Мессершмит” вот‑вот откроет огонь по “пешке”, а через мое левое плечо виден второй “мессер” у меня в хвосте, уже довольно близко. А на втором экране он в еще более опасной позиции, чем я тогда это оценил. Крик Шорохова, перекрывающий рев мотора: “Андрей! “Мессер” в хвосте! Мне не достать! Уходи!”, мой ответ: “Вижу. Спокойно”.
На первом экране прицел с кабины “мессера” скользит чуть вперед, и изображение дрожит, а все звуки перекрывает грохот пушки. Нос “Яка” дымится, вперед несутся трассы… Вдруг изображение пропадает на миг, потом возникает снова: снаряды рвутся на капоте “Мессершмита”, а на втором экране задний немец тоже открывает огонь и…
— Почему погасло изображение? — быстро спрашиваю я.
— Сам не знаю, — отвечает Магистр, — стоп‑кадр — давай‑ка назад.
Снова момент открытия огня, пропажа изображения, и оба экрана застывают. На втором “Мессершмит” у меня в хвосте еще не стреляет…
— Понял! Ведь этот экран показывает то, что вижу я? А я в этот момент моргнул. Пот заливал глаза…
— И не увидел, что первый же твой снаряд попал в кабину немца и убил его. Смотри!
Магистр показывает на второй экран и дает атакованный мною “мессер” крупным планом. Вместо кабины у него — огненный шар…
— А когда я открыл глаза, то видел уже только его капот, куда попадали остальные снаряды. Выходит, я бил уже убитого, а в это время…
Изображение вновь оживает, снаряды заднего “мессера” корежат мой “Як”…
Я закрываю глаза и стискиваю до скрипа зубы, смотреть нет сил. Чья‑то рука сжимает мое плечо. Это Елена подошла вплотную к экранам и смотрит на них широко раскрытыми и остановившимися глазами. А я на экраны не смотрю. Но слух мой терзают гул пламени, вой ветра, ранее заглушавшийся ревом мотора, и мой искаженный болью крик: “Миии‑иррр вашему до…” — и грохот взрыва.
— Возврат, стоп‑кадр, — слышу я голос Магистра, вновь ставший спокойным и деловитым, — смотри, Элен, вот в этот момент он заметил замаскированные емкости с горючим, которые миновали бомбы пикировщиков, и довернул на них горящий самолет. Ладно, хватит.
Я снова смотрю на экраны, на первом горит надпись: “Матрица считана”, на втором все горит и громыхает, что‑то рвется, раскидывая языки огня, клубы дыма и обломки.
— Да, натворил ты дел. Ну, садись, выпей еще.
Откуда‑то появляется вторая бутылка водки, я машинально пью две трети стакана, будто воду глотаю. Меня всего трясет…
— Ну, прости меня. Это, конечно, было слишком жестоко. Но больно уж ты меня достал. Думаешь, легко всякий раз вести такие разговоры? А ведь другие бывали поспокойнее, чем ты. Но вот как раз такие нам и нужны. Я уверен, мы с тобой хорошо поработаем.
— Хрен тебе!
— Хрен так хрен. Не хочешь оставаться у нас, уходи, — Магистр безнадежно машет рукой и устало опускается в кресло.
— Куда?
— В будущее, лет на пятьсот вперед от твоего времени, туда, где твое появление уже не вызовет нежелательных последствий. Некоторые так и делают.
— А что я там делать буду?
— А это уже твое дело, — безразлично говорит Магистр. — Здесь ты будешь обеспечен работой сверх всякой меры, продохнуть некогда будет. А там как уж сможешь адаптироваться. — Всем своим видом он показывает, что смертельно устал меня убеждать.
Я представляю себя этаким Рип‑Ван‑Винклем в XXV веке, и мне становится не по себе.
— Магистр, а ты случайно в покер не играешь?
— Играю, но предпочитаю преферанс.
— Эта игра не для тебя.
— Почему?
— Потому что ты — шулер первостатейный. Преферанс — игра джентльменская, а у тебя при раздаче всегда длинная масть на руках.
Магистр хохочет.
— Во! Чувство юмора вернулось. Еще чуть‑чуть, и ты — наш!
— Я же сказал: хрен тебе!
— А я сказал: хрен так хрен.
— Ну, хватит вам хреном закусывать, — вступает в полемику Елена. — Андрею надо отдохнуть.
— Не возражаю, только, может быть, ты, Андрэ, другого мнения?
— Отдохнуть бы после всего этого не мешало. Только у меня есть одна просьба. Можно ли посмотреть, что сейчас творится у нас в эскадрилье, все ли вернулись, кроме меня?
— Нет ничего проще.
Он снова подходит к компьютеру. На экране возникает наш аэродром под Смоленском. На старте — два дежурных “Яка”, солнце уже садится, возле самолетов, на краю летного поля, копаются техники. Изображение плывет, потом фиксируется на знакомой деревеньке. Магистр безошибочно выводит изображение на нашу избу. Стены избы как бы растворяются. На экране появляется наша комната, освещенная светом керосиновой лампы. На столе стоят несколько бутылок самогона, банки консервов, чугунок с картошкой и две миски квашеной капусты.
Ребята сидят за столом и смотрят в угол, где было мое место. Нары аккуратно застелены одеялом. К подушке прислонены две фотографии: моя и Ольги. В ногах почему‑то лежат Ольгины туфельки и шарфик.
Я быстро пересчитываю ребят. Все на месте, кроме меня. Значит, бой закончился удачно… Удачно! Ничего себе!
В центре сидит Сергей и рисует на моей гитаре сороковую звездочку.
— Вот и все, — говорит он, кончив рисовать. — Вот и все, что от них осталось. От него — гитара да унты, от нее — туфельки и шарфик.
— Недожили, недолюбили, даже ушли одинаково, и могил не осталось, — подает голос Геннадий Шорохов. Сергей трогает струны:
— Он кричал напоследок, в самолете сгорая: “Ты живи! Ты дотянешь!” — доносилось сквозь гул. Мы летали под богом, возле самого рая, он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул. Встретил летчика сухо райский аэродром…
“Да нет, на сухую встречу не похоже”, — думаю я, покосившись на столик. А разговор в избе между тем продолжается. Сергей встает и поднимает кружку:
— А помнишь, как они с Волковым теорией боя занимались? Академики! За такое, кроме Героя, надо еще и Ленинскую премию давать!
Пока Сергей говорит, я против воли шагаю к столику и наливаю себе полстакана. Вернувшись к компьютеру, я замечаю, что Магистр и Елена последовали моему примеру.
— Дай я скажу, кацо, — говорит Мидодашвили. — Мало они были друг с другом, ты, Гена, хорошо сказал, правильно: “Недолюбили”. Дай им бог, чтобы был тот свет, и встретились они на том свете, и были бы вместе навсегда.
— Плохо, ребята, берегли мы наших комэсков. Волкова потеряли, теперь вот Андрея… — говорит Мараджабов. — А какие вояки были! Нет, Серега, хоть бог троицу и любит, но тебя мы до конца войны сохраним. Это я обещаю.
Кружки опрокидываются. Мы молча присоединяемся. Магистр выключает компьютер и тихо говорит:
— Мир праху Андрея Злобина. Вот ты и поприсутствовал на собственных поминках. Клянусь, я здесь ни при чем. Наблюдение шло в реальном времени, Элен, подтверди.
— Совершенно верно. Какое‑то дикое совпадение… — Вид у нее потрясенный.
— Как ты сказал? “Мир праху твоему, Андрей Злобин”. Так, Злобин погиб, Коршунов погиб, кто же я теперь такой?
— А сам решай, кем быть. Я предлагаю тебе стать хроноагентом. Ты считаешь, что это преступно, что быть хроноагентом — значит вмешиваться в историю, лишать народы права самим решать свою судьбу… А мы считаем, что хроноагент для реальных фаз — что‑то вроде ангела‑хранителя. Вот и храни их, и неси им удачу. Что может быть лучше?
— Дай мне подумать, не дави.
— Магистр, хватит, в самом деле, на сегодня. Андрею необходим отдых.
— Твои слова — закон, о несравненная! — провозглашает Магистр и, спохватившись, добавляет: — В данном случае.
Он опять наливает в стаканы сиреневой шипучки, которая, как я понял, хорошо прочищает мозги после перебора. На этот раз я пью ее без опаски. Потом задумчиво говорю:
— Значит, я теперь — дважды Герой. Ну, Магистр, держись, хоть на этом отыграюсь. Буду теперь пирожки в буфете брать без очереди.
Магистр странно смотрит на меня. Конечно, он же не знает ни Штирлица, ни анекдотов про него. Наверное, у него сложилось мнение, что я уже “готов”.
— Займись Андрэ, — говорит он Елене. — Вы с ним свободны на пять наших суток.
— Хорошо.
Елена подходит к компьютеру.
— Андрей, где бы ты хотел жить? Я имею в виду не одноразовый ночлег, а постоянное жилище: какое тебя больше всего привлекает, где ты будешь чувствовать себя лучше всего?
— Ну, если вы действительно такие всемогущие… Тогда лучше всего я бы чувствовал себя в деревянном доме, среди русского леса, на берегу реки или озера.
Елена склоняется к клавиатуре:
— Сейчас посмотрим, что у нас есть на эту тему… Пожалуйста.
На одном дисплее возникает изображение уединенно двухэтажного бревенчатого дома на лесной поляне, а на другом — план: опушка леса, дом и рядом лесное озеро.
— Пойдет?
— А не слишком роскошно?
— Не надо ложной скромности. Прекрасно, зарегистрируем коттедж за Школяром Дельта‑1 из группы Магистра Альфа‑14, в миру — Андреем Коршуновым.
На дисплее высвечиваются наборы цифр и букв. Елена нажимает клавишу, и из‑под процессорного блока вылезает пластиковая карточка с рядами символов. Елена протягивает мне.
— Ну, пошли к тебе домой.
— А далеко это?
— Время его знает. Какая разница. До свидания, Магистр.
Тот машет рукой в ответ. Он уже сидит за столом и разглядывает какую‑то карту. Елена подходит к желтой дверце стенного шкафа и, открыв ее, приглашает:
— Заходи.
Обалдев от такого приглашения, я вхожу следом за ней в помещение вроде кабины лифта с рядом клавиш на противоположной стене. Елена закрывает дверь, потом она берет мою карточку и набирает на клавиатуре какой‑то код. Стена с клавиатурой открывается, и мы с Еленой выходим в соседнее помещение.

Глава 4

Почтенный замок был построен,
Как замки строиться должны:
Отменно прочен и спокоен,
Во вкусе умной старины.
А.Пушкин

Это — просторный холл или большая комната с двумя окнами. У стены стоит четырехдисплейный компьютер (я уже начинаю понимать, что это атрибут каждого помещения). Диван, четыре кресла, два стола, какие‑то шкафы, не очень громоздкие, и… камин. Помещение резко отличается от соседней комнаты еще и тем, что оно не выдержано в тонах синей части спектра и стены выполнены под структуру бревен. Это помещение имеет более жилой вид, чем комнат Магистра.
— Куда дальше?
— Никуда. Мы уже у тебя. Нравится?
— То есть как это у меня? Мы же никуда не уходили.
— О Время! Я забыла сказать тебе, — она поворачивается к желтой дверце, — это — нуль‑Т. Мы входим в кабину, набираем код той кабины, в которую нам надо попасть, открываем дверь и выходим в месте назначения.
— Нуль‑Т?
— Да, нуль‑транспортировка. Мгновенное перемещение в пространстве.
— Понятно, читал в фантастике. Нас разлагают на волны и передают в другую…
— Вот глупости! Стала бы я разлагаться! Нет, принцип здесь другой. Нуль‑Т — это нуль пространства. Происходит мгновенная свертка пространства, как бы перегиб листа бумаги, и мы оказываемся в нужной точке. Технические подробности мне неизвестны. Если интересно, можешь обратиться в техническую службу.
— Но, наверное, затраты энергии колоссальные?
— Ничего подобного, так думали в твое время. А лет через сто поняли, что трехмерное пространство — вещь весьма неустойчивая. Надо только знать, с какой стороны на него воздействовать.
— Понятно, что ничего не понятно, но эффект налицо. Примем это так, как есть. Понятно также, что это мое место обитания.
Я еще раз осматриваюсь. Н‑да!
— Слушай, Елена…
— Можешь называть меня Леной, Леночкой, Ленкой. Словом, как нравится. Елена — это слишком официально.
— Хорошо, Лена, я вот что хочу спросить. Если я соглашусь на предложение Магистра, сколько мне будут платить. Сколько мне понадобится лет, чтобы отработать все это?
Елена недоуменно смотрит на меня и вдруг смеется:
— Вот ты о чем, а я сначала не поняла. Платить тебе не будут ничего. Все это предоставляется тебе наравне с другими обитателями Монастыря в вечное и безраздельное пользование. Деньги здесь не в ходу.
— То есть как не в ходу?
— А так. Все, что тебе нужно, ты можешь получить по линии доставки или с помощью синтезатора…
— А если мне понадобится, к примеру, автомобиль?
— А зачем он тебе? Какой смысл часами ехать в автомобиле, когда можно мгновенно перенестись с помощью нуль‑Т?
— У вас что, получается, — коммунизм?
— Что‑то вроде этого. Но учти, за каждую услугу придется отрабатывать по двадцать пять, а то и тридцать часов в сутки и практически без выходных. То, что Магистр дал нам пять суток отдыха, — случай небывалый.
— Значит, в смысле материальных благ нет никакой разницы между, скажем, мной и Магистром?
— Еще чего захотел! Здесь у нас строжайшая иерархия. Я говорю в том смысле, что синтезатор — вещь великолепная, но слишком сложная в обращении. Есть разные уровни его освоения и степени использования. Для того чтобы сотворить водку, надо быть Магистром, и не просто Магистром, а Альфой. Я, к примеру, этого не могу.
— Понятно, но не очень.
— Поймешь. Сейчас я тебе покажу, как всем этим пользоваться. Вот твои коды, я записываю их в компьютер… Вот линия связи… Вот линия доставки, набираешь коды, а из этого приемника получаешь заказанное. Вот — синтезатор, но им лучше пока не пользоваться, а то вместо бутерброда с икрой получишь бутерброд с мышьяком… Я записала в память коды связи и нуль‑Т, свои и Магистра. Все понятно?
— Вроде все.
— Тогда устраивайся и отдыхай, утром я к тебе зайду. Всего хорошего.
— До свидания.
Елена заходит в кабину нуль‑Т, на дверце мигает красный сигнал, и я остаюсь один. Подхожу к окну, оно выходит на березово‑сосновый лес. Вид его действует на меня успокаивающе. Я сажусь в кресло и задумываюсь.
Ничего себе оборот. Да, вляпался ты, Андрюша, капитально. Самое главное, что вызывает во мне чувство протеста, это не предложение Магистра работать у него, не сама эта работа, она, как ни крути, выглядит довольно интересно. Самое главное — то, что все это произошло помимо моей воли. Меня затащили сюда практически силой, а потом выясняется, что выбора у меня нет… Интересный метод вербован! Я еще раз представляю себя где‑нибудь в XXV веке, и меня передергивает. Нет, прозябание в обеспеченном будущем, в общем без профессии, без друзей, в мире чужой культуры, непонятных нравов и обычаев… Это не для меня.
С другой стороны, здесь я тоже как бы в будущем. Техника у них — дай бог! Одна только нуль‑Т чего стоит! Да еще линия доставки, синтезатор… Взять хотя бы этот компьютер о четырех дисплеях. Я подхожу к пульту. Да… Черт ногу сломит. Но осваивать его придется. Судя по всему, здесь это основное рабочее место. И все это только за первый день. Что я здесь еще увижу и узнаю?
Многое мне непонятно. Вот к примеру. Я подхожу к зеркалу. На меня глядит незнакомый мужчина лет тридцати пяти, со светло‑русыми волосами и серыми глазами. Слава богу, что хоть славянин, а не лицо “кавказской национальности”… Это уже третье мое обличье за полгода. А что там Елена говорила про какие‑то матрицы? Ничего не понятно. Еще менее понятны все эти манипуляции с временными фазами, с внедрениями, схлопываниями и т.п. Прежде чем принимать решение, надо во всем разобраться.
Я чувствую острую потребность закурить. Интересно, предусмотрено ли это линией доставки? Подойдя к компьютеру, я набираю код, который мне показала Елена. На одном из дисплеев загорается “МЕНЮ”. Я “прошелся по дереву”, так и есть, вот он, раздел “ТАБАК”. Я “раскрываю” его. Ни одного знакомого сорта! Выбираю наудачу, заказываю две пачки и нажимаю командную клавишу на исполнение.
Получив сигареты, я вспоминаю о спичках или зажигалке. Опять придется… Хотя раз здесь есть камин, должны быть и принадлежности для его растопки. Точно. На каминной доске лежит предмет, напоминающий зажигалку, каковой он в итоге и оказывается.
Я закуриваю и снова задумываюсь. Хотя, собственно, о чем тут думать. Выбора у меня практически нет… Надо соглашаться. Это называется “подчиниться обстоятельствам”. Неприятно, но где выход?
Не знаю, сколько проходит времени в таких раздумьях. За окном давно темнеет, панель в потолке начинает светиться мягким светом, а я все сижу и курю. Из этого состояний меня выводит мелодичный сигнал вызова. Я подхожу к компьютеру и нажимаю клавишу ответа. На экране появляется лицо Елены.
— Андрей, я смотрю, ты не спишь?
— Как видишь, нет.
— Почему? Все думаешь?
— Думаю. А ты, я вижу, тоже бодрствуешь.
— Тоже думаю. Мне кажется, тебе сейчас нельзя оставаться одному. Не будешь возражать, если я приду к тебе?
— Не буду, приходи. Если уж не спится, то хоть поговорим.
— Тогда разблокируй нуль‑Т, я заблокировала ее, когда уходила. Просто нажми на двери желтую кнопку.
— Хорошо, — говорю я и исполняю ее просьбу.
Через минуту на двери нуль‑Т загорается красный сигнал, и в комнату входит Елена.

Глава 5

Кто вы такая? Откуда вы?
Ах! Я смешной человек!
Просто вы дверь перепутали,
Улицу, город и век.
Б.Окуджава

Первый же взгляд на нее ввергает меня в состояние шока. Она переоделась, но так, что это не могло быть названо иначе чем “разделась”. Свое полупрозрачное платье она сменила на полностью прозрачную перламутровую то ли рубаху, то ли накидку. Это был просто кусок ткани с большим вырезом посередине, куда она просунула голову, рукавов не наблюдалось. “Одеяние” это свободно свисало с нее и заканчивалось где‑то повыше колен. Ткань испещрена мелкими серебряными фигурами, напоминающими знак $. Эти фигуры не мешали видеть, что под тканью нет ничего, если не считать символических трусиков. Эта, с позволения сказать, “одежда” да прежние босоножки составляли весь ее наряд. Может быть, здесь это называется “домашней одеждой”, но для ночного визита к мужчине это выглядело довольно двусмысленно.
Я преодолеваю смущение и, изображая гостеприимного хозяина, широким жестом указываю на кресло. Елена, нисколько не смущаясь своего вида, видимо нормы морали здесь допускают еще и не такое, проходит к креслу и смотрит на столик.
— Так я и думала. Одни сигареты! Джентльмен ожидает леди и даже не позаботился об угощении! Придется хлопотать самой.
Она порхает к компьютеру и через несколько минут из линии доставки вынимает поднос: две бутылки вина, фрукты, сыр, гамбургеры, какая‑то рыба. На другом подносе — горячий кофейник, печенье и пирожные.
— Водку я творить не умею, это под силу одному Магистру, но вино, по‑моему, неплохое. Тем более что мы планируем не напиваться, а только слегка выпить и поговорить. Я права?
— Желание дамы — закон.
Она заставляет меня съесть гамбургер: “Ты же сегодня, кроме соленых огурцов и селедки, ничего не ел”. И действительно, после первого же куска во мне просыпается волчий аппетит, я набрасываюсь на еду, не стесняясь присутствия Елены. Впрочем, она не отстает от меня.
Когда мы утолили голод и распили полбутылки вина, Елена разливает по чашкам кофе. Потом она удобно усаживается в кресле, вытянув при этом свое произведение искусства в виде женских ног, и спрашивает:
— Как ты думаешь, чем я занималась все это время?
— Представления не имею.
— Я просматривала записи твоей работы в 41‑м году. Не все подряд, конечно, а выборочно. Меня интересовало, как можно жить и работать в условиях такой войны и оставаться при этом нормальным человеком?
— Не совсем нормальным. По крайней мере, в моем времени последние годы я читал, что человек, прошедший войну и привыкший к узаконенному убийству, уже не может считаться психически нормальным…
Лена возмущенно прерывает меня, гневно сверкнув своими “жемчужными” глазами:
— Глупости! Это все писалось по специальному заказу и с дальним прицелом. Во‑первых, необходимо было в глазах общественности дискредитировать вас — “афганцев”, а во‑вторых, вспомни, каким почетом и уважением до недавнего времени пользовались участники войны. Они были почти святыми. Можно ли было предпринять что‑то в стране, если бы они этого не одобрили? А сейчас их мнение никого не интересует. После этих статей их считают психически ущербными. Вспомни, как банда подонков избивала старика‑героя, и ведь никто не заступился, кроме Злобина! Но я другое имею в виду. Понимаешь, полыхает война, кругом смерть, страдания — ад, одним словом. Вы каждый день летаете под Богом. Деретесь яростно, но на земле становитесь другими людьми. Не только ты: и Волков, и Федоров, и Сергей. А ты и Ольга! Ваша любовь… — Лена замечает, что я мрачнею. — Извини, я задела больное место.
— Ничего, Лена, что было, то прошло, этого уже не вернуть. Я только думаю, что, наверное, вот такие “отдушины” и помогали нам остаться людьми.
Лена смотрит на меня с интересом.
— А верно. Я просто не пыталась взглянуть на все это с такой позиции. Но сейчас речь не об этом.
— А о чем?
— Не о чем, а о ком. Речь — о тебе. Я знаю многих хроноагентов, но ни один из них не смог бы справиться с этим заданием так, как это сделал ты.
— Ты имеешь в виду то, как я прикрывал отход Сергея?
— И это тоже. Я имею в виду твое поведение на войне. Ведь в любую минуту тебя могли убить, а ты… ты даже нe остерегался. Ты все время работал на грани…
— Но ведь Магистр сказал мне, что моя жизнь — вне опасности…
— Мало ли что скажет Магистр! Откуда ты мог знать о том, как мы можем тебя вытащить оттуда? А может быть, Магистр просто лгал тебе, чтобы успокоить? Были у тебя кие мысли?
— Я вообще‑то никогда ему особо не верил.
— Вот видишь! В любом случае в твоей ситуации, после гибели Злобина в 91‑м году, ты мог вернуться из 41‑го года, только пережив свою смерть.
— Почему?
— Я час назад задала этот вопрос Магистру: “Почему мы не перетащили Коршунова сразу после выполнения основного задания?” Знаешь, что он мне ответил?
— Что же?
— Перетащить тебя можно было, только послав на замену тебе Злобина, он в это время был уже свободен…
— Так он — здесь?
— Да, ты с ним еще встретишься. Не отвлекай. Так вот, отправить в 41‑й год Злобина прямо так, без подготовки, — значит послать его на верную смерть.
— Я и сам пришел к такому выводу еще месяц назад.
— И правильно решил. Но и твоя собственная смерть в 41‑м была уже у тебя на плечах. Магистр сказал, что такие, как ты, на войне долго не живут. Вспомни Волкова. Вспомни себя, как после гибели Ольги ты искал смерти.
Я мрачнею.
— Извини, я опять допустила бестактность. Понимаешь, у нас здесь к тому, что остается в реальных фазах, где мы работали, несколько своеобразный подход. Ты к этому тоже привыкнешь. Это как у вас, летчиков. Товарищ погиб, а вы, помянув его, начинаете анализировать: почему, что он не так сделал. Ищете, где он допустил ошибку, чтобы самому ее потом не повторить.
— Понимаю.
— Вот и хорошо. А я постараюсь, пока ты к этому не привыкнешь, следить за собой. Так вот, твой конец должен был последовать между октябрем 1941‑го и февралем 1942‑го, в зависимости от расклада вариантов, а их на войне — великое множество.
— Вот как. Значит, все было заранее рассчитано?
— Не до конца. Мы можем точно предсказать будущее отдельной личности только в нормальной обстановке. В экстремальной ситуации — стихийные бедствия или война — вариантов возникает такое множество, что они накладываются друг на друга, и общая картина как бы размывается. Можно увидеть вероятный вариант, но точный — никогда. Ну, к примеру, этот нелепый трагический случай с твоим командиром в первый день войны. Можно ли рассчитать такое? Магистр сказал, что он наблюдал двенадцать вариантов твоей гибели, но такого, какой имел место в реальности, он даже и не предполагал.
— Да, такое предположить было трудно.
— Но тем не менее ты тогда принял решение и осуществил его. Значит, ты был готов к этому. На такое способен далеко не каждый. Я бы, например, не смогла, — голос Лены дрогнул.
— Ну, во‑первых, когда я понял, что спасения нет, то пошел в пике, чтобы ускорить конец и не гореть заживо, а увидел эти емкости, и решение пришло автоматически. Продать свою жизнь подороже. Ну а что касается тебя, то, извини, на войне женщинам не место, не женское это дело — воевать.
— А Ольга? — каким‑то странным голосом спрашивает Лена.
— Что Ольга? Ольга — врач. Она занималась своим делом, лечила людей, лечила до последнего мгновения, пока не погибла, и погибла‑то случайно, нелепо…
— Ну, знаешь, — возмущенно говорит Лена, — “лепых” смертей не бывает, кроме как от старости. По мне так лучше нелепая смерть, чем нелепая жизнь. А что касается меня, то я — тоже врач, и неужели ты думаешь, что я не смогла бы часами стоять у операционного стола, как и она?
— Думаю, смогла бы… На войне часто бывает, что человек делает такое, чему потом сам удивляется: “Да полно! Да неужели я мог такое сделать?” Когда я после боя с десятью немцами оказался наконец в блиндаже у пехотинцев живым и невредимым, и они, и я сам не могли поверить в это. Так и Ольга, если бы в июне ей сказали, что она будет оперировать часами, без перерывов, она бы рассмеялась и сказала, что это невозможно, человек такого не выдержит.
— А она выдержала… Скажи, а ты ее очень любил?
— Леночка, какие смешные вопросы ты задаешь, а еще женщина. Разве можно любить “не очень”?
Елена о чем‑то задумывается, наматывая на палец прядь волос. Весь ее вид выражает сомнения и колебания.
— Вот ты, оказывается, какой.
— Какой?
— Цельный. Любить так любить, воевать так воевать. Во всем до конца и без оглядки на тылы. Ты знаешь, я — женщина опытная, но мне такие еще не встречались. Хоть в делах, хоть в любви нет‑нет да и проскользнет расчетливость. А такие, как ты, встречаются крайне редко. Поэтому Магистр и сказал: “Такие долго не живут!”… Потому‑то меня, наверное, к тебе и потянуло, с первой минуты твоего появления здесь. И чем больше я тебя узнаю, тем больше эта тяга.
— Да ты знаешь меня всего несколько часов!
— Неправда! Я просмотрела эпизоды твоей жизни в обеих фазах… Да и какую роль здесь играет фактор времени?
Она опять замолкает, длинные ее пальцы продолжают наматывать волосы, изумительные, слегка затуманившиеся глаза смотрят куда‑то в темноту окна. Медленно, очень медленно она переводит взгляд на меня. Весь ее вид выражает сильнейшее душевное волнение.
— Вчера твой друг, грузин, очень хорошо сказал: “Дай им бог встретиться на том свете и больше не расставаться…” Я не бог и не могу устроить так, чтобы ты встретился здесь с Ольгой, но… может быть… я смогу ее тебе заменить?
Ее глаза смотрят на меня так, что я понимаю — она не шутит, и теряюсь.
— То есть как?
— Так, в прямом смысле…
Я, разумеется, никак не готов к такому повороту дела, и Лена читает это в моих глазах. Она встает и отходит на несколько шагов, чтобы я смог ее как следует разглядеть.
— Что, неужели я такая страшная, неужели я не бужу в тебе никаких чувств?..
Она стремительно поворачивается так, что ее накидка взлетает вверх, обнажая ее великолепную фигуру, которую, впрочем, видно во всех подробностях и без этой демонстрации. Я теряюсь еще больше и, чтобы скрыть смущение, начинаю пороть всякую чушь:
— Как я понимаю, ты отвечаешь за мою адаптацию… Это что — один из методов?
Лена вспыхивает, покраснев всем телом, и, отвернувшись от меня, стремительно подбегает к двери нуль‑Т.
— Великое Время! Дурак! Ка‑акой дурак…
Ее плечи вздрагивают, рука тянется к клавише. Одним прыжком я догоняю и останавливаю ее, обняв за плечи:
— Лена!
— Что Лена! Что Лена! Неужели ты мог подумать, что я приперлась к тебе среди ночи исполнять свой профессиональный долг? Нашел дуру! А я действительно дура, несколько часов подряд просматривала твою жизнь и ревела как маленькая над каждым эпизодом. А ты… ты…
Она разражается рыданиями, уткнувшись мне в грудь. Что‑то надо делать.
— Лена, прости идиота. Но я просто не привык, чтобы женщины были вот так откровенны со мной. В мое время…
— А ты думаешь, в мое время так было принято? Черта с два! Во все времена вы, мужики, всегда одинаковы. Как же! Вы — ведущее начало! Инициатива всегда должна исходить от вас, и если ее проявляет женщина, значит это ужасная непристойность… А если женщина полюбила, полюбила сразу и насмерть… и не может ждать… когда он посмотрит на нее благосклонно… это… это…
Рыдания мешают ей говорить, ее всю трясет, этого я выдержать уже не в силах. Я сжимаю ее виски, отрываю от своей груди и несколькими поцелуями осушаю ей глаза, а потом припадаю губами к ее губам. Она страстно отвечает на поцелуй, крепко обняв меня за шею и за плечи. Я не знаю, куда деть свои руки, и кладу их ей на талию. Накидка ее задирается, и я словно обжигаюсь, коснувшись обнаженного тела, так она горяча. Руки мои мечутся, потом касаются таких же горячих грудей. Лена со стоном откидывается назад и быстрым движением сбрасывает свою накидку, затем она таким же быстрым движением освобождает меня от рубашки и снова припадает ко мне, обжигая своим горячим телом.
Я понимаю, что надо идти до конца. Руки мои с ее грудей спускаются на поясницу и, слегка задержавшись там, нащупывают ее ягодицы и трусики. Лена изворачивается всем телом, как змея, и под моими руками трусики ползут вниз. Когда Лена, переступив через них, снова припадает ко мне, я обнаруживаю, что она уже освободила меня и от шорт.
Подхватываю Лену на руки и несу к дивану. От босоножек ее освобождать некогда, да я бы и не рискнул в такой момент разбираться в хитросплетении ремешков, опутывающих ее ноги…
…Я не ханжа и далеко не новичок в любовных делах, но я никогда не сталкивался с такими женщинами, как Лена. Она вела себя так, словно мы знаем друг друга сто лет. Все мои желания она угадывала так быстро, что они не успевали возникать. Одновременно она сама довольно тактично, но настойчиво доминировала там, где это было необходимо. Более того, от нее исходили какие‑то живительные токи. Я никогда не подозревал, что во мне может скрываться такая бездна сексуальной энергии. Порой мне даже становилось страшно…
— Ты не боишься исчерпать себя до дна в первую же ночь? Ведь у нас впереди целых пять суток. Если так пойдет дальше, мы пресытимся друг другом уже послезавтра…
— Глупый! Любовь неисчерпаема, если она настоящая. Ты любишь меня?
— Люблю. Теперь люблю. Ты влюбила меня…
— Тогда иди сюда, не прячься… а насчет пяти суток не заблуждайся. Магистр выдернет нас самое позднее через три дня…
…Я не подозревал, что обыкновенная женщина может любить так необыкновенно. Впрочем, Лена была женщиной самой что ни на есть необыкновенной…
…Я просыпаюсь, когда солнце стоит уже довольно высоко и потолочная панель погасла. Лена лежит рядышком, и ее ровное дыхание говорит, что она спит. Голова ее лежит у меня на груди, а рука… Мне становится даже неудобно, словно кто‑то может нас видеть. Я осторожно освобождаюсь и, присев в кресло, разглядываю свою подругу, так неожиданно появившуюся у меня в этом странном, непонятном пока для меня мире.
Я где‑то читал, что женщина наутро после страстной ночи выглядит крайне непривлекательно. Интересно, что за идиот это придумал, не помню, ну и черт с ним. Лена еще вчера, в платье, показалась мне верхом совершенства, а сейчас, когда на ней нет ничего, кроме босоножек, я просто не могу отвести от нее глаз, так она красива.
Лена улыбается, не открывая глаз, протягивает ко мне руки и привлекает к себе…
Минут через тридцать мы просыпаемся окончательно.
— Ты знаешь, удивительный сон я видел этой ночью.
— Расскажи.
— Снилось мне, что меня сбили в воздушном бою, я взорвался, попал на тот свет, а там меня встретил ангел, которого я сначала принял за демона… а может быть, и наоборот, это был демон, которого я принял за ангела.
— Первая часть, несомненно, дурной сон, а вторая — нет, это не сон, милый, и ты не ошибся.
— Не ошибся в смысле ангела или демона?
— А сам как думаешь?
— Ты — демон в ангельском обличье и одновременно ангел с повадками демона…
— Поцелуй меня… Молодец! Ты очень догадлив.
— Как и ты. С кем поведешься…
— Слушай. Давай быстренько позавтракаем и пойдем осматривать твои владения, ты ведь еще ничего здесь не видел, да и мне интересно. Здесь должно быть озеро. Нет ничего лучше, чем искупаться после сна, это превосходно заряжает на весь день. Я тебе как медик говорю…
Болтая таким образом, она вызывает по линии доставки завтрак, заметив при этом:
— Надо бы сотворить тебе кофейник и пакетик хорошего кофе, что за удовольствие пить его остывшим, тем более что я не знаю, как его там готовят. Может быть, он растворимый, для простоты приготовления. Вообще, линия доставки — это примитив, годится, только когда надо что‑нибудь на скорую руку. Тебе надо поскорее освоить синтезатор…
Лена щебечет без умолку, а я слушаю ее голос как музыку, не вникая в смысл. Никогда бы не подумал, что есть такие женщины, которые могут так влюбить в себя практически с первого взгляда. От нее исходила какая‑то мягкая и добрая энергия. Она была “уютной” в прямом смысле этого слова. Видно было, что Лена не только умеет хозяйничать, но и делает это с удовольствием.
Не успеваю я допить кофе, который оказался совеем неплохим, как Лена, набросив свою накидку, хватает меня за руку:
— Пошли на озеро!
Я тянусь за своими шортами…
— Стоп! Тебе же абсолютно нечего надеть, кроме этого стандартного набора.
Лена критически осматривает меня и быстро, подходит к компьютеру. Через две‑три минуты из камеры синтезатора она извлекает роскошный синий халат из атласной ткани с серебряными ящерицами на плечах. Только тут я замечаю, что накидка у Лены испещрена не долларами, а такими же ящерицами.
— Слушай, а что это за ящерицы?
— Это мой фамильный знак!
— Понятно, твой. А при чем здесь я?
— Какой ты недогадливый! Зря я тебя похвалила. В старину рыцари считали за величайшую честь носить цвета и эмблемы своих дам. Ты мой рыцарь или нет?
— Твой.
— Ну, тогда носи и не скули! Скажи спасибо, что ящерица, а не жаба или гадюка.
— Огромное спасибо.
— Вот так‑то, рыцарь. Помни!
Озеро оказывается метрах в пятидесяти за домом.
— Какая прелесть! — восклицает Лена. — Давно я мечтала отдохнуть в таком месте! Слушай, а ты рыбу ловить умеешь?
— Конечно, если она здесь водится.
— Эх ты, дитя XX века! Это у вас все водоемы отравлены либо промышленными отходами, либо навозной жижей. А здесь фаза Стоуна, свободная от homo sapiens и его деятельности с начала времен. Ну а у нас, в Монастыре, экология на первом месте.
Лена легко прыгает с валуна на валун, которые, образуя гряду, уходят от берега метров на сорок. Я еле поспеваю за ней. Добравшись до последнего валуна, Лена снимает босоножки, сбрасывает накидку и, с криком: “За мной!” — ныряет в воду. Я не заставляю себя долго ждать.
Плавает Лена, как наяда. Я гоняюсь за ней минут двадцать, пока на глубине не умудряюсь поймать ее за ноги. Вода в озере прозрачная и отливает синевой. В этих струях тело Лены кажется еще прекраснее… Из воды я выношу ее на руках совсем в другом месте и сажусь с ней на траву.
…Примерно через час я нахожу ее накидку и свой халат, и мы, побродив вокруг озера, возвращаемся в дом.
Часа три‑четыре проходят в беседе, в ходе которой Лена пытается объяснить мне принцип работы синтезатора. Сам принцип я ни черта не понял. Но усвоил одно: это удивительная машина, которая, улавливая биотоки оператора, может удовлетворять любые желания. Все дело в опыте работы с ним и в умении ярко и точно представить себе образ и характеристики того, что ты хочешь получить.
Вечереет. Лена требует, чтобы я растопил камин. Пока я ищу дрова — они оказались в пристройке к дому, — она творит на синтезаторе роскошный ужин и какую‑то шкуру, не то тигра, не то леопарда, но размером с мамонта. Она расстилает эту чудовищную, но непередаваемо мягкую и теплую шкуру перед камином и туда же помещает поднос с ужином. Когда я кончаю возиться с камином и он разгорается, я обнаруживаю, что Лена уютно расположилась на шкуре, соблазняя меня своим матовым телом, просвечивающим во всех подробностях через прозрачную накидку, которая поблескивает в отсветах пламени камина.
И начинается вторая ночь любви, не менее страстная и разнообразная, чем первая…
Страсть и фантазии этой женщины не знают никаких границ, вернее, она постепенно сама смывает все границы и все условности, раскрепостившись до предела и полностью отдавшись переполняющим ее счастью и любви. Я только диву даюсь, обнаруживая в себе и в ней такие способности, о которых и не подозревал…

Глава 6

Удобную религию придумали индусы,
Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.
В.Высоцкий

Весь следующий день мы бродим по окрестным лесам и полянам, сидим на берегу озера и ручьев, впадающих в него, и в перерывах между приступами любви Лена посвящает меня в детали и подробности работы, которая мне предстоит.
Речь на этот раз идет о “переселении душ”. Как Лена объясняет, человеческое сознание представляет собой совокупность электромагнитных, биологических и еще каких‑то полей: пси‑поля, лямбда‑поля и т.п. Все эти поля характеризуются набором векторов, которые постоянно колеблются, годографы колебаний описываются в громадных многомерных массивах, которые для простоты называются матрицами. Вот эта матрица и представляет собой личность человека. Память человека, его навыки, характерные особенности — все это очень точно описывается в многомерном массиве. Так что во времени, точнее, между фазами, путешествуют не вещественные тела, а эти массивы‑матрицы.
— Понимаешь, — поясняет Лена, — мы выбираем человека, в которого будем внедрять хроноагента, считываем его матрицу, записываем ее в памяти компьютера, а ему в мозг внедряем две матрицы: первая — это его собственная, только полностью инвертированная, этим самым подавляется его собственная личность, вторая — это матрица хроноагента, тем самым личность хроноагента внедряется в мозг носителя и он готов действовать в образе человека, живущего в данной фазе. Эта операция производится, как правило, ночью, во сне, потому что во время внедрения минус‑матрицы происходит потеря сознания. Бывают и исключения, во время срочного возврата хроноагента. Тогда мы делаем это просто в состоянии покоя.
— А зачем считывать его матрицу? Как я понял, после завершения операции с сознания носителя снимается и матрица хроноагента, и минус‑матрица, и он снова становится сам собой.
— Только с провалом в памяти. Хорошо, если на несколько часов, а если дней или месяцев? Это уже непоправимая психическая травма. А так все это время между матрицей хроноагента, работающего в фазе, и матрицей “хозяина” поддерживается постоянная связь. Когда эту матрицу переписывают в его мозг, она накладывается на прежнюю, и человек воспринимает все так, словно он проделал это сам. Правда при этом он не всегда может объяснить почему.
— И эта операция проходит для человека без последствий?
— Как правило, да. В худших случаях наблюдается легкий невроз. Но мы всегда держим объект под контролем достаточно долгое время и всегда можем вмешаться и во сне, внушением, исправить противоречия в его сознании.
— Значит, эта самая матрица и представляет собой сущность человека, его личность?
— Не совсем так. Даже при полном обнулении матрицы в мозгу у человека остаются выработанные им условные рефлексы, моторная память и т.п. Но мы и не стремимся подавить их. Представь, что хроноагент вырос и воспитывался в фазе, где сигналы светофора имеют другое значение. Как бы его ни тренировали перед забросом, все равно только условный рефлекс носителя остановит его от перехода улицы на красный свет.
— Ну а при возвращении хроноагента в Монастырь не происходит таких противоречий при совмещении матриц?
— Нет. В этом случае совмещение происходит в компьютере, и мы сразу снимаем ненужные последствия. Тем более что и в этом случае поддерживается непрерывная связь между матрицами.
— То есть ты хочешь сказать, что пока хроноагент находится на задании, его матрица хранится в компьютере? Зачем?
— А затем, чтобы подстраховаться от различных ошибок, неизбежно, с разной степенью вероятности, возникающих при операциях внедрения, а также от разных непредвиденных случаев, которые могут вызвать непрогнозированную смерть хроноагента в тот момент, когда он не находится под наблюдением.
— Ну и что за беда? Ведь в фазу внедряется только дубликат моей матрицы, а сам‑то я нахожусь здесь…
— Только в виде матрицы в компьютере. Понимаешь, если оставить твое сознание в этом теле, то при возвращений с задания происходит накладка матриц, а это, я уже говорила, приводит к противоречиям в сознании. Порой на их устранение уходит много времени, а хроноагент, во‑первых, должен сразу отчитаться о задании и, во‑вторых, быть готовым к следующему. Не так уж и много у нас хроноагентов, чтобы давать каждому после задания достаточно времени на адаптацию.
— Ты хочешь сказать, что, когда я ухожу на задание, это тело лишено сознания, его мозг чистый?
— Совершенно верно. Это тело дано тебе как бы напрокат. Более того, по возвращении твоя матрица может быть записана в совсем другое тело, взятое из “запасника”… Такое, увы, случается. — Лена тяжело вздыхает.
— Веселое дело!
— А что ты, собственно, расстраиваешься? Что в этом ужасного? Наоборот, в этом есть свои преимущества. Во‑первых — разнообразие, во‑вторых… ну, к примеру, сколько, по‑твоему, лет Магистру?
— Тридцать пять—сорок.
— Семьдесят два! Хроноагенты в Монастыре никогда не выглядят старше сорока‑пятидесяти. Их матрицы не вселяют в старческие тела, так как они должны постоянно тренироваться и поддерживать хорошую физическую форму. Поэтому хроноагенты практически бессмертны… Самому старому хроноагенту — Магу Бета‑двадцать восемь — сейчас двести четыре реальных года, а биологически — сорок два…
— Так, значит, после каждого задания я могу оказаться в другом теле?
— Не обязательно, но возможно. И что тебя волнует?
— Да ничего, кроме одного. Нужен ли я буду тебе в новом обличье?
— Глупый! Я что, полюбила тебя за внешние данные? Да таких “суперменов” в Монастыре сачком не переловишь! А ты меня — за фигуру и прочие прелести, которые я тебе так откровенно демонстрировала? Вот так‑то, милый, молчи, раз нечего сказать. Здесь только хроноагенты, и то по необходимости, живут всегда в молодых телах. А аналитики, научно‑технические работники, они к своим телам, в которых живут десятилетиями, привыкают настолько, что не хотят их менять и не замечают возрастных изменений.
— Но они могут “переписаться” в другое? Или “бессмертие” — привилегия хроноагентов?
— Пожалуйста. В любое время. Особенно тогда, когда их тело‑носитель начинают одолевать старческие болезни, которые мешают работе. А к бессмертию как таковому никто не стремится. Это же очень утомительно. Маг Бета‑двадцать восемь не раз говорил мне, что только непочатый край незавершенных операций удерживает его от ухода на вечный покой. Так он устал. Не физически, а морально. Представь себе, какой объем информации, эмоций, стрессов прошел через него за время работы во многих фазах. А ведь ничто не остается без последствий. Я увлеклась, но вижу, что тебя еще что‑то беспокоит?
— Да. А где первоначальные хозяева этих тел, в которых мы находимся?
— Нигде. Их просто никогда не было. Эти тела — искусственные… Ну‑ну! Не кривись! Ты не понял. Искусственные — это не значит синтетические. Хотя здесь могут и это. Берется яйцеклетка, сперматозоид, яйцеклетка оплодотворяется и помещается в инкубатор. Генные инженеры производят необходимые воздействия, в результате плод развивается в ребенка, а ребенок вырастает во взрослого человека. Причем рост его и развитие искусственно ускоряются и занимают всего четыре‑пять лет. Мозг тела‑носителя до внедрения матрицы хозяина остается чистым, в нем — только самые необходимые рефлексы, которые внедряются при развитии…
— Значит, я сейчас нахожусь в теле идиота…
— Ох, Времечко! Ты невыносим. Ну почему ты не можешь смотреть на эти тела как на одежду, как на временную оболочку для твоей сущности?
— Я постараюсь привыкнуть.
— Да уж, постарайся, милый. Кстати, ты не стал испытывать ко мне отвращения, узнав, что мое тело искусственное?
— Кажется, нет.
— Проверим. Поцелуй меня здесь… и здесь… и здесь… вот так… хорошо, милый… Кстати, если эти ночи не пройдут для меня бесследно, я сдам свою яйцеклетку в инкубатор, у нас должно получиться прекрасное чадо!
— А почему бы его не родить естественным путем?
— Милый мой! Ребенку, чтобы он вырос полноценным человеком, нужны отец и мать. А много внимания сможет уделить своему ребенку хроноагент, который постоянно и в мыслях, и реально живет в других фазах?
— Но я еще не решил, стану ли я хроноагентом или нет. Я знаю, что у меня нет обратного пути, но…
— Никаких “но”! — Мягкие жемчужно‑голубые глаза вспыхивают молниями, Лена вскакивает на ноги и продолжает с видом разгневанной богини: — Выбирай: или быть хроноагентом и быть со мной, или… Короче, или я, или спокойная жизнь!
Я даже пугаюсь, слишком уж резкий и неожиданный этот переход от состояния мурлыкающей кошки к облику разъяренной тигрицы. Ну, уж с ней‑то спокойной жизни точно не будет.
— Леночка, не выдвигай ультиматумов! У нас в запасе еще целых два дня и три ночи…
Я подозревал, что Лена — импульсивная натура, но не догадывался, насколько резко у нее это выражено. Переход от делового разговора к гневу был неожиданным. Еще более неожиданным для меня и резким стал переход от гнева к нежности.
— Хорошо бы так, милый. Но, насколько я знаю Магистра, он уже сейчас жалеет, что дал нам пять суток… Да ну его, будем жить, как будто у нас не двое суток впереди, а целых два года… Иди ко мне и целуй меня… Так… прекрасно…
К сожалению, Лена как в воду глядела.

Глава 7

Враг не ведал, дурачина,
Тот, кому все поручил он,
Был чекист, майор разведки
И прекрасный семьянин.
В. Высоцкий

Рано утром Лена “творит” спиннинг и тащит меня ловить рыбу. Она оказалась права: рыба в озере не только водится, но и водится в изобилии. Уже через десять минут я одну за другой вытаскиваю двух щучек.
Лена приходит в восторг и начинает перечислять, какие блюда можно из этих щук приготовить. Я еще раньше понял, что моя подруга неравнодушна к хорошей кухне, а теперь до меня доходит, что она — просто гурман. Тут меня черт тянет за язык сказать ей, что я не только знаю одно блюдо, неизвестное ей, но и могу его приготовить, а именно: рыбу, запеченную в углях. Глаза Лены загораются неестественным блеском, и она тут же отправляет меня осуществлять этот замысел, напутствуя:
— Даю тебе на это один час, а я пока сплаваю вон туда, за лилиями. Смотри, если испортишь рыбу, я тебя съем вместо нее!
Пока я ищу бумагу, пока заказываю по линии доставки соль и специи, пока закладываю рыбу в угли камина и жду, проходит почти час. Вскоре бумага высыхает, начинает обугливаться, и по комнате распространяется ни с чем не сравнимый аромат. Я уже предвкушаю, как меня похвалят, и сочиняю небрежные ответы на комплименты в адрес моих кулинарных талантов, но внезапно все это прерывается сигналом вызова.
Включаю блок связи, и на экране возникает Магистр.
— Привет, Андрэ! Как чувствуешь себя? Отдохнул?
— Твоими молитвами, — бурчу я, припоминая то, что вчера вечером говорила Лена.
— Очень хорошо, — продолжает Магистр, не замечая моего недружелюбия, — рад за тебя. А где Элен?
— Представления не имею, — вру я с самым невинным видом.
— Странно, ее ответчик сообщил мне, что она — у тебя…
— Ну да, она заходила ко мне вчера, мы поговорили, и она ушла, а куда — не сказала, наверное…
— Наверное, она уходила за цветами, — подхватывает Магистр. — Где ты взяла такие великолепные лилии?
Я оборачиваюсь и краснею. Сзади стоит Лена с охапкой лилий в руках и с венком на голове, все в той же своей откровенно прозрачной накидке.
— Привет, Магистр, — улыбается моя подруга, нисколько не смутившись. — Что тебе надо?
— Вас обоих, и срочно.
— “Схлопку” на тебя. Магистр! Дай хоть позавтракать. Андрей приготовил запеченных щук — пальчики оближешь! Чуешь, какой аромат идет?
— Разумеется, нет, наша техника до этого еще не дошла, но по твоим глазам я вижу, что это что‑то необыкновенное. Не будьте эгоистами, берите вашу рыбу — и ко мне. Я с утра тоже ничего не ел. Кстати, время обедать, а они еще только завтракать собираются… Хватит болтать, даю пять минут.
— Двадцать, мне надо заскочить домой и одеться.
— Только из уважения к тебе — десять. К твоим услугам линия доставки. Кстати, не забудь выкуп.
Изображение гаснет.
— Интересно, что я опять у него оставила? — задумчиво говорит Лена. — А впрочем, ерунда! Одевайся, Андрей… Линия доставки… пошел ты со своей линией… буду я одеваться в стандартные мешки… Хотя… сочинять времени нет… Где каталог синтезатора? Так… не то… опять не то… вот это подойдет… так… на ноги… подойдет… Ох! Чуть не забыла…
Бормоча таким образом, Лена лихорадочно листает каталог синтезатора и набирает коды на пульте. Затем она отбрасывает каталог, кладет левую ладонь на сенсорную пластину‑датчик и закрывает глаза, сосредоточиваясь. Синтезатор мигает, и Лена начинает извлекать из его недр предметы туалета, приговаривая:
— Бета я, в конце концов, или мешок с опилками… Да нет — мешок, платье узковато сотворила… Андрей, помоги влезть и застегни.
Я помогаю Лене втиснуться в необычное белое с серебряной отделкой платье, с широкой юбкой чуть ниже колен, открытой до пояса спиной и полностью открытыми плечами.
“Интересно, как оно будет держаться на груди?” — думаю я, застегивая “молнию”. Платье держится каким‑то непостижимым образом…
— Ты откуда такое взяла?
— Из каталога, разумеется, сочинять было некогда, не забудь рыбу, причешись, — на одном дыхании выдает моя подруга, обувая при этом белые открытые туфельки на высокой шпильке.
— Вперед! — восклицает она, направляясь к двери нуль‑Т, натягивая на ходу белую лайковую, длинную, почти до локтей, перчатку, на которой она даже в спешке не забыла изобразить своих голубых ящериц. Уже войдя в кабину и натягивая вторую перчатку, Лена ругается:
— Вот дура! Перчатки сотворила, а трусы забыла!
— Ничего, ты только подол не задирай и ногу на ногу высоко не закидывай…
Я с трудом увертываюсь от разящей маленькой ручки в белой перчатке.
— Ничего реакция, — замечает Лена, — хорошо хоть в этом я Магистру не солгала, ты вполне боеспособен, — продолжает она, набирая код.
— Слушай, а почему ты всегда ходишь в перчатках да еще таких длинных?
— Здесь так принято, не знаю, из какой фазы пришел этот признак хорошего тона. Женщина на людях должна быть в перчатках, и чем выше ее положение, тем они должны быть длиннее… Хватит болтать, пошли.
Магистр сидит за компьютером и меланхолически вертит в руках одну из перчаток, в которых Лена была накануне.
— Выкладывайте вашу рыбу, умираю с голоду.
Когда от щук остались одни косточки, а я выслушал полагающиеся мне комплименты и должным образом на них ответил, Магистр перешел к делу:
— Простите, друзья мои, что я вынужден прервать ваш отдых. Двое суток — за мной, слово Магистра. Дело срочное. В фазе, подобной той, откуда Андрэ недавно к нам прибыл, в ближайшем будущем обнаружена серьезнейшая аномалия, настолько противоречащая естественному ходу истории, что мы объявили общую тревогу. Проследив источники аномалии, мы обнаружили, что события, породившие ее, развиваются именно сейчас. Необходимо срочное внедрение в ближайшие сутки. К такому срочному внедрению у нас не готов ни один хроноагент. Тогда я подумал о тебе, Андрэ. Ты как, принял решение?
Я не знаю, что ответить. Слишком уж это неожиданно. Я им что — мешок с опилками, как Лена говорит?
— Все нормально, Магистр, — слышу я голос Лены, — Андрей принял решение.
Я смотрю на нее. Моя подруга сидит в кресле и, наматывая, как и накануне, на пальчик прядь волос, внимательно на меня смотрит.
— Да, я готов.
— Прекрасно. Приступим к деталям. Объект внедрения — сержант полиции округа Колумбия, США, Джон Блэквуд.
На экране возникает портрет мужчины тридцати пяти лет в полицейской форме.
— Холост, сирота. До поступления в полицию состоял в компартии США. Сутки назад к Блэквуду обратились бывшие товарищи по партии. Они изложили ему план государственного переворота и хотели, чтобы он помог им в его осуществлении. Дело в том, что 2 ноября состоится прием в Белом доме по случаю победы Красной Армии под Смоленском. Блэквуд назначен старшим наряда, обеспечивающего порядок. Вот в чем состоит план переворота.
На дисплее возникает изображение какой‑то конторы. Блэквуд сидит в окружении восьми человек.
— Понимаешь, Джон, — слышится голос. — Сегодня, когда Красная Армия разбила Гитлера под Смоленском, полный успех нам обеспечен. Мы арестуем президента и обратимся к народу с призывом о поддержке. На местах все готово, надо только захватить власть в центре, хотя бы на несколько часов. Твоя задача — просто не мешать и не дать полицейским открыть огонь, чтобы не было случайных жертв. Сами мы стрелять не собираемся. Что же ты молчишь, Джон? Ведь ты — один из нас. Мы знаем, что в полицию ты попал не по доброй воле и не от хорошей жизни. Ты тогда сказал, что остаешься с нами и мы можем всегда на тебя рассчитывать. За эти пять лет мы хоть раз обратились к тебе за помощью? Нет! А теперь этот час настал, Джон.
— Не нравится мне это, товарищи, — говорит Джон, — президент Рузвельт не тот человек, которого надо арестовывать. Да и время неподходящее. Война.
— Вот именно, война! И на войну пытаются списать все безобразия, которые творятся при попустительстве твоего Рузвельта!
— Да, идет война, а что делаем мы, американцы? Отсиживаемся за океаном! А взяв власть в свои руки, мы вместе с Советами всей мощью обрушимся на Гитлера и Муссолини и покончим с войной за один год.
— Дайте мне подумать, — говорит наконец Блэквуд. — Когда я должен дать ответ?
— Не позднее чем через три дня.
— Значит, 1 ноября, в 9 утра. Где?
— Здесь. Мы будем ждать тебя в это время здесь.
Изображение на экране застывает, и Магистр начинает излагать задание:
— Сейчас там час ночи, 31 октября. Ты пройдешь сеанс подготовки. В 9 утра Блэквуд придет в дежурное помещение с ночного патрулирования и задремлет. В этот момент производится твое внедрение. В 14 часов ты идешь к начальнику отдела политических преступлений ФБР — капитану Патрику 0'Доногану и подаешь ему рапорт о готовящейся акции с указанием фамилий, места и времени встречи. После этого идешь домой и ложишься отдыхать. В этот момент мы возвращаем тебя обратно. Задание очень простое. Ты все понял?.. Что ты так смотришь на меня, Андрэ?
— Простите, Магистр. За кого вы меня принимаете?
— За хроноагента, а что?
— Да ничего. Вы меня с кем‑то путаете. С профессиональным провокатором, например.
— Ах, вот ты о чем…
— Да, именно об этом. Магистр, вам хорошо известно, что и в своей фазе, и в последней, откуда я вернулся, я был коммунистом. Сейчас меня нет ни там, ни там, но коммунистом я остался. И вы хотите…
— Ну и что? К твоему сведению, я тоже коммунист. Ну и что? По‑твоему, быть коммунистом — значит из партийной солидарности поддерживать все ошибочные и убийственные решения партийных организаций? А по‑моему, долг коммуниста — предотвратить опасные, гибельные последствия.
— Да откуда вы взяли, что последствия будут гибельные?
— Андрэ, ты забываешь, где ты находишься.
— В самом деле, Андрей, это несерьезно, — говорит Лена. — Ведь мы можем видеть будущее любой фазы. Давай, Магистр, посмотрим, иначе ты Андрея не уговоришь. Да и мне такое задание не по душе, а ведь готовить его буду я.
— Да, давай посмотрим. Смотри внимательно, Андрэ.
Экран мелькает, потом изображение восстанавливается. По фотографиям я узнаю Белый дом. На площадке возле него находится большая группа людей. В центре группы в инвалидной коляске — президент Рузвельт, неподалеку я вижу Трумэна. Больше я никого узнать не могу.
—Вот, смотри, товарищи Блэквуда!
Я узнаю всех восьмерых. Они стоят за спиной какого‑то деятеля, который разговаривает с президентом. Вдруг они выступают вперед, выхватывают пистолеты и обступают Рузвельта. В этот момент гремят выстрелы. Огонь открывает охрана президента. Заговорщики начинают отстреливаться, разбегаясь. Но далеко они убежать не успевают, падают один за другим. Никто не пытается их арестовать, похоже, что их просто расстреливают.
Экран фиксируется на Рузвельте. Изо рта президента стекает струйка крови, правую руку он прижимает к левой стороне груди, сквозь пальцы сочится кровь.
— Все, Рузвельт убит, — говорит Магистр. — А теперь смотри на Трумэна.
Крупным планом возникает лицо вице‑президента. Сначала оно выражает растерянность, потом растерянность меняется торжеством, и наконец лицо искажается в злорадной усмешке. Но это только один миг, затем лицо его принимает озабоченное и скорбное выражение.
— Ну как, достаточно? Ты понял?
— Не до конца.
— Ну а конец — такой. Трумэн в тот же день вводит чрезвычайное положение и обвиняет во всем коммунистов, которых на это, естественно, подтолкнула Москва. К концу первого месяца концлагеря, построенные на скорую руку, заполняются сначала коммунистами, потом всеми сочувствующими. Затем Трумэн разрывает договор с Советским Союзом, а после протеста Черчилля и с Англией и заключает пакт о взаимопомощи с Германией. Это для того, чтобы вместе с Гитлером раздавить подлых врагов демократии, убийц американских президентов… врагов мировой цивилизации — советских большевиков. Это я цитирую его речь. Еще через два месяца…
Щелчок. На экране возникает Архангельский порт. У причала — грузовые суда под американским флагом. На пирс высаживается американская пехота, идет разгрузка танков.
— Еще через два месяца…
Щелчок. Москва: над Кремлем два флага — звездно‑полосатый и со свастикой. На улицах немецкие патрули…
— В это же время. Свердловск…
Щелчок. В небе темно от “Боингов” и “Юнкерсов”. Бомбы сыплются на город. И ни одного истребителя!
— Восточную Сибирь показать? Там бои идут на подступах к Байкалу.
— Не надо. Когда американцы так воевать научились?
— Учителя хорошие. Немцы. Теперь ты понял?
— Понял. Но все это как‑то нечистоплотно. Неужели ничего нельзя сделать без этого… по‑другому?
Магистр безнадежно машет рукой.
— А как? Андрэ, просчитаны все варианты, этот — самый безболезненный. Их просто задержат, но, так как никаких доказательств, кроме показаний Блэквуда, не будет, их дня через три отпустят.
— А если Блэквуд просто откажется помочь им? Понимаешь, Магистр, я не представляю, как он будет жить дальше с пятном предателя?
— Ну, во‑первых, товарищи‑заговорщики не такие дураки, и у них есть запасные варианты. Давай вернемся к сцене у Белого дома… Смотри, Блэквуда нигде не видно. Так что сработал именно их запасной вариант. А знаешь, почему я это знаю? В три часа ночи 1 ноября Джон Блэквуд застрелится у себя в квартире. Он не выдержит противоречия между присягой и своими убеждениями. Так что можешь быть спокоен: с клеймом предателя ему не жить. Более того, при обратном переносе мы на шесть часов заблокируем его память о том факте, что он подал рапорт в ФБР. Пусть он умрет с чистой совестью.
Я молчу. Магистр ждет ответа. Пауза затягивается.
— Ну, в чем ты еще сомневаешься? Ах да, я не сказал тебе еще об одной детали. Ты обратил внимание на реакцию Трумэна и на то, как вела себя охрана президента?
— Да, они били только на поражение, это был расстрел…
— Более того. Детальный анализ этой сцены нашими аналитиками показал, что Рузвельт убит именно охранником. То есть кто‑то заранее готовил переворот, и заговор коммунистов оказался им на руку. Кто эти кто‑то, ты, я думаю, понимаешь?
— Понимаю, но не понимаю, откуда они узнали…
— Давай вернемся к сцене вербовки Блэквуда… Вот, обрати внимание на этого человека. Это Луиджи Гальдони. А теперь смотри, с кем он встретится 31 октября в одиннадцать тридцать возле вокзала “Юнион”.
На экране возникает грязный, захламленный переулок, заставленный мусорными баками. Возле одного из них стоит Луиджи. Появляются еще двое.
— Один из них — Антонио Сфорца: фюрер местной фашистской организации, бывший офицер охраны президента, второго мы пока вычислить не можем.
На экране идет разговор.
Антонио: “Принес?”
Луиджи: “Да, все здесь”.
Передает неизвестному пакетик.
Неизвестный: “Вот, как договаривались, половина, — передает Луиджи пачку долларов, — остальное — завтра, здесь же, в девять вечера”.
Антонио: “И тогда же получишь задаток за второе число. Сколько их будет, говоришь?”
Луиджи: “Восемь вместе со мной. Синьор Антонио, я должен остаться вне подозрений”.
Антонио: “Это твоя забота. Как только начнут стрелять, падай и прострели себе ногу. Не забудь, стрелять надо из того “вальтера”, который я тебе дал. Охрана вооружена ими. Ну, до завтра”. — “До завтра”.
Расходятся.
— Так этот Луиджи — провокатор!
— Да, он работает на американских фашистов, которые также готовят переворот. Правда, в отличие от коммунистического, их переворот удастся. Так в чем наша задача?
— Помешать этому.
— Любой ценой?
— Да. Любой ценой.
— Уф! — Магистр устало опускается в кресло. — Андрэ, с тобой очень трудно работать. Тебя приходится так долго и обстоятельно убеждать, что на все другое сил уже не остается. Но это к лучшему. Когда ты идешь на дело убежденным, ты превосходишь все ожидания. В этом я убедился еще по прошлому заданию.
— Переброска через семь часов. — Усталость Магистра резко уступает место деловитости, говорит он энергично, глаза вновь блестят, он уже весь в работе. — Элен, за это время проведешь экспресс‑сеанс мнемонической подготовки. Кроме легенды, добавь законы США и округа Колумбия. Одновременно — лингвистическая подготовка: вашингтонский диалект и полицейский жаргон Восточного побережья сороковых годов. На все это — пять часов. Вперед! Стоп! Андрэ, тебе это будет интересно, а времени много не займет. В ближайшей фазе — аналогичная ситуация, но туда мы не вмешиваемся. Там компартия США решила согласовать свои действия с руководством Коминтерна. Димитров не рекомендовал им проводить эту акцию, и они от нее отказались. Там все пойдет нормально.
— Это хорошо, а то у вас агентов не хватит для каждой фазы.
— Это плохо, Андрэ, что у нас катастрофически не хватает хроноагентов. А еще хуже то, что некоторых из них приходится уламывать на дело, словно невинную девочку на дефлорацию. Все! Убирайтесь!
И мы убираемся.

Глава 8

Колдуй, баба, колдуй, дед,
Трое сбоку — ваших нет,
Туз бубновый, гроб сосновый,
Про Стрельца мне дай ответ!
Л.Филатов

Из нуль‑Т мы выходим в незнакомое мне помещение. Стены завешены гобеленами, выдержанными в синих тонах. На них развешены оружие и доспехи различных эпох. У окна — большой аквариум. У одной стены — компьютер, у другой — уютный уголок с камином, тремя креслами, подсвечниками на столике. На стене — голографическое изображение молодой красивой девушки.
— В нашем распоряжении пять часов, — говорит Лена, — это и много, и мало. Работать буду в основном я. Твоя задача делать все, что я скажу, и не мешать мне. Пока садись и сиди тихо, как послушный мальчик.
Лена усаживается за компьютер. Ее длинные пальцы бегают по клавиатуре, а я устраиваюсь в кресле и разглядываю голограмму. Что‑то в изображении этой девушки мне кого‑то напоминает, но кого и чем? Бывает такое, называется “ложной памятью”. Но здесь — не то. Что‑то в этой девчонке мне определенно знакомо. Но что, я не могу уловить.
Я начинаю рассматривать голограмму подробнее, по деталям. Первое, что бросается в глаза, это четко очерченное, аристократическое лицо, широкое в висках и узкое в подбородке. Тонкий правильный нос, слегка припухлые красивые губы. Большие, чуть грустные, карие глаза. Шея длинная, но не тонкая, скорее изящная. Вокруг шеи — белая лента, венчающаяся впереди кулоном с голубым камнем. Густые волосы ниспадают по плечам роскошным темно‑русым водопадом, кончающимся ниже талии. Высокий чистый лоб, обрамленный выбивающейся из‑под берета челкой. Длинные, идеально красивые, совсем как у Лены, ножки в остроносых высоких сапожках на каблучках‑шпильках. Нет, это все ни о чем не говорит.
Стоп! Цветовая гамма! В одежде доминируют голубой и белые цвета: белые сапожки, голубая кожаная юбочка, белая блузка с широкими рукавами, голубой жилет с серебряной вышивкой, полупрозрачная пелерина, разделенная на белые и голубые четверти, голубой бархатный берет. Это же цвета Лены! Мне становится ясно, что эта девушка имеет к моей подруге какое‑то отношение. Но какое?
Левая рука лежит на сумке из белой кожи, которая свисает с плеча на длинном тонком ремешке.
Девушка легко шагает, слегка повернувшись влево.
Я уже понимаю, что нахожусь у Лены дома. Спросить у нее? Бросаю взгляд на свою подругу и мгновенно забываю о голограмме и о девушке на ней.
Лена Работает. Именно Работает — с большой буквы. На всех дисплеях бегают ряды строчек, какие‑то картинки, кривые… А она, подавшись вперед, как бы влезая в компьютер, следя за всеми дисплеями сразу, работает на клавиатуре, как пианистка, вслепую. Изредка она отрывает руки от пульта и обхватывает ими виски, задумываясь на несколько секунд. Затем пальцы сами опускаются на нужные клавиши, и продолжается прежняя работа в бешеном темпе. Да, чтобы так работать, надо долго учиться и много тренироваться. Впрочем, работа летчика со стороны тоже кажется невообразимо сложной. Но я же ее освоил.
Из этих размышлений меня выводят слова Лены:
— Чем пялиться на меня, свари‑ка лучше кофе покрепче. Все, что надо, найдешь на камине. Я полагаю, что человек, который умеет так запечь щуку, сумеет и кофе при заварке не испортить.
— Спасибо за доверие.
Когда я подхожу к камину, ноги мои тонут в такой же шкуре, какую Лена расстелила у меня на полу. Интересно, что это за зверь такой? Надо будет спросить. Повозившись с незнакомой конструкцией нагревательного прибора, минут через пятнадцать я наливаю две чашки крепкого напитка. Лена подносит чашку к губам, не отрываясь от дисплеев:
— Сносно, можно было и покрепче. Через десять минут я закончу. Подожди.
Ровно через десять минут Лена откидывается в кресле и сладко потягивается.
— Все! Программа готова. Ну, милый, держись, сейчас я буду начинять тебя всякими полезными и бесполезными сведениями.
— Это не больно, надеюсь?
— Нет, но приятного мало. Самое главное, что от тебя потребуется, это не заснуть. Заснешь — разбужу, и начнем сначала. Надевай, — она протягивает мне розовый эластичный шлем, похожий на купальную шапочку. Шлем изнутри металлизирован сложными узорами и ячейками, а на лбу имеет дисковидное утолщение из желтого металла, с тонкой сеткой в центре.
Я безропотно натягиваю его на голову. Лена что‑то переключает на пульте.
— Что чувствуешь?
— В висках щекочет.
— Контакт хороший, — щекотание прекращается, — а теперь выпей это. — Лена протягивает мне полстакана желтой жидкости с запахом земляники, но горькой на вкус.
Минуты через три она говорит:
— Посмотри мне в глаза… Так, хорошо. Теперь сядь поудобнее и расслабься. Старайся думать о постороннем, не сосредоточиваясь на ощущениях. И, самое главное, не спи! Готов?
— Готов.
Все вокруг исчезает, перед глазами вспыхивает палевый свет, который постепенно переходит в розовый, потом — в голубой, потом салатный, бежевый, розовый, голубой, палевый и т.д., то набегая, то отступая, как волны на морском берегу, плавно сменяя друг друга. Одновременно звучит какая‑то странная мелодия, меняющая ритм в соответствии с изменением цвета, но без всякой системы. И какое‑то лепетание, бормотание или нашептывание: “Ува‑ла‑ла‑увы‑ли‑ло‑ли‑ула‑ла…”
И так — без конца.
Какое‑то время я пытаюсь отвлечься, думаю о Лене: ула‑ло‑ли‑ли‑улу‑лу‑ли… о своей эскадрильи: уву‑лу‑ло‑ло‑улу‑лу… об оставленной навсегда жизни в моем времени: ува‑ла‑ла‑ли… Потом понимаю, что засыпаю… Уля‑уля‑ля‑леньки, купим сыну валенки…
Нечеловеческим усилием я встряхиваюсь. Попробуй тут не засни, когда тебя так баюкают. Надо сосредоточиться на команде: “Не спать!”
Не спать… не спать… ула‑ла‑лать — спать… не улалать… не улилить…
Мне кажется, что я борюсь со сном уже целую вечность… Я где‑то читал, что святая инквизиция практиковала пытку лишением сна. Какие все‑таки были гуманисты, эти добрые инквизиторы. Они так и не смогли додуматься до такой пытки: пытки усыплением! А как приятно было, наверное, когда тебя после пыток притащат в твою камеру, бросят на соломенный тюфяк, ты отключишься, и спишь, и ула‑ля‑ля‑улу‑лу…
Черт возьми! Я начинаю вспоминать все бравурные военные марши начиная чуть ли не с Петра Великого… Под марши не заснешь!..
Не знаю, сколько я так маршировал, но все, даже самое приятное, когда‑нибудь кончается. Цветовые волны гаснут, и перед моими глазами вновь возникает голограмма с девушкой.
Лена смеется:
— Вот уж никогда не думала, что меня будут сравнивать с инквизитором!
— Они по сравнению с тобой мягкосердечные и добродушные создания…
— Ничего, это только первый раз тяжело, еще раз пятнадцать, и привыкнешь. Ладно, проверим. Where d'you look?
— That charming lass. D'you know her?
—Yea.
— Who's she?
— I'll tell you. Tomorrow, if you not object.
— Nice.
[— Куда ты смотришь? 
—  Это очаровательная девушка. Ты знаешь ее? 
—  Да. 
—  Кто она? 
—  Я расскажу тебе. Завтра, если не возражаешь. 
— Хорошо (англ.).  ]
— С лингвистикой — порядок. Легенду проверять не будем, слишком долго это…
— А что такое — легенда? Что‑то наподобие того, что сочиняют разведчикам?
— Что‑то в этом роде. Но там легенда большей частью вымышленная, а здесь легенда — это набор необходимых сведений из жизни объекта внедрения. В самом деле, как ты сможешь выполнить задание, если не знаешь, как зовут твоих сослуживцев, где ты живешь, и хорош же ты будешь, отыскивая у себя в полицейском участке нужник, если тебе приспичит…
— Но я ничего этого не знаю…
— И не надо. Зачем тебе это здесь? Вот когда на твою матрицу наложатся неподавленные гармоники матрицы Блэквуда, тогда все узнаешь автоматически. Ну все… у нас осталось около двух часов. Тебе сейчас лучше всего отдохнуть. Да и я устала дьявольски, торопилась.
Лена сбрасывает туфли и устраивается на шкуре со старинной книгой. Правой рукой она производит какие‑то манипуляции в воздухе. На окнах опускаются шторы, свет приглушается, остается освещенным только участок, где сидит она. Начинает звучать тихая спокойная музыка.
— Ты приляг, вздремни. Я тебя разбужу.
Покорно вытягиваюсь на диване и “убаюкиваюсь”.

Глава 9

Люди Ваги Колеса, изловив осведомителя, вспарывают ему живот и засыпают во внутренности перец… А пьяные солдаты засовывают осведомителя в мешок и топят в нужнике. И это истинная правда, но он не поверил.
А. и Б. Стругацкие

Мягкий сигнал таймера возвращает меня к действительности.
— Пора, — тихо шепчет мне Лена.
А меня неожиданно посещает мысль. А что, если?..
— Лен, нельзя ли посмотреть еще раз сцену встречи этих провокаторов?
— Почему нельзя? Все, что надо для работы, не только можно, но и нужно…
С этими словами Лена встает и босиком шлепает к компьютеру. На экране возникает сцена встречи Луиджи Гальдони, Антонио Сфорца и того, третьего.
— Пожалуйста, стоп‑кадр, а затем просмотр в различных ракурсах… Так, хорошо, спасибо.
Лена обувается, и мы идем к нуль‑Т. Из кабины мы выходим в уже знакомое мне помещение. Именно здесь я несколько дней назад пришел в себя и увидел Лену.
Лена не дает мне осмотреться:
— Раздевайся и ложись на этот стол.
Сама она подходит к стеклянному шкафчику и готовит какую‑то смесь, сверяясь с таблицей, горящей на мониторе.
— Пей, — подает она мне полстакана похожей на чернила жидкости.
Беру и с опаской нюхаю: пахнет соленой рыбой. Пробую: вкус и крепость, как у мадеры…
— Пей, пей, — смеется Лена, — от этого еще никто не умирал. А теперь ложись и расслабься, — командует она, когда я выпиваю зелье.
Замечаю, что стол покрыт сеткой изолированных друг от друга контактов.
— Электрический стол, — шучу я.
Это сходство усугубляется еще и тем, что Лена присоединяет к моим ступням и вискам контактные пластины.
— Сейчас вот дам тебе триста восемьдесят — и привет начинающему хроноагенту Андрею.
Она быстро целует меня и садится за компьютер. От потолка к моей голове начинает опускаться сооружение в виде решетчатого усеченного конуса, сделанного из золотистой проволоки. В узлах решетки — темные, тускло блестящие кристаллы.
— Магистр, мы готовы, — докладывает Лена.
— Ну как, Андрэ? — спрашивает Магистр. — С нами Время?
— С нами Время! — отвечаю я, стараясь побороть волнение и придать своему голосу бодрые интонации.
— В добрый путь!
Я не успеваю ответить: “К черту!”, так как проваливаюсь во тьму.
— Эй, Джон, задремал! — слышу я голос Сэма Колли.
— Да брось ты, Сэм, — отвечает ему за меня Билл Мак‑Кинли, — дай отдохнуть парню. У нас с тобой ночь спокойно прошла, а ему до утра пришлось по своему участку хулиганов гонять.
Встаю из‑за стола и, потягиваясь, бросаю взгляд на часы. До встречи Гальдони и Сфорца осталось чуть больше часа.
— А и в самом деле задремал. Пойду пройдусь по участку, освежусь.
— Давай, давай! Мало ты там ночью жути нагнал!
Сначала — в фотолабораторию.
— Дик, дай мне на часок заряженную камеру с длинным объективом.
Несловоохотливый фотоэксперт протягивает мне фотоаппарат.
— Девятнадцать DIN.
— Спасибо, Дик. Если я через час принесу пленку, когда сможешь сделать снимки?
— К тринадцати.
— Договорились.
В одиннадцать я уже захожу в знакомый переулок. Ни души, кроме кошек. Сразу подхожу к облюбованному мною контейнеру с дырой в боку. Он валяется у стены. Ставлю его в рабочее положение дырой к тому контейнеру, у которого сейчас будет стоять Луиджи. Залезаю внутрь и закрываюсь крышкой.
Через десять минут появляется Луиджи. Он нервно пошагивает у “своего” контейнера, курит и вполголоса ругается на смеси английского и итальянского. Внезапно он успокаивается, прислоняется к контейнеру спиной и смотрит куда‑то вверх, насвистывая сентиментальный мотивчик.
Еще через десять минут приходят Антонио и третий. Начинаю снимать. Мне не слышно, о чем они говорят, да это мне и не нужно, знаю и без того. Зато и они не слышат щелчков затвора. Когда они расходятся, я нащупываю рукоятку “кольта” и с трудом подавляю в себе желание выскочить из контейнера, арестовать эту троицу и доставить их в ФБР.
Что‑то говорит мне, что этого делать не надо. Да и вряд ли они без оружия. Гальдони — мелкая сошка, а вот Сфорца и этот третий — птицы другого полета. Этот контейнер станет по совместительству и моим гробом. Пусть ими ФБР занимается.
Выждав минут десять, покидаю свою засаду и иду в участок. Пока Дик делает снимки, я пишу рапорт на имя начальника отдела ФБР. Все это дико неприятно, но…
Тринадцать двадцать. Забираю фотографии и поднимаюсь на второй этаж. В приемной 0'Доногана рыженькая Синди, увидев меня, радостно вскакивает:
— Джон!
Я предупредительно поднимаю палец:
— Я к твоему шефу. Он на месте?
Лицо Синди вытягивается, она нажимает кнопку селектора. “Пусть заходит”, — слышу я искаженный динамиком голос. Капитан Патрик 0'Доноган смотрит на меня с плохо скрываемым интересом. С чего бы это бывшие коммунисты повадились в его отдел?
— Джон? Что привело тебя?
Молча подаю ему рапорт. Капитан хмыкает и начинает читать. Буквально сразу брови у него лезут вверх, и он время от времени переводит на меня недоуменный взгляд. Кончив читать, он кладет рапорт на стол, лицевой стороной вниз, и смотрит на меня долго и внимательно. Левой рукой он берет из коробка спичку и начинает катать ее в зубах. Все знают, что капитан 0'Доноган не курит, но на столе и в кармане у него всегда лежат спички. И если спичка появилась в зубах, не жди ничего хорошего.
Наконец Патрик 0'Доноган цедит сквозь зубы, не вынимая спички:
— С чего бы это вы, Джон, стали писать доносы на своих товарищей?
— Это не донос, сэр, это рапорт.
— Пусть будет рапорт, сути это не меняет. Я не первый день работаю в ФБР и не первый раз встречаюсь с комми. И вот я думаю: а почему вдруг у Джона Блэквуда проснулось служебное рвение и он решил посадить за решетку своих товарищей по партии? Пусть даже и бывших. Объясни, пожалуйста.
— Сэр, в рапорте я достаточно подробно написал, что они готовят. Я считаю, что сейчас, когда идет война…
— Ну, во‑первых, мы не воюющая страна, а во‑вторых… Я, Джон, старый сыщик и ни за что не поверю, что это единственное, что тебя беспокоит. Кстати, о войне. Мы — союзники Советов. Не кажется ли тебе, что сейчас, во время войны, необоснованный арест группы коммунистов в столице вызовет нежелательный политический резонанс? Прости, Джон, но я тебе не верю. Ты просто хочешь свести со своими товарищами какие‑то счеты и сделать это хочешь руками ФБР. В такие игры я не играю.
С этими словами капитан протягивает мне рапорт. Я даже не делаю попытки взять его.
— Сэр, вам известны имена Луиджи Гальдони и Антонио Сфорца?
— Разумеется. Но что между ними общего? Один — коммунист, другой — фашист.
— Вот тот же самый вопрос мне задали и в партийной организации, когда я сказал им, что мне не нравятся шашни Гальдони и Сфорца.
— У Гальдони и Сфорца какие‑то шашни? Ты смеешься! Даже если бы они и были, в чем здесь криминал?
— Я готов объяснить.
— Короче, пожалуйста.
— Я буду краток, сэр. Сегодня, чтобы добыть для товарищей доказательства, я проследил за встречей Гальдони и Сфорца. То, что я увидел, полагаю, может заинтересовать и вас.
Я достаю фотографии и передаю 0'Доногану. Он начинает просматривать их. Внезапно лицо его вытягивается, он вскакивает и почему‑то шепотом спрашивает:
— Где? И когда?
— Третий переулок у вокзала “Юнион”, полтора часа назад.
Патрик бессильно падает в кресло и запускает в зубы очередную спичку.
— Надо же! Все ФБР, вся армейская контрразведка ищут его по всему побережью, а он спокойно встречается со своей агентурой в самом центре Вашингтона! И главное — у меня под носом!
— Завтра в девять вечера они встретятся там же.
— Откуда знаешь?
— Слышал их разговор.
Патрик кивает и снова разглядывает фото.
— Что это они передают? Плохо видно…
— Простите, сэр, не мог же я им сказать: “Извините, джентльмены, не могли бы вы встать чуть по‑другому, чтобы было лучше видно, что вы передаете, а еще лучше, разверните пакет. Благодарю вас, джентльмены! Скажите “cheese”… спасибо”.
Капитан Патрик усмехается:
— Ладно, Джон, не язви. Ты оказал нам большую услугу. А твоих товарищей придется арестовать по подозрению в связях с иностранной разведкой.
— Услуга за услугу, сэр.
— Говори.
— Мне бы не хотелось, чтобы они знали об этом рапорте.
Капитан Патрик рвет рапорт на клочки и бросает в корзину.
— Вполне достаточно фотографий. Все будет о'кей.
В приемной меня с нетерпением ожидает Синди.
— Джон! Наконец‑то! Куда пойдем вечером?
— К сожалению, никуда. У меня была крайне тяжелая ночь.
Глазки Синди тускнеют, она тихонько вздыхает и начинает перебирать бумаги на столе. Надо как‑то сгладить свой отказ.
— Зато завтра, после обеда, я свободен, и у меня есть два билета на кой‑какое шоу.
— Правда?!
Я молча целую ее в щечку. Глазки Синди загораются, и она, отложив бумаги в сторону, достает косметичку. Киваю ей на прощание.
— До завтра, Джон! — слышу в дверях ее голосок.
В коридоре я тяжко вздыхаю. Если бы ты знала, Синди, как ты завтра встретишься с Джоном!
По пути домой захожу в паб выпить кружку пива. За пивом сосредоточенно думаю, что можно сделать, чтобы Джон не кончил жизнь самоубийством этой ночью. Выбросить патроны? Он может сигануть с пятого этажа…
Нет уж, чему быть, тому быть. Жалко тебя, Джон Блэквуд, но, раз уж ты сам принял такое решение, мое вмешательство тебе не поможет. Вот только хорошенькие глазки Синди завтра совсем потускнеют, и одно Время знает, когда она снова улыбнется.
Допиваю пиво и иду домой, к Блэквуду. Я свое дело сделал.

Глава 10

Ну, браток, каков итог?
Обмишурился чуток?
Только сей чуток потянет
Лет примерно на пяток!
Л. Филатов

Знакомые голубовато‑перламутровые стены, над головой медленно поднимается вверх решетчатый, тускло блестящий конус, за пультом сидит Лена.
— Так. Ты, я вижу, уже здесь?
— Угу.
Лена поворачивается ко мне, что‑то переключает на пульте, и тут же мое тело сводит в страшной судороге. Как бишь это называется? Проверка двигательных рефлексов, что ли?
— Ох! Неужели нельзя без этого?
— Нельзя! — категорически отрезает Лена — Впрочем, все это — милые шутки по сравнению с тем, что ждет тебя у Магистра. Одевайся, пойдем!
— А что случилось?
— Увидишь.
Сказать, что Магистр был злой как черт, значит сделать комплимент черту. Едва мы выходим из нуль‑Т, как сразу же, с порога, я попадаю под огонь его красноречия. Глаза мечут молнии, из ноздрей только что дым не валит. Ему бы очень пошла полосатая шкура вместо элегантного костюма.
Я уже ясно вижу, как его задняя нога когтями выстругивает на паркете глубокие борозды, а стружка отлетает далеко назад…
— Вот он, наш герой! — атакует меня Магистр.
Ловлю себя на том, что ясно слышу в его голосе рычание крупного хищника семейства кошачьих.
— Тебя для чего посылали в эту фазу?
— Вы мне дали задание, и я его выполнил…
— Выполнил! Полюбуйся на него, Элен! Он смеет являться сюда и спокойно говорить, что он выполнил задание!
Лена спокойно, как у себя дома, подходит к линии доставки, вызывает кофейник с кофе и сигареты. Затем она устраивается в кресле, наливает себе чашку, пьет и с плохо скрываемым интересом ожидает развития событий. Не найдя у нее поддержки, Магистр обрушивается на меня в одиночку:
— Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Он, видите ли, задание выполнил! Да если все хроноагенты будут так выполнять задания, нам надо будет срочно прикрывать свою лавочку!
Я следую примеру Лены: наливаю себе кофе, сажусь в кресло и закуриваю. В конце концов, если у него есть претензии к моей работе, пусть говорит конкретно, а его эмоции до меня как‑то плохо доходят. Я просто не понимаю, чем они порождены.
— Магистр, я понимаю из твоих слов, что где‑то я допустил прокольчик…
— Где‑то! — взрывается Магистр. — Андрэ, ты знаешь, кто опаснее простого дурака?
— Дурак с инициативой.
— Именно! Извини, но в нашем деле ты пока дилетант, то есть дурак. Тебя кто инструктировал перед заданием?
— Ты.
— И я тебе говорил, что надо залезть в мусорный контейнер, сфотографировать встречу этих прохвостов, а фото отдать в ФБР?
— Нет, но я посчитал, что…
— Интересно, как ты считал? Каким математическим аппаратом пользовался? Открой секрет.
— Я не понимаю, Магистр, в конце концов, задание выполнено…
— Как? Как оно выполнено, вот в чем суть! Неужели до тебя не доходит? Посмотри на него, Элен! Еще пару дней назад он вот здесь, сидя в этом кресле, развивал мне идеи насчет раздавленных бабочек и прочей ерунды…
— Положим, это было не здесь, а в Москве 41‑го года…
— Какая разница, Время побери! — машет рукой Магистр. — Правомерность вмешательства в естественный ход исторических событий, лишение человечества собственной истории и т.д. Был такой разговор? Это все — твои слова. Эх ты, Эндрю Харлан! Ты сегодня не бабочку раздавил и не травинку вытоптал. Ты сдал целого резидента итальянской разведки!
— И что в этом плохого? Все равно рано или поздно его бы взяли.
— Что плохого? Во‑первых, неизвестно, взяли бы или нет. Во‑вторых, рано или поздно? Что он успел бы, а что не успел бы сделать? А может быть…
Магистр опять машет рукой и тоже садится к столу. Он наливает кофе. Мне кажется, что основной пар он уже стравил.
— Здесь, Андрэ, столько различных “может быть”, такая ветвистая причинно‑следственная цепочка событий…
— Но, предотвратив переворот, мы рубили еще более мощную цепочку.
— Здесь все было заранее просчитано, все последствия предусмотрены, да и само воздействие было минимальным. Почувствовал разницу?
— Но, Магистр, я же хотел сделать как лучше, наверняка…
— Слушай, Андрэ, не притворяйся идиотом, — устало говорит Магистр. — Я начинаю бояться, что в следующий раз, если я поручу тебе предотвратить террористический акт, ты воспользуешься ядерной бомбой. Шумно, грязно, но уж террористы‑то погибнут наверняка. Пойми, Андрэ, работа в реальных фазах требует максимальной аккуратности, осторожности и деликатности. Здесь главный принцип — не навреди! Каждое воздействие, каждый шаг хроноагента в реальной фазе тщательно рассчитывается в Аналитическом секторе на предмет неблагоприятных последствий, а ты… Короче, сейчас аналитики просчитывают последствия твоей “инициативы”. И не дай Время, если мне придется хотя бы одного хроноагента направлять в эту фазу расхлебывать твою кашу! Сошлю в Хозсектор, пожизненно!
Магистр залпом допивает остывший кофе и устало откидывается на спинку кресла. Я осторожно, чтобы не разбудить притихшего зверя, интересуюсь:
— Магистр, а ведь бывают же в реальных фазах непредвиденные обстоятельства? Неужели все можно рассчитать заранее?
— Увы, бывают. Это, как правило, происходит, когда внедрение и само задание требуют длительной работы в реальной фазе. Сутки, недели, а то и месяцы. Здесь всего не предусмотришь. Особенно если это связано с военными действиями или стихийными бедствиями. Наслоение случайностей таково, что реальная фаза начинает порождать гармоники… Я понял, что ты хочешь сказать. Так вот, на такие задания мы неучей вроде тебя не посылаем, туда идут люди опытные…
— Умеющие принимать правильные решения интуитивно!
— Черта с два! Интуиция в нашем деле слишком дорого обходится! Настоящий хроноагент должен уметь быстро, на ходу, рассчитать последствия изменения ситуации и своих действий в новых обстоятельствах… Хотя бы в первом приближении.
— Они что, таскают с собой компьютеры?
— Разумеется. У каждого хроноагента всегда с собой лучший в мире и незаменимый компьютер, — Магистр постукивает себя пальцем по лбу. — Только надо научиться им пользоваться. А то, о чем мы говорили, рассчитывается с помощью аппарата темпоральной математики. А им надо овладеть. Хроноагент, не умеющий на ходу составить систему темпоральных уравнений, не хроноагент, а авантюрист. А авантюристов в реальные фазы мы не посылаем. Там и своих хватает.
Магистр наливает себе еще кофе и после паузы продолжает:
— Вот завтра с утра и приступишь к учебе. Хватит ваньку валять. Пора в борозду. Программа уже готова, утверждена, дело за тобой, впрягайся.
— Магистр, — просит Лена, — дал бы ты ему хоть денек отдохнуть после задания…
— Работа для хроноагента — лучший отдых! — назидательно отвечает Магистр и снова обращается ко мне: — Будь готов, отдыхом я тебя загружу под завязку…
— Представляю! — фыркает Лена. — По какому хоть классу будешь его готовить?
— Экстра.
Брови Лены удивленно лезут вверх.
— Что‑то я не знаю такого класса.
— Правильно, не знаешь. Откуда тебе знать, если этот класс и программу для него только сегодня утвердили.
— И сколько агентов будет по нему готовиться?
— Пока двое. Он и Андрэ Злобин.
— Ты с ума сошел! С нуля и сразу…
— А что ты предлагаешь? Стандартный путь? Сначала третий класс, стажировка, потом — второй… Годы уйдут. А Время не ждет. Не ждет Время, Элен, пойми! У нас сейчас каждый хроноагент на вес золота, сама знаешь. А они со Злобиным словно созданы для такой работы. Вот, посмотри на него! Видишь, какой настырный, да и Злобин ему не уступит. Если они не справятся, то я больше не вижу кандидатов на экстра‑класс…
— Ну как же! У нас такие корифеи…
— Во‑первых, они — корифеи, а это значит, что они уже имеют солидный опыт и устоявшийся подход к работе. В данном случае это может оказать им медвежью услугу. А во‑вторых, работы — выше макушки, и я не могу выдернуть из “обоймы” ни одного человека и отправить его на переподготовку.
— Ну ладно. А кто будет наставниками?
— У него, — Магистр кивает на меня, — ты и я, у Злобина — я и еще кого‑нибудь пристегну.
— Нэнси, — советует Лена.
— Вполне возможно, — соглашается Магистр.
Пока они разговаривают, я пытаюсь прикинуть, что это будет за учеба. Мысли мои постоянно крутятся вокруг “темпоральной математики”. Осознание того, что мне на ходу придется составлять и решать системы каких‑то уравнений, действует на меня как ковш ледяной воды. Нет, не такой я представлял себе работу хроноагента.
— Магистр, а что будет, если я не освою эту вашу программу? — робко спрашиваю я.
— Пойдешь работать в Хозсектор, — равнодушно отвечает Магистр, — а если еще раз в реальной фазе проявишь такую инициативу, как сегодня, сразу же уедешь в XXV столетие. И тоже пожизненно. Понял?
Я киваю.
— Я рад, что ты такой понятливый. Это вселяет надежду, что программу ты все‑таки освоишь. А теперь исчезните! Устал я от вас.
Мы быстренько исчезаем.

Глава 11

Ты не очень‑то щедр,
Всемогущий Творец,
Сколько в мире тобою разбитых сердец!
Губ рубиновых, мускусных локонов сколько
Ты, как скряга, упрятал в бездонный ларец!
Омар Хайям

С веселым смехом Лена вытаскивает меня из нуль‑Т в свою комнату. Она сразу же достает откуда‑то бутылку вина, два бокала и фрукты.
— Магистр не догадался, точнее, в ярости забыл, а вот я помню: первое задание надо спрыснуть!
Она разливает золотистое вино и протягивает мне бокал.
— За твое первое задание и за то, чтобы все последующие завершались так же удачно.
— Ничего себе, удачно! Я думал, Магистр меня съест.
— Не съест. Не принимай близко к сердцу его угрозы по поводу Хозсектора. Даже если и придется отправить в ту фазу сразу пятерых хроноагентов, он это сделает, но тебя пальцем не тронет.
— Почему ты так думаешь?
— Я давно его знаю. Когда он так атакует, значит, значительная доля вины лежит на нем самом. В самом деле, он должен был тебя четко проинструктировать, что твоя задача сделать все “от” и “до”, и ничего более. А он отправил тебя, как отрока в пещь огненную. Я думала, его инфаркт хватит, когда ты в контейнер полез. Но вот что касается второй его угрозы, это серьезно.
— Ты имеешь в виду XXV век?
— Да. Потому, что говорил он это спокойно и даже холодно. Запомни, Андрей: не бойся Магистра, когда он перед тобой прыгает, рычит, брызжет слюной и на дерьмо исходит. Это все — эмоции. А вот когда он тебе будет выговаривать спокойно, вежливо, с холодком, тщательно подбирая и взвешивая слова, вот тогда можешь паковать багаж. Прощай, Монастырь, здравствуй, XXV столетие!
Лена отпивает из бокала, потом некоторое время смотрит на меня и поясняет:
— А когда я предлагала выпить за удачное завершение, я имела в виду совсем другое: удачное возвращение.
— А что, часто бывают неудачи?
— К счастью, редко. Крайне редко. Но иногда возвращение бывает осложнено. Я сама прошла через это.
Лена замолкает, уходит в себя. Выпиваю вино и, чтобы не потревожить мыслей своей подруги, снова обращаюсь к голограмме с девушкой. Где же все‑таки я ее видел?
Лена встает и подходит к камину. Я говорю:
— Ты обещала мне рассказать про нее.
— Потом. Иди сюда.
Она снимает перчатки, небрежно бросает их на диван. Туда же, к дивану, летят и туфельки.
— Помоги мне расстегнуться.
Расстегиваю “молнию”, и платье падает к ногам Лены. Она опускается на густой мех, увлекая меня за собой.
— Что это за зверь? — спрашиваю я, указывая на шкуру.
— Потом, потом, — шепчет подруга и расстегивает мою рубашку.
Потом мы лежим утомленные, но довольные друг другом. Лена дышит мне в шею.
— Это леопардовый мастодонт, — неожиданно говорит она, проводя ладонью по меху. — Водится он в одной из фаз биологических цивилизаций. Там его специально вывели. Из шкуры шьют одежду, но в основном используют ее в качестве постели.
— Почему?
— А ты обратил внимание, как этот мех эротичен? О! В той фазе знают в этом толк.
— Ну а она кто такая? — спрашиваю я, указывая на голограмму.
— А, — коротко отвечает Лена и протягивает к голограмме руку ладонью вперед.
Внезапно голограмма оживает. Девушка легкой походкой идет по городской улице, движением руки останавливает микроавтобус и едет по городу.
— Это — Гелена Илек, — объясняет Лена. — Она жила в предместье Праги, центре Чешского воеводства Великой Славянской Республики.
Микроавтобус въезжает в поселок, утопающий в пышных садах, застроенный домами из разноцветного кирпича. Гелена открывает калитку и идет к дому по дорожке, вымощенной сиреневыми плитками. На крыльце ее ждет женщина, очень на нее похожая.
— Это — мама, — комментирует Лена. — Гелена приехала на пару дней. Она работает врачом в институте экспериментальной физики, в шестистах километрах от Праги. Утром она должна уехать.
Гелена целует маму и входит в дом. Она поднимается на второй этаж, в свою комнату. Там она раздевается и, оставшись в одних трусиках, накидывает такую же полупрозрачную накидку, в какой Лена приходила ко мне в первый вечер. Обувшись в белые тапочки, она спускается в столовую.
Они с мамой ужинают, о чем‑то разговаривают. После ужина Гелена выходит в сад и, посидев немного у бассейна с проточной водой, уходит к себе.
Минут десять она разговаривает по видеофону с молодым человеком в военной форме.
— Это — ее жених, офицер флота, — поясняет Лена.
Закончив разговор, Гелена берет бумагу, пишет письмо, запечатывает конверт. Она садится у раскрытого окна и смотрит на вечерний поселок. На коленях у нее устраивается белая с черным кошка. Голограмма останавливается.
— Все, — говорит Лена, — на этом Гелена Илек кончается.
— То есть? Как это — кончается?
Лена рассказывает.
Ночью произошло внедрение, и на работу в институт в образе Гелены Илек поехала хроноагент. Задача у нее была довольно простая, но очень ответственная.
В институте готовился эксперимент по свертыванию пространства. Такой же эксперимент готовился и в Новосибирске. Эксперимент в институте, где работала Гелена, должен был закончиться катастрофой. В расчеты вкралась ошибка, и генераторы, формирующие поле, выдавали не ту частоту. В результате жертвы и разрушения.
Руководитель проекта, пятнадцать лет трудившийся над этой проблемой, настаивал на скорейшей экспериментальной проверке. Но директор института был осторожным, умудренным опытом человеком. Он решил узнать, как обстоят дела в Новосибирске. Сравнив расчеты, он обнаружил несоответствие. Директор занялся проверкой расчетов и передал в свой институт распоряжение: отложить эксперимент до его возвращения. Но он опоздал.
Руководитель проекта самовольно начал эксперимент, и произошло непоправимое. В нуль‑фазе решили, что проще всего будет уложить его на больничную койку до возвращения директора. Это и сделала хроноагент в образе Гелены Илек. Она “накачала” ученому высокую температуру, спровоцировала сильный кашель и одышку и уложила его в институтскую больницу. Так как ученый порывался нарушить предписанный ему больничный режим и заняться тем, чем ему заниматься было никак нельзя, хроноагент на ночь дала ему сильнодействующее успокоительное. Это была ее ошибка. Она просто не знала, что много лет назад ученый получил черепно‑мозговую травму, и в результате ее успокоительное подействовало на него, наоборот, как мощное тонизирующее средство.
Под действием этого средства ученый не спал всю ночь, а на рассвете оставил больничную койку и пошел в лабораторный корпус, готовить эксперимент. Хроноагент, увидев на пульте сигнал, что палата пустая, все поняла и бросилась следом, намереваясь остановить ученого. Но было уже поздно. Первое, что он сделал, это включил генераторы на пятнадцать процентов мощности и попытался посмотреть, как будет формироваться поле. Этого было достаточно. Взрыв уничтожил лабораторный корпус вместе с ученым и хроноагентом, которая как раз вошла в лабораторию.
Так безуспешно закончилась операция, а в нуль‑фазе появился новый сотрудник.
— Это ты? — спрашиваю я.
— Ты удивительно догадлив, — подтверждает Елена. — Сначала, когда мою матрицу внедрили в тело‑носитель, я была в шоке. Вспомни, как возмущался ты. А теперь представь, как психовала двадцатидвухлетняя девчонка… Но Время — лучший лекарь, особенно в юности. Скоро я успокоилась, прошла курс обучения и стала хроноагентом. Работала я много и с интересом, но однажды…
Лену внедрили в молодую ведьму, которую только что схватила инквизиция. Задача была довольно трудной. В споре с инквизиторами надо было доказать абсурдность обвинений, выдвинутых не только против нее, но и против целой группы ведьм, схваченных в этом городе. Среди обвиняемых была женщина, беременная мальчиком, который через сорок лет должен был стать кардиналом и полностью упразднить инквизицию.
Лена уже почти добилась успеха, когда нелепая случайность погубила все и всех. Верховный Инквизитор, совершая поездку по стране, неожиданно решил заглянуть и в этот город. Инквизиторы засуетились. Верховный Инквизитор в эти дни отмечал свое сорокапятилетие, и местная инквизиция не нашла для него лучшего подарка, чем сорок пять костров с осужденными еретиками и ведьмами. Осужденных на такое число костров не хватало, и на костры пошли подследственные, в том числе и Лена, и та женщина, ради которой была задумана операция.
Инквизитор мог и не принять такой “подарок”. Осужденные ждали на кострах, возле которых стояли палачи с горящими факелами. Наконец появился кортеж. Верховный Инквизитор увидел готовые костры, выслушал объяснения, улыбнулся и махнул ручкой. Костры запылали…
Но в Монастыре злоключения Лены не кончились. Поскольку ее возврат не планировался, тело ее находилось в “запаснике”, в глубокой консервации, а в пункте переброса женских тел не было. Ее матрицу внедрили в мужское тело. Четыре дня, пока ее собственное тело выводили из консервации, Лена прожила мужчиной.
— Ты не можешь себе представить, что я пережила при этом! Сейчас, когда я вспоминаю, меня всю трясет. Это был шок, ни с чем не сравнимый. Сам представь свое сознание в женском теле.
Я представил во всех подробностях и содрогнулся.
— От психологической несовместимости я чуть рассудка не лишилась. Нэнси потом лечила меня целый месяц. Уже думала, что со мной все кончено. Но постепенно я вошла в норму и вернулась к работе.
— И никаких последствий?
— Ну как же! Такое бесследно не проходит. Остались два осложнения. Первое: я испытываю ужас при мысли о переносе моей матрицы в другое тело. Правда, Нэнси старательно меня лечит и не теряет надежды на мое полное выздоровление.
— А второе?
— Второе? — Лена замолкает и какое‑то время смотрит на голограмму, где Гелена сидит у окна. — Второе — это отношение к мужскому полу вообще и к половой жизни в особенности. Вот от этого Нэнси вылечить меня никак не могла. Все, что она ни пробовала, не помогало. Вылечить меня могли бы только в одной из биологических фаз, где царит культ секса и эротики. Но туда я могу попасть только в виде матрицы, а фобию переноса я пока никак не могу преодолеть.
— И как же ты вылечилась? Я имею в виду мужебоязнь.
— А ты меня вылечил, — шепчет Лена. — В ту ночь вылечил. Неожиданно, раз и навсегда.
Лена обнимает меня и припадает к моим губам в поцелуе. Я крепко прижимаю ее к себе за плечи и талию, а Лена охватывает мои ноги своими, и со стороны, наверное, уже не разобрать, где — я, а где — моя подруга.

Глава 12

Затем Гаргантюа отправлялся в одно место, дабы извергнуть из себя экскременты. Там наставник повторял с ним прочитанное и разъяснял все, что было ему непонятно и трудно.
Франсуа Рабле

Проснувшись утром, обнаруживаю, что Лены рядом нет. Дверь в соседнее помещение открыта. Интересно, что там? Любопытство пересиливает во мне чувство деликатности, которое говорит мне, что не совсем удобно, будучи здесь всего второй раз, беззастенчиво шарить по всем углам.
В конце концов, я же для нее не чужой человек, говорю я себе и прохожу в эту дверь. За дверью оказывается обширное цилиндрическое помещение с широкой винтовой лестницей без перил. На дне этого “колодца”, на более чем десятиметровой глубине — большой бассейн, заполненный прозрачной, до голубизны, водой. Лена лежит на спине и мечтательно глядит в прозрачный свод над моей головой.
— Иди сюда! — зовет она меня. — Прыгай! Или боишься?
Лучше бы она этого не говорила. Я с подросткового возраста не прыгал в воду с высоты, а уж с такой тем более. Но нельзя же перед Леной показать свою нерешительность. Собираю в кулак все свое мужество, заталкиваю внутренний голос, который кричит: “Идиот! Разобьешься!”, куда‑то поглубже и с мыслью: “Только бы не плашмя…” — сигаю вниз. Кажется, я остался жив. Вынырнув, слышу смех Лены.
— Здорово! Я такого давно не видела. — Она невинно интересуется: — Ты, наверное, давно не прыгал?
— Это было в первый раз, — честно сознаюсь я.
— Для первого раза — неплохо, — одобряет Лена. — Ничего, здесь тебя и этому научат. А что ты умеешь водить помимо самолета?
— Автомобиль, мотоцикл, велосипед… самокат.
— А танк? Вертолет? Глайдер? Космический корабль? Звездный крейсер? Подводную лодку? Авианосец? Ничего, и их освоишь! На коне скакать умеешь?
— Мальчишкой пробовал…
— Здесь научишься скакать, как кентавр. Единоборства какие знаешь?
— Бокс, самбо, карате…
— Фи! Карате… — Лена ныряет, всплывает в десяти метрах от меня и, отфыркиваясь, говорит: — Тебя здесь научат таким видам борьбы, о которых ты и не подозреваешь. Фехтовать умеешь?
— Не пробовал.
— Научишься. Саблей будешь владеть, как пан Володыевский, а шпагой, как Атос. Стрелять‑то хоть умеешь?
— Кандидат в мастера спорта, — отвечаю я с гордостью, хоть здесь не пришлось краснеть.
— Значит, сумеешь в падении поразить из автомата подброшенный спичечный коробок?
Погружаюсь в воду, чтобы Лена не видела моего лица. Но она вытаскивает меня за волосы.
— Не унывай! Здесь из тебя сделают настоящего мужчину. Даже больше — хроноагента!
— Ты хочешь сказать, что я еще не настоящий мужчина?
— В каком‑то плане да. Ты не обижайся, но вот я, слабая женщина, хроноагент всего‑то второго класса, во многом дам тебе сто очков форы. Не веришь? А ну‑ка, вырвись!
Лена обездвиживает меня каким‑то хитроумным захватом и утаскивает на глубину. Пытаюсь освободиться — бесполезно. Захват стальной. Самое смешное, что я не могу даже применить болевой прием. Хрупкие на вид руки моей подруги и ее длинные ноги приобрели свойства стальных канатов. Начинаю задыхаться. Теперь речь уже не о том, чтобы вырваться из захвата, а как бы выплыть. Словно почувствовав мое состояние, Лена выпускает меня. Всплываю, шумно вдыхаю полной грудью. А Лена, оставшись под водой, внимательно следит за мною.
Дав мне возможность вдохнуть пару раз, она хватает меня за ноги, резко поворачивает и снова увлекает в глубину. На этот раз руки мои прижаты к телу ее ногой. Прижаты — не то слово, прикованы. Наконец Лена отпускает меня на милость и через полминуты всплывает рядом. По ее состоянию незаметно, чтобы она задыхалась. А ведь она пробыла под водой более трех минут!
— Ну как, убедился?
Я молча киваю.
— То‑то! — Лена плывет к гранитным ступенькам. Мы поднимаемся наверх. Лена открывает еще одну дверь, уходит туда и кидает мне полотенце. — Займись завтраком, я — сейчас!
Пока я вызываю по линии доставки завтрак, Лена завершает утренний туалет и выходит ко мне. Она в голубом обтягивающем комбинезоне из тонкой мягкой ткани. Кончики широкого отложного белого воротника кокетливо лежат у нее на плечах. Волосы захвачены белой лентой, на ногах мягкие тапочки из белой кожи.
— Так чем ты меня порадуешь? — подходит она к столу. — Понятно, линия доставки. Ну, ничего, не боги горшки обжигают, освоишь и синтезатор.
Позавтракав, Лена подходит к компьютеру и просматривает перечень поступившей информации.
— А вот это интересно, — говорит она.
На дисплее высвечивается надпись: “Программа подготовки Андрея Коршунова — Школяра Дельта‑2 по курсу Хроноагента, класс — Экстра”.
— Почему “школяр”? — спрашиваю я.
— А это твой официальный ранг на сегодняшний день, — объясняет Лена, — освоишь программу, сдашь зачеты, пройдешь курс морально‑психологической подготовки и защитишь степень бакалавра. Дельта — твой статус, на этом уровне ты общаешься с техникой, а два — это значит, что ты уже выполнил два задания. Но давай посмотрим программу.
На дисплее начинают мелькать таблицы, графики. Я ничего не успеваю прочитать, но Лене этого достаточно. Лицо ее вытягивается, она качает головой и решительно набирает код Магистра.
— Элен! Чем могу быть полезен?
— Скорее вреден! Магистр, у тебя все в порядке? — Лена крутит пальцем у виска.
— А что? Я что‑то не так сделал? — встревоженно спрашивает Магистр.
— Он еще спрашивает! Что за программу ты сбросил мне на компьютер?
— Программу вот его, — Магистр кивает в мою сторону, — подготовки. А что?
— Да ничего, кроме того, что нормальный человек не в состоянии в такие сроки управиться с таким объемом.
— Так то нормальный! Здесь я с тобой согласен. Но сейчас‑то речь идет о нем, — Магистр снова кивает в мою сторону.
— Магистр! Побойся Времени! Он не справится…
— Справится! — жестко отвечает Магистр. — А если не справится, тем хуже для него. Значит, я в нем ошибся. Все, Элен! Дискуссия окончена, решение принято. Кстати, через пятнадцать минут он должен быть на занятиях по технической подготовке, а одет он для этого, мягко говоря, легкомысленно. Позаботься.
Экран гаснет. Лена садится в кресло и печально смотрит на меня.
— Андрей, то, что нагрузил на тебя Магистр, выше человеческих сил. Ты не справишься, — качает она головой.
— Ты слышала, что он сказал? Он считает, что я справлюсь, а я не хочу его разочаровывать. Если не справлюсь, тем хуже для меня.
Лена вздыхает и безнадежно машет рукой.
— Все вы одинаковые. Я пыталась облегчить твою участь. Что ж, умываю руки.
— Леночка, что же ты заранее меня отпеваешь?
— Ты просто не понимаешь, что тебя ждет. Ну, да что сейчас говорить, отступать поздно. Иди работай. У себя в шкафу найдешь несколько комплектов одежды, в том числе и такой, как на мне, костюм. Это повседневная, рабочая одежда. Можешь одевать ее на технические и спортивные тренинга. Только не вздумай являться в ней к посторонним. Это признак дурного тона. Ко мне можно.
Я целую подругу и отправляюсь к себе. В шкафу действительно нахожу целый гардероб. Выбираю светло‑синий комбинезон. Ткань мягкая, тонкая и легкая, но чрезвычайно эластичная и прочная. Комбинезон плотно облегает мое тело, при этом совершенно не стесняет движений. Ткань слегка отливает серебром. Такой же белый отложной воротник, правда, не такой щегольской, как у Лены. Но куда уж мне до нее в этом плане! На ноги обуваю синие не то туфли без каблуков, не то тапочки на тонкой подошве, куда удобнее наших кроссовок.
Подхожу к компьютеру и вывожу на дисплей программу своей подготовки. Она уже разбита по дням и часам. Через пять минут я уже должен быть на техническом полигоне. Ну что ж, Андрей Николаевич, в борозду! Я шагаю к нуль‑Т, и с этого момента для меня начинается новая жизнь.
Жизнь эта наполнена до краев и даже сверх края. Ем и сплю между делом. Все сутки разбиты по часам твердым графиком. Денно и нощно меня накачивают разными полезными и на первый взгляд бесполезными сведениями и познаниями. Интенсивно используется компьютерное обучение и гипнопедия. Кроме того, ежедневные многочасовые тренировки в спортзалах, на манежах, полигонах и в медицинском центре.
Я осваиваю верховую езду на конях, ослах, верблюдах, слонах и других невообразимых животных, чуть ли не динозаврах. Учусь управлять всеми мыслимыми и немыслимыми транспортными средствами: от самоката до межзвездного крейсера. Попутно изучаю навигацию: как морскую, так и межзвездную.
Учусь стрелять из всех видов оружия: от первобытной пращи и примитивной рогатки до лазеров с термоядерной накачкой и жутких дезинтеграторов. Причем инструкторы добиваются, чтобы цель поражалась из любого положения и только с первого выстрела.
Фехтую на всех видах холодного оружия начиная с первобытных дубин. Осваиваю различные виды рукопашного боя, в том числе и довольно экзотические.
Часто из спортзалов и манежей еле приношу домой ноги. Тренеры и спарринг‑партнеры промахов и ошибок не прощают и не щадят. Хорошо еще, что мечи, секиры и сабли не заточены по‑боевому, но следы на теле они оставляют все равно чувствительные. Такая же беда и с рукопашным боем.
Хорошо, что Лена умеет удивительно быстро заживлять ушибы, растяжения и прочие травмы. Без ее помощи мне пришлось бы намного тяжелее.
Впрочем, я и сам постепенно начинаю осваивать это искусство. В медицинском центре меня учат в совершенстве владеть своим телом. Я могу надолго останавливать дыхание. Регулировать ритм сердца, вплоть до полной его остановки. Учусь управлять теплообменом, ускорять и замедлять собственный ритм времени и многое другое. Сначала я усмотрел в этом искусстве аналогию с йогой, но мне объяснили, что с йогой это ничего общего не имеет.
“Йога — тупиковый путь, — объяснил мне начальник Медцентра. — Она подразумевает, что, овладевая ею, человек должен отрешиться от всего земного и посвятить этому делу всю свою жизнь. Только тогда он может добиться существенных результатов. Нам это не подходит. И вообще, все, что в вашей фазе было по этому поводу — все эти учения о карме, ауре и прочая дребедень, — гроша ломаного не стоит. Все это жалкие попытки постичь тайны человеческого организма, грубо извращенные религиозными наслоениями и националистической шелухой”.
Но самое тяжелое — это теоретическая подготовка. Я изучаю хронофизику (в разумных, понятно, пределах). Темпоральную математику я изучаю тоже в прикладном виде, но и этого достаточно, чтобы почувствовать, как “пухнут” мои мозги.
Кроме того, в программу входят: история — общая и частная, правоведение, биология, философия времени и параллельных пространств и миров, эстетика и этика поведения — для всех времен и народов, лингвистика и много еще чего другого.
Постепенно я втягиваюсь в ритм, дела идут хоть и с большим напряжением, но все же успешно. По некоторым разделам начинаю сдавать зачеты и экзамены. Требование одно: только “отлично”!
— Пойми, Андрэ, — внушал мне Магистр. — Четверка — это вроде бы тоже неплохо, но не для хроноагента. Четверка оставляет сомнение, что в сложной ситуации ты сможешь справиться самостоятельно. А посылать человека в реальную фазу, сомневаясь в нем, я не могу. Поэтому не возмущайся, а готовься и пересдавай. Только “отлично”, другого тебе не дано!
Все вроде входит в свою колею. С трудом, с напряжением, кряхтя и сопя, двигаюсь к финишу. Но на фоне всех успехов одна мысль не дает мне спокойно спать. Все меньше и меньше времени остается до зачета по темпоральной математике.
Эта дисциплина стала для меня настоящим камнем преткновения. Я более‑менее усвоил основные понятия этой области математики. Но вот составлять в уме системы темпоральных уравнений, да еще и решать их…. На это меня уже не хватало. Все свободное время я отдаю этим уравнениям, но воз, то есть мои математические способности, остается на месте.

Глава 12

— There are more things in heaven and earth, Horatio,
Than are dreamt of in your philosophy.
W. Shakespeare

— И в небе и в земле сокрыто больше,
Чем снилось вашей мудрости, Горацио.
В.Шекспир (англ.).

Все мое свободное время, и без того урезанное донельзя, беззастенчиво забирал Магистр. В моем графике значились два ежедневных часа работы с реальными фазами. Звучало это так: “Наблюдение, анализ”. По замыслу это предполагало свободный поиск. Но очень скоро выяснилось, что Магистр понимает это иначе.
Он начал давать мне для проработки сначала две‑три, а потом и пять‑шесть фаз в сутки. Проработав эти фазы, я должен был составить ему отчет, и желательно не сбрасывать его на компьютер, а являться лично. В отчете я должен был представить свои соображения о причинах аномалий, дать прогноз на будущее развитие этих фаз и свои предложения по исправлению положения, если таковое возможно.
— Общение со мной тоже входит в твою подготовку, — пояснил мне Магистр.
— И, разумеется, это общение должно происходить в мое свободное время? — спросил я.
— А как же иначе? — удивился Магистр, глядя на меня невинным взором. — Не могу же я урезать в свою пользу и без того жесткий график твоей программы.
Поражало то, что среди фаз, которые давал мне для проработки Магистр, совершенно не было нормально развивающихся, благополучных миров. Все они носили на себе отпечаток или какого‑нибудь катаклизма, или какой‑либо дикой несуразности. Как правило, источником катаклизма или злостной аномалии был сам человек или, крайне редко, силы природы. Чего я только не насмотрелся!
Вот мир, где динозавры соседствуют с homo sapiens, причем эти “sapiensbi” явно не от обезьян произошли. Они пестрые, желто‑коричневые, носы похожи на клювы, глаза вытянутые, желтые, с вертикальными зрачками. Эти homo довольно активно охотятся на все виды плотоядных и травоядных тварей, а последних даже разводят. Я своими глазами наблюдал ферму на болоте, где паслось стадо стегоцефалов, и как homo с помощью прирученного тираннозавра отгонял от фермы хищников помельче. Этакий эволюционный выверт.
А вот мир, где реально живут Кощеи Бессмертные и Бабы‑яги. В лесах по ветвям сидят Соловьи‑разбойники, и от их свиста все мертвы лежат. Добрые молодцы на лихих конях дерутся со Змеями Горынычами, как правило безуспешно, изредка с чудами‑юдами, а большей частью друг с другом, с переменным успехом. Ни дать ни взять — русская сказка!
Совсем необъяснимая, какая‑то мистическая фаза. Сплошные колдуны, маги, чернокнижники. Все интенсивно заклинают и вызывают демонов, бесов и прочую сатанинскую нечисть. С помощью этой нечисти творятся дела, как потребные, так и не очень. Нечисть, как правило, подчиняется, но частенько выходит из‑под контроля. И тогда она “отрывается”, часами, сутками и неделями мстя роду человеческому за унизительные минуты подневольной службы.
А в другом совсем наоборот. Мир полностью принадлежит отродьям сатаны. Ангелы тьмы поделили его между собой и нещадно воюют друг с другом, пытаясь переделить поделенное, используя толпы людей в качестве пушечного мяса.
Чем ближе к нашему времени, тем жутче становятся аномалии и тем страшнее их последствия.
Мир, где правит бал инквизиция. На площадях городов — вечный огонь, гигантские костры, куда почти непрерывным потоком везут и кидают по несколько десятков на день колдунов, ведьм, еретиков всех возрастов, без исключения. Тюрьмы забиты, палачи в застенках трудятся в четыре смены (вредная работа). Все люди поделены на две категории: следователей и подследственных. О презумпции невиновности никто и не слышал. Не сумел оправдаться — на костер, не выдержал пыток — на костер, выдержал пытки — тем более на костер, значит, враг рода человеческого помогал тебе. Самое страшное, что люди привыкли к этому. Даже в семейном кругу разговор идет так: “Когда меня сожгут и ты унаследуешь мастерскую, как ты сможешь управляться с ней, когда у тебя в голове ветер гуляет!”
А в этом мире всем правит Его Величество Криминал. Закона нет. Все продается, и все покупается. Кто успел, тот и съел. Жизнь человеческая ничего не стоит, а состояние — подавно. Шестеро грабят двоих: одного убивают, а второго суд приговаривает к повешению за нападение на шестерых. Зрители казни рассуждают: “Ну и дурень! Надо было бросить кошелек и бежать, а он за оружие схватился. Поделом ему, другие умнее будут!”
“Еще страшней, еще чудней”… Где Александр Сергеевич увидел это? Не иначе как тоже “путешествовал” по аномальным фазам.
Тараканы, извечные враги людей в борьбе за место под солнцем, под действием неосмотрительно примененных людьми инсектицидов внезапно мутируют, увеличиваются в размерах до теленка и, самое страшное, начинают эволюционировать. Сотни три‑четыре тараканьих поколений, и появляется новый вид: Таракан Разумный. Теперь уже не человек — царь природы, а этот, рыжий! А человек — его раб! И что самое ужасное: тараканы остались вегетарианцами. Все плодородные земли человек возделывает под хлеб своим повелителям. Самому ему хлеб есть строжайше запрещено, за это — смертная казнь! Вылавливаемая в океанах рыба идет на удобрение полей. Животных и птиц истребили, они поедали посевы злаков — любимой пищи владык.
Чем же питаются рабы? Правильно! С этой целью тараканы всячески поощряют рождаемость, и в их лабораториях ставятся успешные эксперименты по выведению породы многоплодных человеческих самок. Воистину: “Принесите‑ка мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю!”
А этот мир загнал себя в экологическую катастрофу.
Желто‑серое небо с сиреневыми тучами, из которых льют разноцветные дожди. Льют на поля, заросшие сорной травой, на леса, почти лишенные листвы и хвои. Дожди льют и на города, где живут изуродованные мутациями монстры, потомки тех, кто был когда‑то людьми. По берегам рек и морей сплошные, километровой ширины, полосы зеленой, синей и черной пены. А трубы дымят, а в воды льются отходы… То, что когда‑то было человечеством, уже смирилось со своим неизбежным концом.
А здесь темно‑серое, почти черное небо. Точнее, сплошная туча. Не видно ни людей, ни зверей, ни лесов, ни морей, ни рек. Сплошная серая пелена из смеси снега пыли и пепла. Вместо лесов — неоглядные пространства обгоревших пней. Там гнездятся грандиозные стаи воронья, которые летают охотиться на крыс. Неисчислимые полчища крыс, населяющие обугленные и сплавившиеся развалины городов и сел, совершают опустошительные набеги на гнездовья ворон. Это мир ядерной зимы. Возможно, через несколько тысячелетий здесь сформируется крысиная или воронья цивилизация, смотря кто из них победит.
Следующий мир пока еще живет и дышит, но уже на ладан. Сверхпотребление сожрало все ресурсы. Золотой некогда миллиард сверхпотребителей сократился до нескольких миллионов, живущих в трех тщательно охраняемых мегаполисах. Все остальное многомиллиардное население планеты, изнемогая, трудится, обеспечивая роскошную жизнь вырождающейся “золотой” аристократии, сносную — их охранникам и нищенскую — себе.
А вот — фаза торжества коммунизма. От коммунистической идеи освободить человека от рабского труда за кусок хлеба, сделать его по‑настоящему свободным не осталось даже легенд. Все сотворено по лучшим рецептам Льва Давыдовича и Мао.
Грандиозные города и села застроены однотипными зданиями, напоминающими казармы или бараки. В этих домах живут одинаково одетые люди. Этих людей, встающих утром в одно и то же время, кормят общим завтраком в большой столовой и везут в фургонах на заводы, шахты, поля, фермы, НИИ и КБ. В одно и то же время они обедают в общей столовой, после работы возвращаются домой. Вместо них заступает вторая или третья смена.
В своих бараках они ужинают, смотрят телепрограммы, пьют пиво в барах, на первых этажах казарм. Играют в шахматы, шашки, нарды и домино. Читают газеты и книги. Учатся без отрыва от производства. Семей нет. Мужчины и женщины встречаются в отдельных зданиях, дважды в неделю, при условии, что не имеют нарушений на производстве. Детей воспитывает государство.
Изнурительный труд и аскетическая жизнь подчинены одной цели: созданию мощных космических сил, способных отразить нашествие любых пришельцев. Четыре мощных флота курсируют в Солнечной системе. Но в НИИ и КБ разрабатывают все новые модели кораблей и оборонительных систем. Ими заменяют устаревшие, и так — до бесконечности.
Что меня поразило больше всего: руководители всех рангов, вплоть до верховных, избираются самым что ни на есть демократическим путем и ведут такой же образ жизни, что и все население. Одно отличие: спят они меньше других и имеют право на ежеутреннюю чашку кофе, которая другим достается только по воскресеньям. И отпуск у них на пять дней длиннее.
А вот в этой фазе от вторжения пришельцев уберечься не сумели. Земля — в их полной власти. Самих пришельцев никто и никогда не видел. Об их власти напоминают только ажурные конструкции вроде трансляционных вышек, высотой от полутора до двух тысяч метров. Эти конструкции покрывают поверхность планеты довольно густой сетью. С любой точки на горизонте видна хотя бы одна “вышка”.
Управляют всем “наместники”. Их еще в подростковом возрасте специальными тестами отбирают “наставники” и отводят в сиреневые здания у подножия “вышек”. После курса обучения они начинают четко осознавать, что в данный момент нужно “хозяевам”.
Весь мировой океан заселен желтыми водорослями, и львиная доля населения Земли занята разведением и переработкой этих водорослей в светящуюся голубоватую пасту. Эту пасту везут к “вышкам”. Там, в сиреневых домах, ее закладывают в “реакторы”, защищенные трехметровыми бетонными стенами и толстыми плитами желтого металла. Через час пасту, потерявшую свечение, извлекают из реакторов, отвозят к океану и сбрасывают туда, как корм водорослям.
Землянам категорически запрещен выход в космос. Запрещено использовать топливо органического происхождения. Весь транспорт и вся техника — электрические или антигравитационные. Энергия подается от тех же “вышек”. Запрещено и всякое оружие.
Больше ничем власть пришельцев себя не проявляет. Незаметно, чтобы земляне были ею недовольны. За все время из повиновения вышла только одна группа переработчиков водорослей и подняла мятеж, уничтожив продукт своего труда.
Наказание транслировалось на всю планету. Мятежники, вопя от боли и ужаса, помогая друг другу, насаживали сами себя на спиралеобразные колья. Их агонию транслировали во всех подробностях через каждые полчаса. Когда кто‑нибудь затихал, через спираль пропускали ток, нагревали или подключали ее к вибратору. Тогда казненный вновь оживал и снова корчился и хрипел. Последний мятежник умер на пятые сутки.
Впрочем, причины мятежа я так и не понял, как не поняло и все население планеты. Общее мнение было: “Поделом!”
И так из мира в мир, из фазы в фазу. Какую цель преследует Магистр, подбирая мне для изучения такие аномалии? Эта мысль частенько посещает меня, когда я, сидя за компьютером, пытаюсь анализировать: откуда, мол, и что это за темпографические новости?
Иногда я возмущаюсь, что эта работа с реальными или ирреальными фазами пожирает все мое свободное время. И тогда Магистр говорит мне ласково:
— Помнишь, я сказал тебе, что для хроноагента лучший отдых — это работа. Ты должен мне каждый вечер и каждое утро свечки ставить за то, что я обеспечиваю тебе такой полноценный отдых.
Мне ничего не остается ему ответить, кроме как:
— Огромное тебе мерси!
И идти ставить свечки.

Глава 13

Спробуй заячий помет!
Он — ядреный! Он проймет
И куды целебней меду,
Хоть по вкусу и не мед.
Л.Филатов

Несмотря на все усилия Магистра, я все же умудряюсь выкраивать минуты и даже часы, чтобы встретиться с Леной, побродить по лесу, поваляться на траве у озера, глядя в небо.
В одну из таких вылазок я обнаруживаю большое болото, где гнездится множество уток. Мне приходит в голову фантазия: угостить Лену утятинкой. С ружьем проблем не было, а вот с экипировкой было не все так гладко. В ассортименте линии доставки болотные сапоги отсутствовали. Но идея, раз уже возникшая, не оставляет меня и заставляет искать выход из положения. Я вспоминаю, как Лена творила на синтезаторе платье, туфли и перчатки, и решаю попробовать сам. Надо же, в конце концов, освоить и эту бытовую технику.
Смело подхожу к синтезатору. В “каталоге” болотные сапоги тоже отсутствуют. Не беда! Набираю команду “Обувь”, сосредоточиваюсь и извлекаю из камеры сапоги. В общем‑то это получились сапоги и именно болотные и даже моего размера. Правда, высотой они доходили мне почти до плеч и были тонкие, как презервативы, и почему‑то нежно‑розового цвета.
Еще успешней были мои опыты с продуктами питания.
Как‑то Лена посетовала, что ей надоел кофе, которым я ее угощал, заказывая его по линии доставки. Понукаемый ложно понятым рыцарским чувством, я смело иду к синтезатору и с такой же отвагой, как и сапоги, “творю” две чашки кофе.
Он действительно оказался черным, но с запахом хороших чернил и вкусом рыбьего жира. Лена первая взяла в руки мое “творение”, понюхала, лизнула, удовлетворенно хмыкнула и уселась в кресло, всем своим видом показывая, как она сейчас будет наслаждаться божественным напитком. Я поспешил последовать ее примеру и даже сделал приличный глоток. Лена потом призналась, что она никак не ожидала такого эффективного результата своей шутки.
В другой раз Лена принесла полбутылки водки: украла у Магистра. Я размечтался о соответствующей закуске. “За чем же дело стало?” — спросила Лена, указывая на синтезатор.
Памятуя об “удачном” эксперименте с кофе, я решаю воздержаться от опытов с красной рыбой и тому подобными деликатесами. “Творю” обыкновенный соленый огурец! Но воображение играет со мною злую шутку. Синтезатор — агрегат очень чуткий. Весь принцип его действия основан на том, что он улавливает биотоки оператора, которые генерируются его воображением, и формирует объект, руководствуясь малейшими нюансами этого воображения. Короче, из камеры я вынимаю зеленый, покрытый пупырышками огурчик с запахом селедки и вкусом соленых рыжиков.
Мне бы здесь и остановиться. Но, подогреваемый насмешливым взглядом своей подруги, я иду дальше. Хорошо, раз не получился огурец, сделаем соленые рыжики! Вот здесь мое воображение, разыгравшись, выходит из‑под контроля… Рыжики получились рыжими, как лисий хвост. Правда, этим сходство и ограничилось. По форме они напоминали пельмени. Вкус мы не распробовали, сильно мешал запах, который, как и цвет, имел своим первоисточником все ту же обладательницу пышного рыжего хвоста.
Но самым впечатляющим для меня был опыт с пельменями. Я проделал его в глубокой тайне: один на один с синтезатором. Я долго сосредоточивался, вспоминал, как мама готовила фарш… Мама моя умела все, особенно хорошо она пекла пироги и варила варенье, лучше всего получалось клубничное…
Пельмени получились как пельмени, чуть побольше размером, чем следовало, но пахло от них, как от настоящих пельменей. Я пожалел даже, что сделал только пять штук. Быстренько сдобрил их майонезом, посыпал перчиком, затем, расхрабрившись, сотворил еще и кружку пива. Пены было больше чем достаточно, зато запаха пивного не хватало. И на вкус оно оказалось остывшим чаем, заваренным третий раз на одной заварке. Страшная мысль посетила меня, и я осторожно попробовал пельмень.
Пельмень был как пельмень. Только фарш по консистенции немного напоминал хорошо проваренную вату пополам с мокрой газетой. Зато вкус был изумительный: свежесваренного клубничного варенья! Я уже привстал, чтобы выбросить свое “творение” в утилизатор. Но в этот момент принесло Лену. Под ее внимательным взглядом я мужественно, не моргнув глазом, с аппетитом съел ватно‑бумажное клубничное варенье, с майонезом и перцем, и запил все это холодным спитым чаем.
Когда я все прикончил, Лена спросила: “А меня почему не угостил?” Пришлось во всем честно признаться. Отхохотавшись, Лена сказала: “Я сразу это поняла, по тому, с каким аппетитом ты это поглощал. У меня даже слюнки текли. Если бы это действительно был кулинарный шедевр, ты бы непременно похвастался!”
Правда, с другой техникой дело обстояло успешнее. У меня даже прорезался талант в области создания голограмм. На движущиеся у меня, разумеется, опыта еще не хватило, но зато я создал трехслойную.
Естественно, на всех трех слоях я увековечил свою подругу в тех видах, в каких она запомнилась мне в первые сутки моей монастырской жизни. На первом слое Лена сидела за компьютером в зоне переброса и, обернувшись вполоборота, смотрела на меня. Такой я увидел ее в первый раз.
На втором слое она стоит передо мною в тот момент, когда признавалась мне в любви.
Третий слой был самым эротичным и самым, на мой взгляд, непристойным. Я изобразил ее спящую на моем диване после первой ночи любви, такую, какая она тогда была: в одних босоножках. Лена же находила эту голограмму самой удачной: “Здесь я получилась лучше всего. Те голограммы писало изумление, а эту — любовь”.

Глава 14

Экзамен нельзя по шпаргалке сдавать,
Профессор тобой недоволен.
Студенческий фольклор

А между тем время шло. В день я сдавал по два‑три зачета или экзамена. Моя электронная “зачетка” стремительно заполнялась отличными оценками. Все это поднимало настроение. Но в то же время неотвратимо приближался роковой день экзамена по темпоральной математике. Вот это настроения никак не поднимало, не способствовало как‑то.
Вот наконец и он — этот день. Проснувшись, я читаю на дисплее: “7.30 — тренинг верховой езды. 8.40 — отработка приемов конного боя: сабля, рубка пешего противника. 10.20 — темпоральная математика, экзамен”.
В десять я уже сижу за компьютером и мрачно размышляю о том, как хороша была бы все‑таки жизнь, если бы ее не отравляла темпоральная математика. Я совсем было решаю сразу признаться экзаменатору, что я не готов. Но тут бес толкает меня в ребро, и я наскоро готовлю себе шпаргалку. Записываю необходимую информацию отдельным файлом, с тем чтобы в нужный момент вывести ее на один из четырех дисплеев. При этом я совершенно упускаю из виду, что, когда компьютер находится в режиме “экзамен”, экзаменатор имеет возможность просматривать все четыре дисплея моего компьютера. Совсем недавно это помогло мне на экзамене по хронофизике. Я решал задачу, используя один из дисплеев как “черновик”, и, выдавая ответ, от волнения вместо —17‑й степени умножил результат на +7‑ю. То, что получилось, не лезло ни в какие ворота. Экзаменатор улыбнулся и, сказав: “Ну, зачем же так волноваться, Коршунов?”, поставил “отлично”.
В 10.20 на дисплее появляется лицо экзаменатора. Это седой Маг с пышной шевелюрой. Чертами лица он мне чем‑то отдаленно напоминает Эйнштейна. Мы приветствуем друг друга, и экзамен начинается. Довольно быстро Маг разбирается, что теорию темпоральной математики я усвоил довольно прилично, и переходит к практическим задачам. Я вызываю “помощь”. Лицо Мага мрачнеет, он с минуту внимательно смотрит на меня, потом начинает говорить, словно гвозди в крышку гроба вколачивает:
— Молодой человек, до настоящего момента я страдал уверенностью в том, что в секторе Внедрения и Воздействия работают самые надежные, самые ответственные люди. Вы только что излечили меня от этого синдрома. Я сегодня же скажу об этом Филиппу, пусть он порадуется. А вам я скажу вот что: не надейтесь стать полноценным хроноагентом с таким отношением к делу. Такие вещи недопустимы вообще, но их еще можно представить в работе техника, хронофизика, аналитика. В их распоряжении наша компьютерная сеть, рядом более опытные товарищи, они подскажут и поправят. А вы? Вы выходите в реальную фазу, чтобы осуществить воздействие. Огромный коллектив работает на вас. И от того, какое вы примете решение, зависит результат. Я прекрасно знаю, как часто возникают нештатные ситуации, всего никогда не предусмотришь. Успех или неуспех в этом случае во многом зависит от того, как свободно хроноагент владеет аппаратом темпоральной алгебры. А вы, я вижу, готовите себя к тому, чтобы и там работать по шпаргалке. Неужели вы не можете взять себе в голову, что от ваших действий там зависит не только успех нашей работы здесь, но и судьбы десятков тысяч, миллионов людей в тех фазах, куда будут внедряться такие, с позволения сказать, хроноагенты?..
Маг безнадежно машет рукой, и дисплей гаснет…
Полчаса я сижу в кресле и курю одну сигарету за другой. Похоже, Андрей Николаевич, вы уже подвели итог своей карьере в фазе Стоуна. Пакуйте багаж, XXV век ждет вас. Интересно, а чем я там смогу заниматься? В принципе, можно будет попробовать свои силы на межпланетных трассах, а то и на звездных крейсерах. Эту технику я уже освоил.
Сигнал таймера прерывает мои “мечты” и возвращает меня к реальности. Пора работать по заданиям Магистра. Делаю это скорее по привычке, машинально.
Закончив, как всегда, готовлю отчет и несу его к Магистру. Как правило, он с интересом смотрит мои отчеты, сопровождает их язвительными замечаниями и задает массу вопросов. На этот раз Магистр даже не отрывается от компьютера при моем появлении.
— Положи на стол, — сухо говорит он, не оборачиваясь.
Ясно. Беседовать со мной он не расположен. Да и о чем ему теперь со мной беседовать? Молча возвращаюсь к себе. Скоро должна прийти Лена. Жду ее до вечера, но она не приходит. Здесь тоже все ясно.
Я вызываю по линии доставки бутылку какой‑то крепкой дряни вроде виски, пакет бутербродов и ухожу к озеру. Ну вас всех… И вас, и ваш Монастырь, и вашу работу. Раз уж я такой безответственный, то мне здесь и делать нечего. Интересно, когда меня будут перебрасывать в XXV век? Завтра или попозже?
Будит меня утренний холод. Умываюсь прямо из озера и иду в свой коттедж. Надо прощаться с ним. А жаль, откровенно говоря. Привык я к нему.
Ого! На компьютер пришла новая информация. Наверное, предписание: покинуть коттедж и явиться в пункт переброски для внедрения в XXV век. Что такое? Новая дата экзамена по темпоральной математике! Мне дают еще одну неделю на подготовку. А чему я радуюсь? Это только продлит мою агонию. Ладно, попробуем подрыгаться.
Отчеты мои Магистр принимает в той же манере, что и вчера. Правда, уходя, я слышу за спиной тяжелый вздох.
Компьютер у Лены выдает сообщение: “Отсутствую до 16.00 завтрашнего дня”. Вздыхаю еще тяжелее, чем Магистр, и сажусь за работу. Часа через три я начинаю понимать, что толку все равно никакого не будет. Тем не менее работаю еще столько же. Когда мои бедные мозги начинают излучать в пространство сигналы SOS, я бросаю это занятие, вызываю вчерашний комплект и, сидя у камина, надираюсь до бесчувствия. При этом я стараюсь сидеть так, чтобы голограмма Лены не попадалась мне на глаза.
Утром у меня два последних зачета. Стакан нейтрализатора приводит меня в порядок, и я иду на полигон. Зачет сдаю на “отлично”, не потому, что мне это надо, а для тог чтобы сказать: “Я сделал все, что мог”. Чтобы совесть был чиста. Дома застаю еще одну новость. Магистр не дал мне задания на проработку фаз. Это верный признак того, что в мне поставили крест.
Чтобы убить время до четырех, снова пытаюсь составлять и решать темпоральные уравнения и снова убеждаюсь, что это мне не по зубам. Четыре часа. Рука тянется к пульту, но останавливаю себя. Зачем? Зачем Ленке кандидат на отчисление из Монастыря? Да какой, к лешему, кандидат! Считай, уже отчисленный.
Снова подхожу к линии доставки и вызываю ставший уже традиционным комплект. Хочу идти к озеру, но на улице — дождь. Оставаться дома выше моих сил. Голограмма Лены настойчиво лезет мне на глаза, а уничтожить ее рука не поднимается.
Переодеваюсь в брюки и рубашку синего цвета и отправляюсь в первый же попавшийся мне в справочнике бар. Там я усаживаюсь за столик, рассеянно изучаю меню: сплошные коктейли. Выяснив у метрдотеля, какие из них покрепче, я заказываю пару и почти залпом выпиваю один из них. Едва я приступаю к другому, как слышу над собой голос:
— Здравствуйте, Андрей! Разрешите присесть?
За столик присаживается хронофизик, который занимался со мной в лаборатории. Он внимательно смотрит на меня:
— Я вижу, у вас проблемы. Поделитесь.
А почему бы и нет? Человек он для меня посторонний, пусть сыграет роль “жилетки”. И я, под влиянием выпитого, рассказываю ему все. Он ни разу меня не прерывает и только потягивает свой коктейль через соломинку.
— Знаете, — говорит он, когда я кончаю, — ваши проблемы не стоят пустого бокала.
Хронофизик заменяет опустевшие бокалы полными и продолжает:
— Почему вы решили, что ваши друзья и наставники вас осудили и отринули? А я скажу вам: наоборот. Конечно, то, что вы сделали, заслуживает осуждения, и самого сурового, спору нет. Но, поверьте, они сейчас переживают это даже острее, чем вы. Вам кажется, что наставник ваш отвернулся от вас. Нет. Просто он дает вам время прийти в себя, продумать все самому. Он сознательно не делает первого шага, чтобы вы не приняли это как жалость, как снисхождение. Он наверняка знает вашу сильную натуру, знает, что вы справитесь с собой, и Просто щадит ваше самолюбие. То же относится и к вашей подруге. Судя по вашим словам, она — женщина умная и чуткая. Вы знаете, чего она сейчас ждет? Она ждет, чтобы вы попросили у нее помощи. Сами ваши товарищи вам ее предлагать и навязывать не будут. То, что вы приняли за отчуждение, на самом деле особая, характерная для вашего сектора, профессиональная деликатность. Не навязывать свою помощь, пока тебя о ней не попросят. И то, что вы до сих пор не обратились к ним за помощью, они сейчас переживают еще тяжелей, чем вы. Вы для них не чужой. Все вы оставили в своих фазах что‑то самое главное в жизни: родных, друзей, любимых… Так ведь? И вы знаете, что это — навсегда, возврат невозможен. Потому‑то у вас, хроноагентов, так сильна привязанность друг к другу. Вы в своем секторе — своеобразная семья, со своими обычаями, традициями, этикой. Время мое! Как мы вам завидуем! Нам бы такие отношения! Извините, мне пора. Прощайте и поразмыслите над тем, что я вам сказал. Удачи вам! С нами Время!
— С нами Время! — отвечаю я.
Хронофизик уходит, а я допиваю коктейль и возвращаюсь к себе. Долго меряю шагами свою комнату, часто останавливаясь перед голограммой Лены. Неужели хронофизик прав? А почему бы и нет? Мне не терпится проверить догадку, но взгляд на таймер останавливает меня. Придется подождать до утра. Мне не спится, и я сажусь к компьютеру. Начинаю “путешествие по фазам” наугад. Так я коротаю ночь.
Рано утром я решительно вхожу в кабину нуль‑Т и набираю код Лены. На мое счастье, ее кабина не заблокирована. Впрочем, в эти дни я и не пытался прийти к ней лично. Лена еще спит, уютно устроившись на диване. Но едва я осторожно присаживаюсь в кресло, она открывает один глаз.
— Пришел? Наконец‑то, я тебя заждалась. Займись завтраком, а я пойду приведу себя в порядок.
За кофе я рассказываю Лене о своей беде. Почти не задумываясь, она говорит:
— Скорее всего у тебя неправильный подход. Этим страдают все, кто не изучал темпоральную математику еще в Школе. Надо было сразу обратиться ко мне, когда ты только столкнулся с затруднениями, а ты все пытался сам справиться. Давай посмотрим.
Мы садимся к компьютеру, и Лена дает мне несколько ситуационных задач на составление систем темпоральных уравнений. Через полчаса я уже мокрый от умственного напряжения. Лена какое‑то время молча наблюдает за моими героическими попытками, потом говорит:
— Так я и думала. Милый, ты пытаешься объять необъятное. Так ты никогда не составишь систему, а даже если и составишь, то без помощи компьютера не решишь. А ведь в реальных фазах такие вещи надо делать в уме!
— Как же быть?
— Отсечь все второстепенное, несущественное. Ну, зачем тебе в данном случае учитывать скорость и направление ветра? А какое здесь имеет значение температура воды? Скорость движения объекта в данном случае тоже роли не играет: он прибудет в пункт назначения ночью, а действовать начнет на другой день в двенадцать часов.
— Но в этом случае заметно снижается точность.
— А зачем тебе такая точность? Ты что — начальник отдела в Аналитическом секторе? Это у них там стоят суперкомпьютеры, а у тебя будет только один, вот этот, — Лена стучит мне пальцем по лбу. — Такая точность требуется при подготовке операций. А наш раздел темпоральной математики потому и называется прикладным, что предусматривает более простой вариант использования, так сказать в полевых условиях.
— Я, кажется, начинаю понимать. Ведь для того чтобы получить ответ на вопрос, будет иметь мое действие значительное влияние или нет, мне достаточно знать значение детерминанта системы: положительный он, отрицательный или мнимый.
— Совершенно верно! Поэтому очень важно при составлении системы уравнений сначала оценить численные значения коэффициентов и, сравнив их, отбросить те, которые из‑за своей несоразмерной малости на знак детерминанта не повлияют.
— Так… — Я осмысливаю услышанное. — К этим членам, выброшенным из системы, можно и нужно будет вернуться, когда значение детерминанта получится очень близким к нулю. Для повышения, так сказать, порядка точности.
— А я и не подозревала, что ты у меня такой умный. Сам догадался или как?
— Или как. Без тебя, Леночка, я бы до этого никогда не допер. Давай попробуем еще разок.
За четыре часа мы с Леной решили целую вязанку ситуационных задач. Наконец Лена встает от компьютера и потягивается.
— Все. Теперь я за тебя спокойна. Еще пара дней работы, и ты выдержишь любой экзамен. Давай обедать.
За обедом Лена спрашивает, внимательно посмотрев на меня:
— Что еще тебя грызет? Колись, я же вижу, что ты не в своей тарелке.
— Да перед Магом дико неудобно, — признаюсь я и рассказываю о той отповеди, которую мне пришлось выслушать.
— Не бери в голову. Жиль — очень душевный человек и редкостный умница. А то, что он тебя так высек, закономерно. Он очень переживает за работу нашего сектора. Ведь он возглавляет отдел, курирующий наши операции. Он во всех нас души не чает и от всего сердца желает, чтобы все у нас было на высочайшем уровне. Если ты ему понравишься, он помирится с тобой и полюбит тебя, как и всех нас. А ты ему уже понравился, невзирая на свою выходку.
— С чего ты это взяла?
— Я слышала его разговор с Магистром. Жиль в дым разругал его за то, что он в период подготовки к экзамену перегрузил тебя своими аномальными фазами.
— Ясно. Слушай, а кто такой Филипп? — вспомнил я угрозу Мага.
Лена смотрит на меня большими глазами, потом смеется.
— Филипп Леруа, наш Магистр! Ты что, не знал?
— Нет. Тогда тем более странно. Маг грозил, что будет говорить обо мне с Филиппом.
— Они и говорили, часа два, не меньше. Я была при этом разговоре.
Я вздыхаю. Все‑таки насколько прав был этот хронофизик и насколько я еще мало знаю тех людей, рядом с которыми Время сподобило меня жить и работать.
Еще два дня подготовки, и я уже без всякого трепета жду экзамена. В положенное время на экране появляется лицо Мага Жиля. Он смотрит на меня сурово.
— Ну‑с, молодой человек. Надеюсь, вы не потеряли этого времени даром? Предупреждаю, на этот раз я намерен вынуть из вас душу.
Почти два часа Маг вынимает из меня душу, задавая мне одну ситуационную задачу за другой. К концу экзамена я чувствую, что душа моя уже покинула мое бренное тело, но лицо Мага светлеет, морщины на лбу разглаживаются, он откидывается в кресле и закуривает.
— Какие еще будут вопросы, Маг? — спрашиваю я.
— Только один: что, если я сейчас зайду к вам лично? Я не нарушу ваши планы?
— Никоим образом. Вот мой код.
На соседнем дисплее загорается “отлично”.
Через десять минут Маг выходит из нуль‑Т. В руках у него бутылка коньяка. Я быстро организую легкую закуску. Мы садимся за стол, и Маг разливает коньяк.
— Давайте, Андрей, выпьем за успешное окончание вашей учебы. Я очень рад за вас, Андрей, что у вас все так удачно завершилось, — говорит Жиль, закусив коньяк кусочком семги. — Ваш товарищ, тоже Андрей, также произвел на меня самое благоприятное впечатление. Сейчас вам осталось пройти курс морально‑психологической подготовки, и наши ряды пополнятся двумя неслабыми хроноагентами.
— Кстати, а как Андрей справился с математикой?
— Отлично! Он сдал экзамен еще пять дней назад. У него — прекрасная наставница! — Жиль зажмуривается и крякает. — Настолько прекрасная, что, будь я лет на шестьдесят моложе, увел бы! Кстати, а вам кто помогал? Стоп! Сам вижу.
Маг смотрит на голограмму, затем поднимает руку, щелкает пальцами и просматривает все три слоя.
— Как вы догадались, что она трехслойная?
— Ну, я все‑таки немножечко Маг. Леночка. Лена Илек — одна из жемчужин фазы Стоуна. Вам несказанно повезло, что вы сошлись с такой женщиной. Давайте выпьем за нее, за Леночку Илек.
— Завидую я вам, — продолжает Маг после того, как мы расправились со второй рюмкой. — Не знаю даже, кому больше: вам или Злобину. А знаете, что это за бутылка? Откуда она?
— Представления не имею.
— Я выиграл ее у Филиппа. Мы держали пари. Я утверждал, что в назначенный срок вы сдадите на “отлично”. Филипп утверждал, что вы не сможете переступить через свою гордость и опять завалитесь.
— И что тогда?
— Тогда бы он сам пришел к вам на помощь. Но теперь я вижу, что он был заведомо неправ. Ведь он знал о ваших отношениях с Еленой. Неужели он полагал, что чья‑нибудь гордость устоит перед ней?
— По‑моему, он переоценил меня.
— Нет, недооценил. Поверьте, Андрей, у меня хорошее чутье. Из вас получится незаурядный хроноагент.
Жиль подходит к окну, смотрит на пейзаж и вдруг предлагает:
— Елена говорила, что у вас здесь прекрасные места. Познакомьте меня с ними. Заодно расскажите мне о своей фазе. Я, к сожалению, мало с ней знаком.
Мы забираем коньяк, закуску и уходим к озеру. Часа через два Жиль, опьяненный коньяком и природой, переполненный информацией, засобирался к себе.
Провожая его к нуль‑Т, я обращаю внимание, что на дисплее горит надпись: “В 17.00 — у меня. Лена”.
Время было как раз без пяти пять.

Давай с тобою поменяемся судьбою,
Махнем не глядя, как на фронте говорят!

Я выхожу из нуль‑Т и застаю Лену стоящей босиком среди шести или семи пар туфель и босоножек. Она — в том самом платье, в котором я увидел ее в первый раз. Увидев меня, она бросается мне на шею и звонко целует.
— Поздравляю! Теперь ты уже наполовину настоящий хроноагент.
— Почему только наполовину?
— Надо еще пройти курс МПП. Но это ерунда, лучше подскажи, что мне обуть? — показывает она на свой арсенал.
— Вопрос сложный и чисто женский. У тебя такие ножки, что на них что ни обуй, все — хорошо. Лучше всего так, как есть — босиком. Но ты этого не примешь. А из того, что здесь есть, лучше всего тебе идут вот эти.
Я показываю на белые босоножки, с ремешками до колен, в которых Лена была в первый день и приходила ко мне ночью.
— Хм! Это я и без тебя знаю! Но, увы, они больше подходят для повседневной носки, а сейчас случай особый.
— Что за случай?
— Узнаешь, — загадочно улыбается Лена и вздыхает. — Дождешься от тебя совета, как же! Придется самой выбирать.
Она думает еще несколько минут и выбирает белые открытые замшевые туфельки на высокой шпильке с длинными серебряными ремешками.
— Помоги застегнуть, — приказывает она.
Я догадываюсь, что ремешки надо обернуть крест‑накрест вокруг лодыжек, и молча выполняю просьбу.
— Вот, теперь со мной все в порядке. Дело за тобой. Вот лежит твой костюм, переодевайся.
На диване я вижу серо‑синие брюки, голубую рубашку и синюю короткую, чуть ниже пояса, куртку. Все сделано из эластичной, отливающей перламутром ткани. Пока я одеваюсь, Лена натягивает на руки длинные белые лайковые перчатки.
— Это теперь твоя официальная форма одежды для всех особых случаев, — говорит она, показывая на эмблему на левом рукаве: белый луч на синем фоне. — Остался последний штрих.
Лена прикалывает на левый лацкан небольшую серебряную ящерицу.
— А что за особый случай сегодня? — снова спрашиваю я.
— Узнаешь, — твердо отвечает Лена и берет со стола какой‑то сверток. — Пойдем.
— Скажи хоть куда?
— Мы сегодня ужинаем в приятном обществе, — говорит мне Лена уже в кабине.
Из нуль‑Т мы выходим в вестибюле какого‑то кафе или ресторана. Поднимаемся на второй этаж. Нас встречает метрдотель, здоровается и ведет к сервированному на четверых столику.
— Мы пришли первыми, — констатирует Лена, усаживаясь за стол.
— И с кем мы ужинаем?
— Потерпи пару минут, скоро узнаешь.
Поняв, что вытягивать информацию из моей подруги бесполезно, я начинаю осматриваться. Ресторан, скорее ресторанчик, небольшой и весьма уютный. Мягкое освещение, пастельные тона отделки, ничего кричащего, режущего глаз. Занята примерно треть столиков, расположенных по периметру зала. Середина пустая, там танцуют пары под негромкую, не мешающую другим музыку.
Разглядывая зал, я упускаю момент, когда к столику подходит пара, поражающая своим контрастом. Он — высокий, крепкого сложения, светло‑русый, славянского типа, глаза голубые, одет в такую же, как и на мне, униформу нашего сектора. Она — молодая девушка, почти девочка, миниатюрная, едва достает ему до плеча, жгучая брюнетка, типичная француженка. Пышная прическа обрамляет приятное лицо, на котором в первую очередь выделяются большие синие глаза. Это так необычно, что все остальное я разглядываю уже позже, когда девушка поворачивается ко мне в профиль, здороваясь с Леной.
На девушке такое же, как на Лене, короткое платье с полупрозрачной накидкой сзади. Только вся ее одежда выдержана в красных и розовых тонах. Накидка украшена золотыми четырехлучевыми звездочками, на руках красные, до половины локтя перчатки не то из пластика, не то из какой‑то блестящей ткани. На ножках туфельки бронзового цвета.
— Андрей, знакомься, — говорит Лена. — Это — Катрин Моро, восходящая звезда Аналитического сектора, а это — Андрей Злобин, восходящая звезда сектора Внедрения и Воздействия. И закрой, пожалуйста, рот, когда собираешься поцеловать руку дамы, она может подумать, что ты собираешься укусить ее.
Я нахожу в себе достаточно в данной обстановке галантности, чтобы поцеловать маленькую ручку в красной перчатке. Потом делаю шаг к Андрею, тот тоже шагает мне навстречу, и мы крепко, по‑русски, обнимаемся.
— Вот и встретились наконец два Андрея, — комментирует Лена. — Хватит обниматься, ребра друг другу поломаете. Андрей, открывай шампанское, выпьем за вашу встречу.
Какое‑то время мы с Андреем просто не можем прийти в себя и ничего, кроме хлопанья по плечу и маловразумительных: “Вот это да!”, “Это надо же!”, “Ну и судьба!”, — у нас не получается. Понаблюдав за нами несколько минут, Лена разворачивает пакет и ставит на стол бутылку “Столичной”. Мы с Андреем замираем и смотрим на бутылку широко раскрытыми глазами, а Лена поясняет:
— Это подарок Магистра к сегодняшней встрече.
Андрей первым выходит из микрошока, открывает бутылку и разливает водку по рюмкам.
Катрин спрашивает:
— А мне?
Андрей в нерешительности смотрит на нее.
— Вообще‑то этот напиток не для детей, но… А что, Лена, как тут у нас со статьей по поводу втягивания несовершеннолетних в пьянку?
— Прежде всего скажу тебе, что совершеннолетним у нас считается человек, способный к самостоятельной работе, а сие, как известно, от возраста не зависит. Во‑вторых, как мне известно, ты уже успел сделать кое‑что похуже спаивания. — При этих словах Катрин краснеет, а Андрей смущается. — А в‑третьих, налей, пусть попробует самый популярный русский напиток XX века.
— Это, Кэт, называется — водка, — поясняет Андрей, наливая рюмку.
— Давайте, ребята, выпьем за вас, — предлагает Лена, — за то, что Время свело здесь, в Монастыре, таких замечательных парней.
Катрин, посмотрев на нас, так же лихо опрокидывает свою рюмку. Ее огромные глаза стремительно увеличиваются, пытаясь вытеснить с лица все остальное, из них ручьями льют слезы, она задыхается.
Андрей быстро насаживает на вилку кусочек селедки.
— Быстро закуси! Водку лучше всего соленым закусывать.
— Или острым, — подхватываю я, — например, лучком в уксусе. Очень способствует.
— А лучшая закуска — соленые рыжики! — мечтательно говорит Андрей.
При этих словах мы с Леной прыскаем от смеха.
— Я что‑нибудь не то сказал? — удивляется Андрей.
Тут Лена подробно, с “картинками”, описывает мои опыты с синтезатором. Рассказ, как и следовало ожидать, производит неизгладимое впечатление. Кэт буквально лежит на столе, трясясь от смеха. Андрей, отсмеявшись, подводит итог:
— Что ж, друже, первый блин комом. Ничего, освоим и эту технику. Звездные крейсера освоили и с синтезатором, даст Время, как‑нибудь справимся.
— Как‑нибудь не надо, — замечает Кэт и, в свою очередь, рассказывает, как Андрей сделал ей букет роз, которые через полчаса начали благоухать чесноком.
Когда проходит очередной приступ смеха, я спрашиваю Андрея:
— Ну что, теперь будем работать вместе?
— Конечно. А что, у тебя есть выбор? У меня нет. Мне после твоих подвигов в 41‑м делать больше нечего. Тоже мне — летчик, ас! Ломится в атаку без оглядки на тылы. Слушай, нехорошо получается. Тебе в распоряжение дают полный сил, молодой, здоровый организм, а ты его в дым распыляешь. Не ожидал!
Андрей сокрушенно качает головой. Я в долгу не остаюсь:
— А сам‑то хорош! Здоровый, опытный мужик не смог справиться с пятеркой подростков. Где тебе было в 41‑м с “мессерами” драться!
Андрей мрачнеет.
— Да, подвел я тебя…
— Да брось ты! Шуток не понимаешь. Моя судьба была предопределена еще тогда, 4 мая. Кстати, ладно, я — человек случайный. А ты‑то как в эту историю влип?
— Еще в апреле, когда я служил в Ленинградском округе, мне предложил эту работу наш командир дивизии. Он был хроноагентом и присматривался ко мне еще с Финской кампании. Я было согласился, но, когда он начал рассказывать подробности, у меня возникли сомнения, что я справлюсь с этим заданием. Тогда и была задумана эта многоходовая комбинация. Ты просто слегка спутал карты, но ведь все закончилось нормально.
— А что это ты вдруг засомневался?
— Меня взяло сомнение, что я просто не доживу до октября. Комдив рассказал, как начнется война, какие будут потери и все остальные подробности. И тогда я понял, что просто забуду о задании, буду лезть в любую драку без оглядки и потеряю башку задолго раньше срока.
— Так и я мог так же сделать!
— Ты — нет! Я же видел, как ты воевал. Не так, как все наши, а по‑другому, по‑новому. Ты резко уходил в набор, выигрывая высоту. Сколько раз Сергей из‑за этого от тебя отрывался! И стрелял ты с малой дистанции, короткими очередями, в упор, наверняка. Мне бы этому учиться и учиться. А пока бы я этому учился, меня бы успокоили.
Я на мгновение задумываюсь.
— Да, ты, пожалуй, прав. Самолеты были новые, а вот инерция мышления подводила ребят. Буквально единицы — Волков, Лосев, Федоров и еще кое‑кто — сразу поняли, что основа современного воздушного боя — вертикальный маневр и точный огонь, и умело пользовались этим.
— Это тебе было легко понять. Ты уже знал об опыте всей войны, да и на реактивных успел…
— Знаешь что, Кэт, — вступает в разговор Лена, — если мы их сейчас не остановим, они сядут на свои истребители и улетят от нас куда‑нибудь далеко‑далеко.
Андрей смеется.
— В самом деле, мы увлеклись. — Он разливает по второй, а Кэт наливает вина. — К водке надо привыкать постепенно.
После того как вторую мы основательно закусили, я интересуюсь:
— А ты, часом, не выяснил, в чем конкретно будет состоять наша работа? Для чего нас так тщательно готовят?
Андрей качает головой, а Лена неожиданно говорит:
— Я приоткрою вам завесу. Судя по всему, Магистр готовит вас для выполнения особых заданий по своей теме.
— А что это за тема?
— Никто этого не знает. Доступ к информации строго ограничен.
Андрей хмурится.
— Ох! Не нравятся мне эти секреты.
— Если уж на то пошло, — подхватываю я, — мне все это вообще не нравится. Я на эту работу согласился только потому, что выбора у меня не было.
— Так, Андрей садится на любимую лошадку, — замечает Лена.
— И что это за лошадка? — интересуется Кэт.
— Неэтичность нашего вмешательства в ход исторического процесса. По‑моему, эта проблема мешает ему спокойно спать по ночам.
Катрин смотрит на меня с любопытством. Андрей порывается что‑то сказать, но Кэт останавливает его, положив ему на руку свою ладошку.
— Не знаю, Андрей, как вам это все объясняли и вразумляли вас, но я попробую еще раз. Вот вам простая аналогия. По железной дороге идет пассажирский поезд. Автоматы переводят стрелки, блокируют переезды, закрывают и открывают пути, задерживают встречные поезда на разъездах.
Но вот произошел сбой. Залипли нечищеные контакты, пробило транзистор, диспетчер вовремя не заметил или напился. А может сработать и злой умысел. Поезд можно загнать в тупик — это полбеды. Хуже, если его загонят на ветку, где сняты рельсы. Еще хуже, если рельсы оборвутся на недостроенном мосту. А еще хуже, если его пустят на ветку, по которой уже идет встречный поезд. И вот вы, зная об этом и имея возможность перевести стрелку вручную, чтобы восстановить нормальное движение, предотвратить катастрофу, неужели вы пройдете мимо? Неужели вы посчитаете неэтичным вмешаться и из этих же этических соображений предоставите пассажиров их страшной судьбе? Чему быть, того не миновать? Не мной задумано, не мне и исправлять?
— Ну, Кэт! — не сдаюсь я. — Это слишком уж приземленная аналогия.
— Почему же? — говорит Лена. — Аналогия вполне удачная. Мы здесь только и делаем, что переводим стрелки. К сожалению, не всегда успеваем это сделать.
— Довольно об этом, — прерывает Андрей дискуссию. — Думаю, Андрей уже давно принял решение, и сейчас он просто кокетничает. Давайте о чем‑нибудь менее отвлеченном и более приятном.
— Раз уж на то пошло, — предлагает Лена, — давайте обсудим, как мы отметим вашу защиту. А ведь она не за горами. Вам осталось пройти курс МПП и официальное собеседование.
— Неплохо бы вырваться на несколько дней на природу, — мечтательно произносит Андрей, — да где их взять, эти дни?
— Ну, это я беру на себя, — подмигивает Лена. — Вопрос другой: где будем отрываться?
— Почему не у меня в окрестностях? — предлагаю я.
— Во‑первых, слишком близко, — возражает Лена. — Магистр нас там быстро найдет, во‑вторых, в твоих местах мы можем отдохнуть в любое время. А что вы скажете по поводу Звездного острова?
Мы с Андреем непонимающе переглядываемся, зато Катрин не скрывает восторга:
— Лена, ты — умница! Я давно уже мечтаю там побывать, Да все случай не подворачивается.
Лена объясняет нам с Андреем, что Звездный остров — это уединенный островок в океане, за две тысячи миль от берега. В плане он имеет форму многолучевой звезды, откуда и название. Климат нежаркий, но настолько мягкий, что позволяет бегать и спать практически нагишом. Природа — великолепная! Бухты, ручьи, лес, скалы, гроты, водопады… Словом, это излюбленное место отдыха тех, кто хочет уединиться с кем‑нибудь и ни с кем другим не общаться. Естественно, надо заблаговременно подать заявку, чтобы ни мы никому, ни нам никто не помешал.
— Но это уже моя забота, — заверяет нас Лена. — Ну как, идет?
— Принимается, — соглашаемся мы.
Водка постепенно допивается. Мы с Андреем чувствуем себя так, словно именно мы вместе учились в училище, вместе служили, вместе воевали, а теперь судьба свела нас здесь, в Монастыре, и впереди у нас совместная трудная, но интересная работа.
Но время уже позднее, пора расставаться. Мы прощаемся.
— Ничего, теперь по несколько раз на день встречаться будете, еще прятаться друг от друга начнете, — утешает Лена. Код в нуль‑Т набирает Лена, и мы выходим у меня дома.
— Сделай кофе, — просит Лена.
Я вожусь с кофейником, а Лена спрашивает:
— Ну, и как тебе Кэт?
— Хорошая девушка, приятная во всех отношениях, — честно отвечаю я.
— Что, лучше меня?
Уловив в ее голосе интересные интонации, я осторожно поворачиваюсь с чашками кофе в руках. Лена сидит у камина, поджав под себя ноги, и смотрит на меня с вызовом. Молча присаживаюсь рядом на шкуру этого леопардового мамонта, или как его там… Лена принимает чашку и продолжает допрашивать меня:
— Ну, так как же? Говори. Лучше меня она или нет?
— Я бы так не сказал, — осторожно говорю я, — но если ты чувствуешь в чем‑то ее превосходство, то так и скажи, буду иметь в виду.
Пока я таким образом осторожно развиваю свою мысль, Лена допивает кофе и пристально на меня смотрит.
— И у тебя поворачивается язык говорить мне такое! Да единственное, в чем я не могу ее превзойти, это размер глаз. Их у нее действительно этой чашкой не закроешь!
Лена отставляет чашку в сторону, поворачивается ко мне и, не обращая внимания на мое ворчание: “Положим, тебе тоже грех жаловаться в этом плане”, протягивает мне одну ногу.
— А можно ли сравнить, к примеру, наши ноги? Вот, сними туфли и сравни.
При этом и без того короткий подол ее платья задирается буквально до пупка, и моим взорам предстают ажурные голубые трусики. Я бросаю возиться с ремешками, которые так удачно застегнул накануне, и обхватываю подругу одной рукой под колени, другой за плечи, притягиваю к себе. Лена прижимается ко мне, а мои руки движутся по ее теплым бедрам.
— Вот видишь! — шепчет Лена. — А она в тебе таких, чувств не возбудит…
Какое‑то время я безуспешно пытаюсь найти застежку Лениного платья, потом, махнув на все рукой, пытаюсь спросить у нее, но Лена запечатывает мне рот поцелуем…
Разбудил нас сигнал вызова на связь.
— Это Магистр, — шепчет Лена. — Подойди к компьютеру, а я пока оденусь.
Медленно подхожу к компьютеру, давая время Лене натянуть платье. Магистр недоволен.
— Андрэ! Наконец‑то! Ну и спите вы. Я уже четвертый раз вас вызываю. Элен у тебя?
— Я здесь, Магистр, — подходит к компьютеру Лена. Она уже одета и теперь натягивает перчатки.
— Очень хорошо. Срочно ко мне. Оба. Мы вас давно ждем.
— Интересно, кто это — мы? — рассуждает Лена, направляясь к нуль‑Т.

Глава 17

Неправда, будто бы к концу
Я силы берегу.
Бить человека по лицу
Я с детства не могу.
В.Высоцкий

У Магистра — людно. Вместе с ним у компьютера сидят Андрей с Катрин, Маг Жиль и еще один сотрудник Аналитического сектора.
— Фридрих, — представляется он.
Вся компания смотрит на дисплеи с величайшим напряжением. Целую гамму чувств выражают их лица. Магистр смотрит на экраны, как всегда, сосредоточенно, с интересом, ничем не выдавая своих эмоций. Андрей, кажется, сопереживает событиям, которые наблюдает; руки его словно сжимают невидимые рычаги управления. У Кэт выражение лица такое, словно она смотрит фильм ужасов: глаза широко раскрыты, зубки покусывают губы, пальцы нервно разминают друг друга. Жиль смотрит на экран мрачно, подперев рукой щеку, весь вид его выражает одну мысль: “Я знал что, но не думал, что так!” Фридрих же чему‑то невесело улыбается, как человек, чья догадка получила неожиданное подтверждение.
Поскольку нам ничего не говорят, мы с Леной присоединяемся к компании.
На всех четырех дисплеях разыгрывается драма. Внушительного вида корабль (галактический крейсер типа “Амазонка”, определяю я) находится в окрестностях голубой звезды, и, судя по всему, его атакует какой‑то неведомый противник. Большая группа кораблей противника охватывает земной крейсер с фронта и правого фланга. Это отчетливо видно на экране кругового обзора. “Конго”, — читаю я название над пультом управления. На правом фланге десяток десантных кораблей ведет бой в окружении другой группы противника.
Какой‑то странный это был бой. Я знаю, что представляет собой крейсер типа “Амазонка” — залпом бортовых установок такого крейсера можно уничтожить небольшую планетную систему или, по крайней мере, посбивать планеты с орбит. Десантно‑разведывательные корабли типа “Кугуар” тоже представляют грозную силу. Но впечатление такое, что и “Конго”, и его разведчики избегают вести огонь на поражение. Орудия главного калибра “Конго” ведут заградительный огонь, не позволяя противнику окружить себя. Так же точно ведут бой и “Кугуары”.
Противник, в свою очередь, явно не стремится уничтожить “Конго”. Видно, что его корабли работают термоядерными лазерами, стараясь поразить орудийные батареи “Конго” и его важнейшие узлы. Они пытаются лишить его способности двигаться и оказывать сопротивление. Корабли маневрируют, намереваясь охватить “Конго” со всех сторон.
У “Кугуаров” картина несколько иная. Противник умудряется отсечь два корабля от основной группы и теперь сжимает вокруг них кольцо окружения. Действуя лазерами, он ведет огонь по батареям и ходовой части. Одновременно другая группа безжалостно расстреливает остальных “Кугуаров”, которые героически сопротивляются, но гибнут в неравном бою один за другим. Становится ясно, что противник заинтересован захватить хотя бы один наш корабль целым. Лучше всего сам “Конго”, но, на худой конец, удовлетворился бы и “Кугуаром”.
“Что это за противник такой?” — успеваю подумать я, и, словно в ответ на эту мысль, на одном из дисплеев начинают мелькать сложные кривые и быстро меняющиеся символы.
— Наконец‑то мы увидим их! — с давно скрываемым нетерпением говорит Фридрих.
Но на дисплее на черном фоне плавают смутные радужные пятна. Временами они вспыхивают и исчезают, чтобы мгновенно появиться в другом месте.
— Чтоб вы в “схлопку” попали! — ругается Магистр и начинает переключать оптические диапазоны.
Но ни инфракрасный, ни ультрафиолетовый диапазоны ничего не дает. Только вблизи рентгеновского диапазона удается рассмотреть неясные змееподобные тела с большими плоскими головами, сзади которых колышутся не то мантии, не то крылья этих тварей. Именно тварей. Другого определения я для них не нахожу.
— Времечко мое! Какой кошмар! — в ужасе шепчет Кэт.
— Так я и думал! — восклицает Маг Жиль. — Это пришельцы! Такие существа не могли родиться под этой звездой. Они завоевали эту систему. Но откуда они пришли?
— Да. Здесь ни о каком контакте, ни о каком взаимопонимании не может быть и речи! — мрачно бросает Фридрих.
— Разумеется, — соглашается Магистр, — но, похоже, что командир этого никак не поймет.
Действительно, батареи “Конго” продолжают вести заградительный огонь, хотя крейсер уже полностью окружен. Мощные лазерные лучи крушат орудийные батареи “Конго”, заставляя их замолчать одну за другой. Крейсер практически лишен хода. То один отсек, то другой отключается от энергетической системы и выходит из строя. Экипаж “Конго” гибнет, не оставляя боевых постов.
Один из двух оставшихся “Кугуаров”, когда к нему подводят вплотную корабли противника взрывается вместе с ними. Зато другой, уже не подающий признаков жизни, противник берет на абордаж.
От дальнейшего наблюдения за судьбой “Кугуара” нас отвлекает драма, разыгрывающаяся с “Конго”. Крейсер тоже берут на абордаж. Лазеры беспощадно вскрывают сверхпрочную броню крейсера. Космос врывается внутрь отсеков и губит все живое. Но я замечаю, что противник старается повредить центральную рубку и пост управления. К отверстиям в борту “присасываются” корабли, и внутрь “Конго” пускается темно‑лиловый газ. Через минуту мы вынуждены перейти на субрентгеновский диапазон, чтобы увидеть то, что происходит на борту крейсера.
Там хозяйничают пришельцы. Плавно изгибая змеевидные тела, они движутся по отсекам и переходам, не встречая никакого сопротивления. Сопротивляться некому. Только в центральной рубке и на посту управления четырнадцать человек растерянно сжимают в руках оружие, не зная, что еще предпринять.
Группы пришельцев приближаются к последнему оплоту людей. Короткая возня у бронированных дверей, и помещение рубки и поста управления заполняет все тот же темно‑лиловый газ. Люди оседают на пол, не подавая признаков жизни. Двери раскрываются, и летающие “змеи” проникают в святая святых крейсера. Они деловито снуют возле центрального компьютера, курсового директора, стеллажа с дискетами и кристаллами. Несколько “змей” поднимают в воздух тела командира и штурмана (как они их узнали?). Они оставляют их в подвешенном состоянии и отплывают в сторону. Помещение рубки освещается зеленоватой вспышкой.
Это как бы служит сигналом к отходу. “Змеи” быстро покидают “Конго”, внезапно утратив к нему интерес. Их корабли отходят и, заняв место в строю, покидают мертвый крейсер.
— Вот и все, — говорит Жиль. — Они узнали галактические координаты нашей системы, теперь готовят вторжение.
На экране появляются десятки гигантских кораблей, напоминающих обрезки прутка‑шестигранника. Судя по расположению звезд, они находятся где‑то между орбитами Нептуна и Плутона. Из пустоты возникают все новые и новые корабли. Группируясь по восемь, они разными курсами уходят в сторону Солнца. Я обращаю внимание, что эти корабли по форме дублируют те, что атаковали “Конго” у голубой звезды. Только размеры их во много раз больше. Какие‑то ассоциации вызывают у меня эти “шестигранники”. “Гробы!” — догадываюсь я.
— Картину битвы за Солнечную систему мы смотреть не будем, — говорит Магистр. — Это займет слишком много времени, а его у нас нет. Скажу одно: битва будет тяжелой, и в результате наша система будет обречена на вымирание.
Все эти события — я имею в виду то, что сейчас мы наблюдали, — начнутся через четырнадцать часов. Наша задача — предотвратить пленение кораблей и тем самым не позволить “пришельцам” получить информацию о Солнечной системе. Предотвратить любой ценой, вплоть до увода крейсера в бесконечность.
— Неплохо бы попытаться захватить один из кораблей пришельцев, — говорит Жиль, — попробовать узнать, откуда они появились…
— Не советую, — предостерегает Фридрих. — Судя по всему, эти милые “червячки” обладают незаурядными телепатическими способностями. Мой вам совет: не подпускайте их слишком близко. Безопасное расстояние мы попробуем вычислить, пока вы будете готовиться.
— Теперь распределим роли, — снова берет слово Магистр. — Ты, Андрэ, будешь командиром “Конго” — Кеном Берто. А ты, — он обращается к Андрею, — командиром разведгруппы Досом Кубено. Задача вам ясна? Андрэ, ты что‑то хочешь уточнить?
— Да, Магистр, — говорит Андрей, — мне неясны два момента. Первый: означает ли формулировка задачи, что мы можем вести огонь на поражение?
— Разумеется, — отвечает за Магистра Жиль.
— И второе: вы сказали, что надо любой ценой помешать пришельцам получить информацию о Солнечной системе. Означает ли это, что вы даете нам “добро” на любые действия?
— Да, — отвечает твердо Магистр, — на любые действия, которые приведут к желаемому результату.
Он обводит всю компанию взглядом и закуривает. Затянувшись пару раз и стряхнув пепел на пол, он объявляет:
— Вопросов и пожеланий больше не имеется? Тогда — за дело! Времени на подготовку мало. Элен, ты справишься сразу с двумя? Или тебе нужен кто‑нибудь в помощь?
— Я возьму Нэнси, — отвечает Лена.
— Отлично! Действуйте.
— Андрей, ты отправляйся к себе. Нэнси будет у тебя часа через четыре. Ну а ты, друг мой, пойдем ко мне. Будешь варить кофе и кормить меня, пока я работаю.
— Подожди минутку, — останавливаю я Лену и подхожу к Андрею. — Что ты имел в виду под словами “любые действия”?
Андрей внимательно смотрит на меня. Его серо‑голубые глаза становятся стальными.
— На любые, друже, это значит на любые. Ты — человек военный и знаешь, что боевое задание должно быть выполнено любой ценой.
— Я понял, велика Галактика, а отступать некуда, — говорю я и шагаю к нуль‑Т вслед за Леной.
Процедура подготовки мало чем отличается от предыдущей. Единственное разнообразие в нее внес я, когда захотел побаловать свою подругу ее любимым миндальным пирожным и отважился “сотворить” его на синтезаторе. Я максимально сосредоточился, представил вкус этого пирожного, улыбку Лены, когда она закусывает им кофе…
Лена хохотала от души. Пирожное получилось отменным на вкус, но с запахом кофе и в форме губ Лены.
— Вызови себе по линии доставки завтрак, милый. Ты явно проголодался.
Не знаю, как Андрей перенес процедуру “записи”, но, когда мы пришли в “стартовый комплекс”, вид у него был довольно кислый.
— Не унывай, друже! — подбадриваю я его. — Лена говорила, что это только первые пятнадцать раз трудно, а потом привыкаешь. Ну же, не кисни, проснись!
— А ты что думаешь, — спрашивает Андрей, — сам выглядишь, как огурчик? Тебе впору белые тапочки примерять.
— Кто там про белые тапочки говорит? — подает голос Лена и показывает на свои ноги, которые она успела переобуть именно в белые тапочки. — Прошу без намеков. По местам! Нэнси, ты готова?
— Готова, — отвечает из‑за дальнего пульта рыжеволосая девушка.
Минут за десять до переброса наносит визит Магистр.
— Ну что, хроноагенты? Готовы? Напутственных речей не будет. Единственное, что скажу: Фридрих вычислил расстояние, на котором эти “змейки” проявляют свои способности. Считывать ваше сознание они могут со ста километров, внушать мысли — за пятьдесят, а управлять вашим сознанием — с тридцати. Имейте это в виду, особенно последнюю цифру. Ну, удачи вам. С нами Время! Действуй, Элен.
Лена молча кивает, напряженно вглядываясь куда‑то поверх дисплеев. Весь ее облик выражает величайшую тревогу и ожидание. Я начинаю беспокоиться. Прошлый раз было не так. Хочу уже спросить Лену, в чем дело, когда на верхней панели загорается красный сигнал. Этот сигнал сопровождается коротким низким гудком. Лена бросает на меня все тот же тревожный взгляд, кивает ободряюще и нажимает клавишу запуска. Я проваливаюсь в темноту.

Глава 19

Мы пред врагом не спустили
Славный Андреевский стяг,
Сами взорвали “Корейца”,
Нами потоплен “Варяг”.
Я.Репнинский

Мелодичный сигнал. Открываю глаза и вижу на зеленоватом экране связи женское лицо. Сажусь на постели и нажимаю клавишу дистанционного управления.
— Командор, вас вызывают в центральный пост, — произносит женщина и виновато улыбается. — Надеюсь, вы успели отдохнуть?
— Спасибо, Эста, более‑менее, — отвечаю я. — Ты не в курсе, что там стряслось?
— Не совсем. Они очень взволнованы. Обнаружено что‑то необычное.
— Хорошо, я иду.
В коридорах и переходах крейсера я не встречаю ни одной души. Это меня не удивляет. Все находятся на рабочих местах. Вот уже неделя, как крейсер вошел в гигантскую планетную систему голубой звезды, которая по каталогам и картам этой фазы значится как Древко Копья.
Тридцать одна планета! Для их детального обследования нужна не одна экспедиция. Мы решили ограничиться планетами, имеющими более‑менее пригодные для жизни атмосферы. Особый интерес вызывали восьмая, десятая, одиннадцатая, тринадцатая и шестнадцатая планеты. Именно в окрестностях шестнадцатой сейчас и находится “Конго”. Второй день готовится десант на планету. Перед отправкой десанта я прилег отдохнуть, наказав разбудить меня только в том случае, если произойдет что‑либо необычное. И вот оно произошло.
Я‑то прекрасно знаю, что именно произошло. А вот Кен Берто еще не знает, как не знает и того, что ему предстоит. В центральном посту царит оживление. Еще бы! Долгожданная встреча с “братьями по разуму”. Времечко! Если бы вы видели их!
— Что за праздничное настроение? Никак Кубено подготовил свой отряд раньше намеченного срока? Или что‑нибудь еще?
— Командор! Наконец‑то! — обрадованно говорит рыжеволосая Хелла Марто — мой заместитель по исследовательским работам. — Смотри! Оказывается, эта система заселена разумными существами!
Она тащит меня к экрану дальнего обзора. На экране отчетливо видны группы гробообразных кораблей.
— Откуда ты взяла, Хелла, что в этих гробах — разумные существа?
— Командор! Да проснись же наконец! По‑твоему, это метеоритный поток? Пусть даже это автоматические разведчики. Все равно их породил неземной разум. Сколько поколений! Сколько экспедиций! И надо же, повезло именно нам! Нет, я сплю и вижу прекрасный сон. Разбуди меня, командор!
— Почему ты считаешь, Хелла, что нам повезло?
— Командор! Ведь это, в конце концов, не мхи и лишайники, не бактерии, не ящерицы. В этих кораблях либо разумные существа, либо их творения. Еще два дня назад мы с тобой говорили об одиночестве земного разума во Вселенной, о бесплодности многолетних поисков. И вот она — встреча! Неужели ты не понимаешь, сколько она нам даст?
— Я понимаю, я очень хорошо понимаю тебя, Хелла, но прошу пока умерить восторги. Наблюдатели! С какой планеты поднялись эти корабли?
Ответом мне было неловкое молчание. Я жду. Молчание затягивается до неприличия.
— Так откуда же появились корабли?
— Командор, — смущенно отвечает начальник вахты наблюдения, — мы заметили их слишком поздно…
— Ловили мух?
— Да нет же! Они появились как‑то внезапно, будто возникли из пустоты…
— Интересно. В какой точке пространства они “возникли”, как вы изволили выразиться?
— Вот здесь, — наблюдатель показывает участок пространства между четвертой и пятой планетами.
— Интересно, — повторяю я. — Держите этот участок под постоянным наблюдением. Вахтенный астрофизик!
— Я здесь, командор! — откликается молоденькая девушка и быстро подходит ко мне.
Девушка ростом чуть выше моего плеча. Чтобы скрыть возникшее чувство неловкости, я отступаю на несколько шагов.
— Элла, проанализируй самым тщательным образом этот участок пространства и, если обнаружишь что‑либо необычное, немедленно извести меня, чем бы я ни был занят.
— Есть, командор! — Девушка быстро идет к своему пульту, но на полпути останавливается в нерешительности. — Командор, а что я должна искать?
— Не знаю, Элла, не знаю. Сделай самый тщательный анализ плотности межзвездного газа, пыли, интенсивности и спектра излучений… ну, и все прочее.
— Хорошо, — медленно отвечает девушка и снова направляется к пульту.
А я подхожу к экрану обзора. Минут десять я рассматриваю стаю “гробов” в различных ракурсах. Хелла подходит сзади и какое‑то время молча наблюдает за моими действиями.
— Не понимаю, что тебя смущает, командор? — спрашивает она.
— Видишь ли, Хелла, меня смущает, что их построение слишком напоминает боевой порядок.
— Какой порядок?
— Боевой. Эшелонированный боевой порядок, предназначенный для охвата нашего крейсера с обоих флангов.
— Ну, командор, ты, по‑моему, хватил через край. Тебе уже черт‑те что мерещиться начинает.
— Хотел бы я, чтобы это было именно так. Но что‑то мне говорит, что не следует слишком радоваться этой встрече.
— Интересно, почему?
— Где Кубено? Срочно его ко мне!
— Я здесь, командор! — отвечает мне Дос Кубено, он же Андрей Злобин.
— Сколько тебе еще надо времени для подготовки десанта?
— Если речь идет о высадке на планету, то еще пять часов. Если же надо только разведать обстановку и выяснить все об этих, — он кивает на экран обзора, — то я готов уже сейчас.
— Отлично, Дос! Вылетайте немедленно. Постарайся охватить их левый фланг. Посмотрим, какая будет реакция. Слишком близко их не подпускай, будь предельно осторожен. Сам первым ничего не предпринимай, но в случае возникновения угрозы действуй решительно и без излишних дипломатических церемоний, вплоть до огня на поражение.
— Дос! Кен! — восклицает Хелла. — В своем ли вы уме? О чем вы говорите? Какой огонь на поражение? Какие охваты с флангов? Вы что, серьезно воевать собрались?
— Хелла, — успокаиваю я разбушевавшегося зама, — никто воевать не собирается. Просто я принимаю необходимые меры предосторожности. Пока что я отвечаю за безопасность нашей экспедиции, и лучше сейчас подготовиться ко всем неожиданностям, чем потом принимать на ходу скоропалительные решения. Ну а что касается огня на поражение, то еще древние мудрецы сказали: “Si vis pacem, para bellum” . Вперед, Дос! Постоянно держи со мной связь и действуй решительно.
— Есть, командор! — отвечает Дос и, по‑военному четко повернувшись кругом, выходит.
Я подхожу к экрану обзора. Картина изменилась. Левый фланг стаи “гробов” изогнулся, явно стремясь охватить “Конго” справа. Именно против этой группы, представлявшей для нас наибольшую опасность, я и послал Андрея, или Доса.
— Внимание! Пошли “Кугуары”!
Серия легких толчков извещает нас, что Дос вышел навстречу пришельцам. На экране один за другим появляются “Кугуары”. Я усмехаюсь. Десятка кораблей построена “пеленгом”. Причем в каждой паре четко просматривается ведущий и ведомый. Немного погодя “Кугуары” слегка изменяют строй. Сразу обрисовывается ударная четверка, четверка прикрытия и резервная пара. Чувствуется опытная рука боевого летчика!
Однако “гробы” тоже не дремлют. Группа, стремившаяся охватить “Конго” справа, перестраивается и явно намеревается вклиниться между нами и “Кугуарами”. Я смотрю на табло. Расстояние между нами и передовыми “гробами” — около пятнадцати тысяч километров, но оно быстро сокращается. Нажимаю кнопку общей тревоги. По крейсеру проносится низкий переливчатый гул. Почти сразу начинают загораться сигналы готовности служб крейсера. Меня в этой обстановке больше всего интересует готовность орудийных палуб. Вот загорается и их сигнал.
— Батареи главного калибра — к бою! — командую я. — Цель: скопление неопознанных объектов прямо по курсу. Удаление: от десяти до пятнадцати тысяч. Привести к бою вспомогательные батареи правого борта. Задача: поддержка группы “Кугуаров”.
— Цель поймана, командор, — отвечает командир огневой службы, — мы ведем ее.
— Огонь только по моей команда, — предупреждаю я. — Элла, у тебя есть что‑нибудь?
— Ничего особенного, командор, — отвечает астрофизик, — разве что несколько повышенная интенсивность излучения, по частоте близкого к рентгеновскому.
— Продолжай изучать. Наблюдатели, глаз не спускать с этого участка пространства! А мы пока посмотрим с вами, Хелла, как выглядят наши “братья по разуму”. Благо дистанция уже позволяет.
Я выделяю передовой “гроб” и включаю излучатель. На соседнем экране возникает уже знакомая мне картина с радужными пятнами.
— Что это? — изумленно спрашивает Хелла.
— Элла! — быстро спрашиваю я астрофизика. — Какова частота интенсивного излучения?
Девушка отвечает, и я переключаю диапазон.
— Господи боже! — ошеломленно говорит Хелла, глядя на змеиные тела носителей неземного разума.
— А что, собственно, смущает тебя, Хелла? — спрашиваю я. — Ты что, полагала, что носители неземного разума будут обладать неземным совершенством форм? Или, по крайней Мере, будут похожими на нас?
— Н‑нет, но…
— Понятно. Ты была готова ко всему, но не до такой же степени.
Хелла не может ничего возразить, она еще не пришла в себя после шока, вызванного столь экзотическим видом “братьев по разуму”, а мне уже не до споров с ней. Из транслятора звучит голос Доса:
— Командор, мы атакованы! Открываю ответный огонь! На обзорном экране видно, что пришельцы атаковали резервную пару “Кугуаров”, которая, оттянувшись влево, пыталась помешать им отсечь группу “Кугуаров” от “Конго”. Один “Кугуар” погиб, а второй вел огонь по “гробам”, которые пытались вклиниться между ним и крейсером.
Андрей, то есть Дос, развернул обе четверки и повел их в решительную атаку на скопление “гробов” на своем фланге. Орудия “Кугуаров” сосредоточенным огнем уничтожили один за другим уже более десятка кораблей противника. Ошеломленные таким натиском, пришельцы, явно не ожидавшие столь активного отпора, сначала приостановили, как бы в нерешительности, свои попытки расчленить “Кугуаров” и отрезать их от “Конго”, а затем обратились в бегство. Андрей начал преследование, стараясь помешать этой группе соединиться с основными силами.
— Дос! Не увлекайся! — предупреждаю я его. — Как только выйдем на дистанцию эффективного огня, я тебя поддержу.
— Понял, командор! Проследи, чтобы не зашли с тыла и левого фланга, — отвечает Андрей.
Тем временем основные силы противника продолжают сближаться с нами. Их “клин” начинает разворачиваться, готовясь охватить “Конго”. Группа “гробов” отделяется и идет в направлении “Кугуаров”. Тянуть время дальше не имеет смысла, да и опасность уже очевидна. Я командую:
— Батареи правого борта! Цель: группа кораблей противника на правом фланге!
— Цель поймана, командор! — отвечает командир батареи.
— Огонь!
Словно тяжелый вздох прокатывается по крейсеру. На месте группы “гробов” вспыхивает малиновое “солнце” и, клубясь, рассеивается.
— Батареи главного калибра! По скоплению кораблей противника, прямо по курсу! Огонь!
“Вздох” на этот раз такой, что по крейсеру пробегает дрожь. Вспышка прямо по курсу засвечивает весь экран. На локаторе видно, что в атакующих порядках “гробов” образовалась солидная брешь. Уцелевшие начинают рассредоточиваться и открывают по нам огонь.
— Всем батареям! Огонь на поражение противника! Служба защиты! Нейтрализовать огонь противника всеми возможными средствами!
К басовитому гулу орудий присоединяется более высокий звук генераторов защитных полей. Крейсер звучит музыкой боя.
Корабли противника гаснут на экране один за другим. На правом фланге Андрей‑Дос, рассеяв своего противника, уже заходит в атаку на скопление “гробов” в центре. Я замечаю, что мы потеряли еще два “Кугуара”, и один, сильно поврежденный, медленно возвращается на “Конго”.
“Конго” еще резко вздрагивает от попаданий противника, по счастью, ослабляемых и частично нейтрализуемых защитным полем, однако общая победа уже за нами. Смотрю на Хеллу. Она стоит бледная и, не в силах вымолвить ни слова, как завороженная смотрит на картину устроенного нами побоища.
— Ну что, Хелла… — начинаю было я, но возглас наблюдателя прерывает меня:
— Командор! Они возникают из ниоткуда!
И тут же — голос Эллы:
— Командор! Интенсивность излучения резко возросла!
Прямо по курсу, на удалении около ста тысяч, словно из ничего возникают новые и новые группы “гробов”. Обращаю внимание, что в момент возникновения их строй образует выпуклую сферическую поверхность. Быстро спроецировав фокус этой сферы, я обнаруживаю, что он находится в той точке пространства, где Элла засекла интенсивное субрентгеновское излучение.
Теперь противник изменил тактику. Вновь появившиеся корабли разделяются на группы по двенадцать и, рассредоточившись, начинают интенсивно маневрировать. При этом около половины из них обрушивается на “Кугуары”, а остальные начинают приближаться к “Конго” сразу со всех сторон.
Не успеваю я принять решение, как на том же месте возникает новая волна атакующих нас “гробов”. Положение становится угрожающим. Расстояние между “Конго” и передовыми “гробами” быстро сокращается, еще немного, и они выйдут на дистанцию эффективного огня. “Кугуаров” на экране я уже не вижу. Их отметки полностью забиты отметками “гробов”.
Спускаюсь на батарейную палубу. Огневые расчеты находятся на местах. По их напряженным позам и по тому, как пристально вглядываются они в экраны прицелов, я понимаю, что сигнал “к бою” и целеуказания ими уже получены.
Захожу в боевую рубку.
— Как у тебя, Роджерс?
— Плохо дело, командор, — не отрывая от экрана напряженного взгляда, отвечает командир огневой службы, — сам видишь, их слишком много и на месте они не стоят. Ни о каком сосредоточенном огне не может быть и речи. У компьютера схема за схему цепляется, а я не смог пока придумать ничего лучшего, чем выделить по одному орудию главного калибра на вот эти, самые опасные группы.
Он показывает на группы “гробов”, выделенные красным цветом, и добавляет:
— Какой будет результат, не ведаю.
— Открывай огонь без команды, как только они окажутся на дистанции эффективного поражения, не раньше. Надо экономить энергию. Держись, Роджерс, от тебя сейчас многое зависит.
Я хлопаю его по плечу и иду в службу защиты. Там кипит работа. Командир службы защиты — угрюмого вида блондин, комплекцией напоминающий холодильный шкаф, выдвинув квадратную челюсть, сосредоточенно смотрит на экран, где почти уже нет места, свободного от отметок кораблей противника. Работники службы сидят за пультами, и каждый наблюдает за своим сектором.
— Клим! Вся надежда теперь на тебя.
— Сам вижу, — ворчит Клим. — Командор, если они начнут лупить сразу все, сосредоточенным огнем, то у меня энергии не хватит.
— Все будет нормально, Клим. Сразу от тебя я иду в энергоцентр. Всю мощность реакторов отдаем огневикам и тебе, пусть даже в ущерб скорости и маневру.
— Ну, если так, — Клим заметно приободряется, — тогда я попробую станцевать с ними. — Он кивает в сторону экрана.
— Да уж, ты попробуй!
В энергоцентре меня встречает главный инженер крейсера — Тибальд.
— Командор! Как там?
— Плохо, Тибальд, очень плохо.
— Даже так?
— Еще хуже, чем ты думаешь. Давай присядем, выпьем наскоро по чашечке кухи и поговорим. Точнее, — продолжаю я, приняв от Тибальда чашку горячего ароматного напитка, — говорить буду я, а ты слушай, запоминай и делай выводы. Короче, бой мы уже проиграли. Их слишком много, и они извлекли урок из той трепки, которую мы им задали. Сейчас они начнут трепать нас. Все, что нам остается, это погибнуть с честью и захватить их с собой побольше. Пусть запомнят навсегда: с землянами шутить нельзя. “Кугуаров” с Досом мы, считай, уже потеряли. Они отрезаны от нас. Сейчас ты отдашь распоряжение: всю энергию, без резерва, без малейшего резерва, ты понимаешь, — на огневые батареи и в службу защиты. А сам лично сделаешь вот что…
Я допиваю куху, молчу еще с минуту, собираясь с духом, и говорю тихо, но твердо:
— Ты снимешь все блокировки в цепях питания камер с антиазотом.
— Командор! Но ведь там его почти двести тонн! Если по цепи пройдет сбой, а когда вся энергия пойдет на защиту и на батареи, это будет почти наверняка, то…
— Мы превратимся в маленькое, но достаточно яркое солнышко.
— Командор, неужели все настолько серьезно?
В этот момент тяжелый вздох прокатывается по крейсеру, и, словно в ответ, слышится свист генераторов защитных полей.
— Вот тебе и ответ на твой вопрос, Тибальд. Готовь “Конго” к взрыву. Ни один из них не должен ступить на палубу крейсера. Они не должны узнать путь в нашу систему. Иначе… Ты понял?
— Понял, командор, — шепчет Тибальд.
— Ты все сделаешь сам.
— Сделаю, командор.
Я встаю, крепко обнимаю инженера и выхожу.
“Конго” вибрирует. Гул стоит непрерывный. Крейсер мотает от резких маневров. Даже на меня накатывают приступы тошноты и головокружения, и пол уходит из‑под ног, когда за доли секунды махина крейсера изменяет курс и скорость. Я хочу еще раз заглянуть на орудийные палубы, но по громкой связи звучит голос Хеллы:
— Командор! Ты срочно нужен в центральном посту, тебя вызывает Дос Кубено!
Изображение Доса на экране нечеткое и бесцветное, но голос звучит отчетливо:
— Командор! У меня осталось три корабля. Сам я лишен хода, больше половины команды погибло. Орудия вышли из строя. Мы полностью окружены. По пять‑шесть кораблей противника уже готовы взять нас на абордаж. Ты помнишь наш последний разговор? Так вот… Я вызываю огонь на себя. Другого выхода нет.
— Я понял тебя, Дос. Прощай!
— Прощай! Похоже, что у тебя тоже нет другого пути…
— Батареи главного калибра! Цель: скопление кораблей на правом фланге в секторе семнадцать. Удаление пятнадцать тысяч…
— Командор! Но там же…
— Знаю, Роджерс! Так надо. Дос здесь, у меня на связи. Так что исполняй!
— Есть, командор!
— До встречи, Андрэ!
— Огонь!
Изображение Доса гаснет. Вместе с ним гаснет и большое скопление “гробов” на правом фланге. Звука залпа вспышки на общем фоне сражения никто не замечает. Хелла сидит перед экраном, обхватив голову руками, бледная как полотно. Она медленно оборачивается.
— Берто! Что же это? — шепчет она.
— Это война, Хелла, — отвечаю я, подходя к экрану обзора, чтобы еще раз оценить обстановку для принятия окончательного решения.
Интересно, заметил кто‑нибудь, как прощался со мной Дос? Почему Андрэ? И почему “до встречи”?
“Гробы” атакуют нас со всех сторон. Они уже непозволительно близко и ведут по нам огонь со всех направлений.
— Роджерс! Почему подпускаете их так близко?
— Командор! У меня действуют только шесть орудий главного калибра. Остальные вышли из строя, расчеты погибли.
— Понял. Клим! В чем дело? Они что, пробивают нашу защиту?
— Командор! Они ведут сосредоточенный огонь с разных направлений. Я не могу окружить крейсер сплошным полем высшей защиты, а на наиболее опасных направлениях… Смотри сам.
У меня на экране высвечиваются красным цветом четыре группы “гробов” по восемь‑двенадцать кораблей. Они ближе всех к нам. Грани “гробов” в одной из групп начинают сиять сиреневыми переливами. Тотчас взвизгивают генераторы защиты, но сразу же к ним присоединяются звуки сирен тревоги. В крейсер проникло мощное излучение. А на экране, на том месте, где была эта группа “гробов”, опадает малиновая вспышка. Это сработал Роджерс.
— Клим! Объясни, почему вы опаздываете?
— Мы вынуждены перейти на ручное управление, компьютер выдает команды с опозданием.
— Виола! Что происходит? — запрашиваю я начальника Центрального Компьютера.
— Командор! Три четверти оперативной памяти и микросхем центрального процессора вышло из строя. Какое‑то жесткое излучение выжигает p‑n‑переходы в кристаллах.
— Понятно, но не совсем…
— Сейчас объясню, — говорит Клим. — Броня крейсера выдерживает попадания противника с такого расстояния, но в ней возникает наведенная радиация. Излучение очень жесткое, по частоте близкое к тау‑диапазону.
— Ничего себе! Хелла, каковы потери среди команды?
— Уже около половины экипажа, командор! Надо думать, как спасти оставшихся.
Продолжать бой бессмысленно. Через полчаса эти создания проникнут на “Конго” и узнают путь к нашему Солнцу. Осталось два пути: увести “Конго” на максимальном ускорении в бесконечность или…
Я задумчиво смотрю на экран. Если уходить вперед, прямо по курсу, то, пока мы наберем межзвездную скорость, мы пойдем как бы сквозь строй. Если я начну разворот, то “Конго” станет прекрасной мишенью. Надо попытаться прорваться вперед, вряд ли они ждут подобного решения.
— Тибальд! Приготовь двигатели к максимальному разгону!
— Командор! Это я, Стелла! — отвечает мне заместитель Тибальда. — Вряд ли возможно выполнить ваш приказ. Деформирован главный отражатель.
— Но это же исключено!
— Тем не менее это так. Тибальд пошел посмотреть, можно ли что‑нибудь сделать.
— Тибальд покинул пост?
— Он сделал все, что ты приказал, и проинструктировал меня.
— Хорошо, Стелла. Оставайся на связи.
Я задумываюсь. С деформированным отражателем нечего и пытаться идти на прорыв сквозь строй “гробов”. Они расстреляют “Конго” через его дырявую защиту за считаные минуты. Значит… Значит, остается одно.
— Стелла! Ровно через пять минут отключишь питание камер с антиазотом.
Стелла закрывает глаза, проводит по лбу ладонью и медленно, но решительно говорит:
— Я сделаю это, командор.
Я включаю общую связь.
— Друзья мои! К вам обращается командир крейсера — Кен Берто. Наше положение безнадежно. Через несколько минут нас возьмут на абордаж превосходящие силы противника. Защищаться мы больше не можем. Главный двигатель вышел из строя, поэтому уйти от противника мы тоже не можем. Враг наглядно продемонстрировал нам свою агрессивную сущность. Мы не должны допустить, чтобы он узнал дорогу к нашему Солнцу. Ввиду сложившихся обстоятельств властью командира крейсера я принял решение… — Я собираюсь с духом. — Я принял решение — уничтожить крейсер, но не сдавать его врагу. Взрыв произойдет через… три минуты и двадцать секунд. Прощайте, друзья, и прощайтесь друг с другом.
Ответом мне была тишина. На экранах внутренней связи вижу, как люди молча встают.
“Правильно, солдаты должны умирать стоя”, — думаю я.
Внезапно от своего пульта ко мне рывком бросается молоденькая Элла, астрофизик. Всхлипнув, она прячет лицо у меня на груди.
— Не бойся, девочка, — говорю я, поглаживая ее пышные волосы. — Это не страшно и не больно. Мы даже ничего не успеем почувствовать, просто превратимся в маленькое, но яркое солнышко.
— Я не о том, — сквозь рыдания отвечает девушка, — умереть я не боюсь, боюсь другого — не успеть сказать то, о чем я думала, что мучило меня весь полет.
Она поднимает на меня свои полные слез карие глаза и продолжает:
— Я люблю тебя, Кен! Люблю давно, с самого начала нашей экспедиции. Я все не могла решиться сказать тебе это, все искала удобного случая, а сейчас… Я люблю тебя! Вот и все.
Великое Время! Этого мне только не хватало! Что же мне делать? Как спасти эту девчушку и этого капитана с их любовью? Ведь я, находясь в теле Кена Берто, ощущал его тягу к астрофизику Элле. Это же надо! Именно в этот момент они должны умереть!
Я обнимаю Эллу за плечи и прижимаю к себе, а сам, словно ища выход из создавшегося положения, осматриваюсь. На экране связи с энергоцентром вижу Стеллу. Она стоит у пульта, положив правую руку на большую красную кнопку, с которой уже снят предохранительный колпачок, и выжидающе смотрит на меня.
На экране внешнего обзора нет живого места от неисчислимого множества атакующих нас шестигранников. То здесь, то там малиновые вспышки пробивают в их строю огромные бреши, которые тут же заполняются новыми “гробами”. Генераторы защитных полей взвывают и взвизгивают с такой частотой, что их звучание сливается в сплошной переливчатый свист. “Огневики” и “защитники” ведут бой до последнего мгновения, нанося урон врагу и отражая его атаки.
Я еще раз глажу Эллу по голове, обхватываю ладонями ее виски и целую в открывшиеся мне навстречу губы.
“Может, все‑таки попытаться прорваться?” — мелькает и тут же гаснет мысль — достаточно еще одного взгляда на экран обзора. Не разжимая объятий, в которых притихла Элла, я оборачиваюсь к экрану связи. Стелла стоит в прежней позе, спокойная, как Снежная королева. Я киваю ей, и она поднимает руку в прощальном жесте…

… — Что‑то он слишком долго не приходит в себя.
— А ты как думала? Такое расстояние, ты прикинь. Кто знает, всю ли матрицу нам удалось принять без искажений? Да тут еще и этот взрыв…
— Стоп! Он, кажется, уже слышит. Андрей! Андрей! Ты слышишь меня? Ну же!
Голос Лены настойчиво требует ответа, но я ничего не могу поделать, даже глаза открыть. Я только слышу.
— Он слышит, это точно. Но он ничего не может: ни ответить, ни пошевелиться. А как с другими чувствами? Нет никакой реакции. Продолжим активацию…
Меня поглощает мерцающий розовый туман, из которого я выплываю в знакомой комнате — “стартовом комплексе”, как называет его Магистр. Первое, что вижу, это тревожные глаза Лены, она смотрит на меня с болью и надеждой.
— Слава Времени! Вернулся! Ты представить себе не можешь, как я за тебя боялась.
С этими словами Лена подскакивает к пульту и продолжает привычные манипуляции.
— Ты не представляешь, такое расстояние! И ведь надо было держать постоянную мгновенную связь. Практически все энергетические мощности Монастыря работали на нас. А тут еще и взрыв, который ты устроил под занавес. На матрицу наложились такие искажения, что я уже думала: все, не справлюсь. Пришлось бы оставить тебя с “чистой” матрицей и потом возиться с тобой недели две‑три. Но ничего, все обошлось.
Тут меня скрючивает в судорогах. Лена, как всегда, без всякого предупреждения проверяет двигательные рефлексы. Я крепко ругаюсь про себя, а вслух спрашиваю:
— А как Андрей? С ним как?
— С ним все в порядке. Его успели выдернуть в тот момент, когда ты подал команду “огонь”. Так что взрыв его матрицу не исказил. Ну, были, конечно, сложности из‑за расстояния, но все обошлось.
— А ты знала, что будут такие осложнения? — спрашиваю я, вспомнив, каким тревожным взглядом она меня провожала.
— Конечно, — спокойно отвечает она, — мы не первый раз работаем на звездных расстояниях. Тут есть ряд сложностей, большой риск с вероятностью один к одному. Но ведь это и есть наша работа. Я была к этому готова. Другое дело, мы не могли предвидеть, что твое возвращение будет сопровождаться аннигиляцией двухсот тонн вещества. Взрыв такой мощности сильно исказил поле твоей матрицы. Вот к этому я не была готова. Мы ведь решили, что ты уведешь крейсер в бесконечность.
— У меня не было другого выхода, — говорю я, садясь и натягивая шорты.
— Да, мы это видели. Представь себе, какие минуты я пережила, когда у вас вышел из строя основной двигатель! Кстати, по‑моему, ты в последнюю минуту заколебался, стал искать альтернативный выход.
— Верно заметила, — прерываю я ее, вставая и застегивая рубашку, — уж больно мне не хотелось для них такого конца.
— В этом — наша работа, милый, — тихо говорит Лена, кладя мне руки на плечи, — и к этому придется привыкнуть. Будут еще более худшие варианты, поверь мне. Для этого и придется тебе пройти курс морально‑психологической подготовки. А теперь пошли к Магистру. Он ждет нас.
У Магистра нас уже ждут Андрей и Катрин. Увидев нас, Магистр заметно оживляется.
— Слава Времени! Все наши покойнички в сборе! Кэт, как ты находишь, неплохо они выглядят для покойников? Думаю, неплохо, особенно если учесть, что тебя, Андрэ, он распылил на атомы, а сам умудрился превратиться в электромагнитный импульс. А что, Элен, как ты считаешь, можно покойничкам помянуть себя рюмочкой коньячку?
— Медицина не возражает.
— Только попробовала бы!
— Что тогда?
— Тогда бы мы все равно выпили, но уже без твоего участия. Пила бы себе кофе. Кстати, Андрэ, а на что похожа куха?
— Аромат кофе, а вкус шоколадный и еще какой‑то привкус, довольно приятный…
— Я бы сказал — пряный, — вставляет Андрей.
— А ты когда успел кухи попробовать?
— На “Кугуаре”. Там мы только этим и держались во время боя. Куха тройной крепости прекрасно тонизирует, повышает реакцию, но, говорят, здорово изнашивает организм.
— По тебе этого не скажешь, — шутит Магистр. — Давай‑ка к столу.
На столе стояли бутылка коньяку (настоящего французского!), тарелочка с тонко нарезанным лимоном, открытая банка сардин, гренки с сыром, кофейник, чашки, печенье и пирожные для дам. Магистр торжественно разливает коньяк по рюмкам, обхватывает свою рюмку узкими жилистыми ладонями с длинными нервными пальцами, минуту молчит согревая напиток, потом говорит:
— Ну, хроноагенты, за ваше удачное, вопреки всем моим предчувствиям, возвращение!
Мы молча выпиваем и закусываем. Магистр вновь наполняет рюмки, молчит, что‑то обдумывая, наконец говорит:
— Ну и жестокий же вы народ, летчики‑истребители. Одно слово — вояки. Надо же додуматься… Нам такое и присниться не могло. Вызываю огонь на себя! Ты это имел в виду, когда испрашивал санкцию на любые действия?
— И это тоже. Надо было быть готовым к любому исходу.
— Ничего себе исход! Ну а этот… — Магистр кивает в мою сторону, — тоже хорош! Надо же такое придумать! Слушай, неужели не колебался?
— Почему же? Я до последней минуты искал другой выход. Был готов отменить приказ о взрыве и попытаться прорваться на планетарных двигателях, но потом…
— Что потом?
— Потом вспомнил о предостережении Фридриха: пришельцы могут не только читать наши мысли, но и управлять нашим поведением. Тогда я решил, что другого выхода у меня просто нет.
— И правильно решил. — Магистр поднимает рюмку. — Помянем доброй памятью Кена Берто, Доса Кубено, Эллу и весь экипаж “Конго”. Они погибли славной смертью.
Мы молча выпиваем. После того как опустел кофейник, Магистр еще раз наполняет рюмки.
— А теперь, друзья мои, я хочу выпить за вас. Из вас получаются прекрасные хроноагенты. Решительные, способные на самостоятельные, пусть неожиданные, но правильные действия. Главное, что эти действия — нестандартные. Именно такие агенты мне и нужны для решения моей задачи, над которой я бьюсь уже несколько лет. Чем дольше я с вами работаю, тем больше убеждаюсь: мне с вами повезло. Пью за вас!
— Магистр, — спрашивает Андрей, — а что это за задача?
— Узнаешь в свое время, — уклончиво отвечает Магистр.
— Тогда зайдем с другой стороны, — начинаю я. — Эта задача, по‑моему, каким‑то образом связана с тем странным набором аномальных фаз, которые ты мне даешь для проработки и построения прогноза?
Магистр рассеянно смотрит на меня.
— Ты, по‑моему, чрезмерно догадлив…
Потом, спохватившись, что сказал лишнее, быстро меняет тон:
— Все, все! Расслабуха кончилась. Завтра с утра — за работу. Досдать все зачеты и приступить к курсу МПП. Дамы, забирайте своих рыцарей и — по домам. Помогите им отдохнуть, набраться сил, чтобы завтра быть в форме.
Еще три дня я сдаю оставшиеся зачеты и экзамены. В конце третьего дня Лена предупреждает меня, что завтра меня, возможно, вызовут на МПП.
— А что такое МПП? Что со мной будут делать?
Лена грустно смотрит на меня.
— Не знаю, родной. Никто из моих знакомых не проходил эту подготовку по такому высокому классу, какой назначил Магистр для тебя и Андрея. В моем представлении, — я сравниваю с тем классом, по которому прошла сама, — из вас вынут душу, вывернут ее наизнанку, почистят и начинят чем‑то невероятным. Вы выйдете оттуда “суперменами”, если выйдете вообще.
— Брось так мрачно шутить, Леночка. Не такой Магистр человек, чтобы посылать на убой своих сотрудников. Да и моральный фактор, я думаю, ты преувеличиваешь.
— Не знаю, не знаю…. Да и Магистра ты еще не знаешь. Знаю я только одно: вы выйдете оттуда другими людьми.
— В каком плане?
— В таком, что вы будете способны на многое такое, о чем сейчас не можете даже подумать без содрогания. МПП — это как бы перестройка душевного склада, даже изменение моральных устоев личности.
— Но ведь это… — начинаю я, но Лена меня прерывает:
— Это не совсем так, как ты думаешь. Ты просто станешь несколько другим на подсознательном уровне. Впрочем, после твоих подвигов на “Конго” и в сорок первом году я не думаю, что тебе нужна серьезная перестройка подсознания.
— Значит, ты будешь любить меня по‑прежнему?
— Вот что тебя беспокоит, — смеется Лена. — На этот счет ты можешь не переживать. Ты уже вернулся с двух заданий и неужели не заметил, что каждый раз ты становился другим, пусть немного, но другим? Ты уже никогда не будешь тем Андреем Коршуновым, которым был в 1991 году, в своей фазе. Сейчас в тебе пусть немного, но присутствуют и Андрей Злобин, и Джон Блэквуд, и Кен Берто. Все эти контакты не проходят для хроноагента бесследно. Что‑то он берет от каждого, в личности которого действует.
— Но это же страшно, Лена.
— Нет, родной, это только так кажется. Просто к этому, как и ко многому другому, надо привыкнуть и принять как должное.
Заметив, что я задумался, Лена переходит в атаку:
— Ну разве ты заметил, что я стала относиться к тебе по‑другому, что я как‑то изменила свое отношение к тебе после этих двух внедрений? Стала меньше любить тебя?
— Да нет же…
— Тогда в чем дело? Пойми наконец, ты — хроноагент, а это не такой человек, как все. Вы живете особой жизнью. То, что ты знаешь, еще далеко не все. Со столькими нюансами вашей работы тебе еще придется столкнуться!
— Понимаешь, Лена… Почему вы — ты и Магистр — не сказали всего этого раньше? По‑моему, это непорядочно. Если бы я знал все это раньше…
— Ты отказался бы от этой работы? Ха! Не говори глупостей! Во‑первых, ты бы не отказался из‑за меня, ведь так?
— Но‑но! Полегче на поворотах! Не слишком ли высоко ты себя ценишь?
— Не слишком! — отрезает Лена. — Даже слишком низко, если после такого высказывания продолжаю мирно с тобой беседовать. Ну а во‑вторых, как было объяснить тебе все эти тонкости до того, пока ты не столкнулся с ними в реальной работе? Ты бы понял что‑нибудь?
— Вряд ли.
— Вот видишь! Так что, драгоценный мой Андрей‑Джон‑Кен и как тебя еще там, перестань дуться, поцелуй свою любимую и приготовь‑ка хорошего вечернего чайку. Время уже позднее, а завтра день у тебя будет наверняка не из легких.

Глава 20

Когда же пытуемый впадает в беспамятство, испытание, не увлекаясь, прекратить.
А. и Б. Стругацкие

Утром меня будит сигнал таймера. Лена спит. На дисплее светится: “5.40”, а ниже: “Школяру Дельта‑3 прибыть в блок Z8 в 6.00”.
Я вздыхаю. Начинается так называемая МПП. Одевшись и заказав по линии доставки завтрак на двоих, я съедаю свою часть и, подойдя к камину, склоняюсь над Леной. Уютно лежит на роскошной шкуре моя подруга. Я нагибаюсь и осторожно целую ее туда, где шея переходит в плечо. Лена улыбается, не открывая глаз, и говорит:
— Уже? Ну, держись там, не раскисай. Самое главное, не теряй выдержки, что бы ни случилось.
Она встает и, обняв меня за плечи, целует в лоб, как ребенка (или покойника). Сопровождаемый таким напутствием, я шагаю к двери нуль‑Т. Войдя в кабину, оборачиваюсь. Лена стоит у компьютера, нагая и прекрасная, как древняя богиня, и грустно смотрит мне вслед. Увидев, что я обернулся, она машет мне рукой в прощальном жесте и улыбается.
Закрываю дверь и выхожу в блок Z8. Блок как блок. Ничего страшного. Компьютеры, куча разнообразных экранов, столы и компания веселых ребят в салатовых комбинезонах.
— А, вот и еще один мученик пришел! — приветствуют они меня. — Не теряй времени, заголяйся и — на стол!
Я безропотно исполняю все, что мне сказали. Круглолицый молодой брюнет обклеивает меня датчиками и начинает наяривать на компьютере, как заяц на барабане. При этом он отпускает шуточки относительно преисподней, демонами которой они являются. Вдруг лицо его вытягивается.
— Слушай, друг. Они что у вас там, с ума посходили? Второго хроноагента подряд посылают по 7А! Что это? Группу для заброса в антимир готовят?
Он с сочувствием смотрит на меня.
— Тебя как зовут, дружище?
— Андрей.
— Виктор, — представляется круглолицый. — Вчера мы по 7А запускали одного, тоже Андрея. Какое‑то это имя роковое.
— И как он?
— Так же, как и ты. Ну, Андрюха, держи хвост пистолетом, а нос по ветру и не мякни. А уж мы сделаем все, что в наших силах. Это я тебе обещаю.
— Огромное вам мерси. Что я сейчас должен делать?
— Сейчас? Спать!
Он что‑то переключает на пульте, и я засыпаю, проваливаюсь, точнее сказать.
Проснувшись, я обнаруживаю себя на том же столе. От компьютера ко мне подходит Виктор.
— Итак, Андрюша. За эти трое суток ты прошел гипнотический сеанс. Тебе теперь сам черт не брат! Под кожей у тебя вмонтированы теледатчики. Такие же датчики мы вживили в мозг…
— Это еще зачем?
— А затем, что если у тебя, — он выразительно крутит пальцами у виска, — то мы вовремя это заметим и вырубим тебя, тем самым сохранив для дальнейшей работы ценного хроноагента.
— Многообещающее начало. Надеюсь, что это хозяйство вы дали мне напрокат и изымете, когда все кончится.
— Разумеется, — улыбается Виктор. — Ну, пора за дело.
— С чего начнем?
— А вот это тебе знать не положено, дорогой. Видишь вон ту дверь, под номером четыре? Вот туда и ступай. Нажмешь кнопочку, вон ту, желтенькую, дверца и откроется. Ты туда сразу входи и постарайся ни на что не обижаться. Понял?
—Угу.
— Ну, вперед! С нами Время!
За дверью я попадаю в компанию накачанных молодчиков со зверскими физиономиями. Меня начинают превращать в котлету с таким хладнокровием и с таким знанием дела, что все мои навыки в различных видах единоборств дают только противоположный эффект. Ребята работают профессионально.
Моя первая реакция: “Что я им сделал? За что это?” Потом всплывают в сознании слова Виктора: “Постарайся ни на что не обижаться…” Я все понимаю и вместо того, чтобы оказывать бесполезное сопротивление, пытаюсь уклониться от ударов. Похоже, что только этого они и ждут. Мне устраивают такую “коробочку”, что все человеческое слетает с меня, как грязные носки перед баней. Я зверею и бросаюсь на них, готовый их разорвать. Это напоминает бой с тенью, с той только разницей, что тень бьет весьма жестоко и норовит попасть по морде, в солнечное сплетение, в пах и по почкам.
Сколько это все продолжалось, неизвестно. Когда я вырубаюсь, меня подтаскивают к вентилятору. Я прихожу в себя, и все начинается сначала. Но всему когда‑нибудь приходит конец. То, что от меня осталось, выталкивают в соседнее помещение, я падаю на бетонный пол и забываюсь.
Очнувшись, я обнаруживаю себя распяленным короткими цепями между полом и потолком в мрачном помещении, напоминающем застенок инквизиции. В углу, сзади меня, горит очаг. В другом углу темнеет что‑то наваленное грудой. Что там именно, я разглядеть не могу, не хватает света. Прямо напротив меня во мраке угадывается дверь. Я в этом помещении один.
Вишу я так довольно долго, руки и ноги начинает сводить мучительной судорогой. Никак не могу понять: для чего я здесь? Кроме пыточного застенка, никаких других ассоциаций это помещение не вызывает.
Время тянется. Боль от рук и ног распространяется по всему телу. Хочется кричать. Но тишина стоит такая, что в ушах звенит. Тут я обращаю внимание на то, что я совершенно голый. Боль сосредоточивается в районе поясницы, мучительно ноет шея и затылок. Рук и ног я уже не чувствую.
Сколько это продолжается — минуты или часы, — не знаю. Я уже потерял чувство времени, когда дверь, скрипнув, растворяется с железным лязгом. В помещение, пригнувшись в дверном проеме, входит широкоплечий мужчина, голый по пояс, в красном островерхом колпаке‑маске, закрывающем все лицо, с прорезями для глаз и рта. Не обращая на меня внимания, он проходит в темный угол, берет там кожаный фартук и надевает его. Затем он подходит ко мне и, не говоря ни слова, разглядывает. Потом проходит к очагу и зажигает факел, который втыкает в гнездо у двери. Сам встает рядом, скрестив на груди могучие волосатые лапы.
В помещении становится светлее, и я уже могу разглядеть темный угол. Лучше бы оставалось темно. С первого же взгляда мне становится не по себе. Там сложены пыточные инструменты, как известные мне по разным описаниям, так и совершенно непонятного назначения. Я мгновенно забываю о боли в пояснице и затылке. Все тело начинает ныть в недобром предчувствии.
В камеру входят еще трое. Двое — такие же, как первый. А третий — в желтом балахоне и в желтом же колпаке‑маске. Полуголые в красном проходят в угол, надевают фартуки и начинают деловито и спокойно перебирать инструменты. Желтый неподвижно встает у двери. Наконец они выбирают то, что им нужно. Один с какими‑то клещами проходит к очагу, а другой, держа в руках длинную толстую плеть с короткой ручкой, почти кнут, становится сбоку от меня.
Тот, который пришел первым, заходит сзади и с чем‑то возится. Слышится скрип и лязг. Цепи в потолке несколько удлиняются, и я повисаю под углом к полу. Плеть, дважды опоясав меня, сдавливает огненным обручем. Я хрипло вздыхаю от страшной боли. Но это только начало. Палач дергает кнут на себя, и тот скользит по телу, сдирая на ходу кожу, как бы перепиливая меня пополам. Перед глазами плывут разноцветные круги. Но едва я перевожу дыхание, как на меня обрушивается второй такой же удар, и снова — перепиливающее движение ремня по телу… Тем временем второй палач, который ковырялся в очаге, подтащил жаровню с углями. В углях калились какие‑то прутки и замысловатые крючья.
Наконец первый палач, то ли устав, то ли выполнив свою норму, отходит в угол с инструментами и вновь начинает в них копаться. Я с облегчением вздыхаю. Но облегчение длится всего мгновение. Второй палач, выбрав на моем теле место, где кнут содрал кожу поглубже, прикладывает раскаленный докрасна прут. Я оглашаю камеру жутким воем. Когда прут, по его мнению, достаточно охладился, палач берет из жаровни крюк и вгоняет его в другое ободранное место, засадив его под кожу. Он оставляет его торчать там, а сам берется за какой‑то трехгранный предмет, тускло светящийся в жаровне. Помещение наполняется смрадом горящего мяса. Моего мяса! Это уже выше моих сил…
— За что?! Что вы от меня хотите?
Ответ поражает меня своим спокойствием:
— Мы хотим, чтобы ты сказал нам, кто ты, откуда и зачем здесь появился? А также куда ты дел ушайный комеплс?
— Какой комплекс?
— Притворяется сумасшедшим, — произносит человек в желтом. — Продолжайте!
Первый палач выходит из угла, держа в руках раскрытую коробку с набором игл различной длины и формы. Скрипит колесо, звенят цепи. Я опускаюсь на пол. Палачи обхватывают мои руки стальным кольцом, и палач с иглами начинает трудиться над моими кистями. Это был не садизм, а высококвалифицированная работа профессионала. Ее эффективность усугублялась спокойствием и деловитостью палача, а также тем, что он работал без всякого видимого наслаждения. Он добивался не моих мучений и воплей, а результата. И добивался весьма успешно. И добился бы, знай я, что такое “ушайный комеплс”. Без этого все мои вопли ничего для них не значили.
Боль горячими волнами накатывается от пальцев, растекается по позвоночнику и бьет кувалдой по затылку. Пот льется с меня ручьями. Я уже не вою, я хриплю. А другой палач раскапывает в углу очередное приспособление.
На этот раз меня подтягивают повыше, и палач начинает трудиться над моими ступнями и пальцами ног. Я не вижу, что он там творит, но впечатление складывается такое, словно он выдирает мне ногти, дробит кости, забивает клинья между пальцами. Когда я отрубаюсь, человек в желтом приводит меня в чувство, натирая мне виски каким‑то снадобьем из черного флакона, который он прячет под своим балахоном, едва я открываю глаза.
Палачи прекрасно знают все болевые точки человеческого тела и весьма умело используют свои знания. Огонь, иглы, лезвия, клещи, щипцы, всевозможные тиски, как холодные, так и раскаленные, трудятся надо мной, превращая мое тело в вопящее месиво. Несколько раз я уже считал, что пришел мой конец, но всегда адское снадобье возвращало меня в застенок.
Наконец один из палачей приспосабливает к моим половым органам какие‑то специфические тиски и начинает медленно затягивать винт, а другой подносит к лицу жаровню, полную пылающих углей. Мое бешено колотящееся сердце, как мне кажется, выскакивает из груди, выкатившиеся глаза лопаются от жара, в мозгу что‑то взрывается и…

Глава 21

А ты уйди, тебе нельзя тут быть,
Живой душе, средь мертвых!
Данте Алигьери

…Сильное жжение на левом плече заставляет меня открыть глаза. На груди сидит розовая не то ящерица, не то жаба и длинным языком слизывает запекшуюся кровь. Я мычу и пытаюсь пошевелиться. Все мое тело сразу же бурно протестует, а жабоящерица, подмигнув мутными голубыми глазками, лениво спрыгивает с меня.
Палачей рядом нет, застенка тоже нет. Я лежу на сиреневом песке, обжигаемый огромным голубоватым солнцем. Песок горяч, как угли, а солнце жжет немилосердно. Мои многочисленные раны, полученные в застенке, горят, как будто их щедро посыпали солью и перцем. Мучительно хочется пить.
С трудом повернув голову, я убеждаюсь, что лежу в бескрайней пустыне. Насколько я могу видеть, вокруг, кроме песка, ничего нет. Закрываю глаза, но сквозь веки яркое солнце проникает, жжет и иссушает мой мозг. Где я? Зачем я здесь?
Жажда становится невыносимой. Пытаюсь перевернуться на живот и сразу понимаю, что это невозможно. Изуродованное тело откликается целой серией вспышек боли в ответ на малейшую попытку хоть как‑то изменить положение. Какое‑то время я лежу неподвижно, мучительно размышляя и собирая все свое мужество и волю к жизни. Если я останусь так лежать, то умру от жажды и высохну под этим солнцем. Зачем это мне? Надо действовать. Но как? И есть ли здесь где‑нибудь вода? Есть или нет, не знаю, но помирать вот так, пассивно, я не желаю. С другой стороны, израненное тело не желает мне повиноваться. Ну что ж, тем хуже для него. Собрав в кулак всю волю, стискиваю зубы, что само по себе ударяет волной боли, и с хриплым рычанием начинаю переворачиваться…
Первая мысль, какая приходит в голову: “Лучше бы этого не делать!” Но потом приходит ярость, загнавшая боль куда‑то в подсознание. Какое‑то время идет борьба между болью и яростью, потом последняя побеждает, я оказываюсь на животе и тычусь лицом в песок. Еще целую вечность я собираюсь с силами и столько же поднимаюсь, сначала на локтях, а потом и на руках. Слева, почти на горизонте, вижу какие‑то камни и вроде бы какие‑то растения.
Туда! Где растения, там и вода! Скорее! “А может быть, сначала поспать, собраться с силами?” — предлагает измученное тело, которое категорически протестует против такой экспедиции. Нет! Если я расслаблюсь хоть на минуту, ярость уснет, силы растают, и солнце добьет меня. Вперед! Вперед, пока еще есть решимость бороться за жизнь.
Каждое движение дается страшным напряжением всех сил и всей воли. Это длится, наверное, столетие, не меньше. Проклятые камни и кустики не приближаются. Я решаю не смотреть на них и, выбрав направление, опустив голову, начинаю работать локтями и коленями, изредка оглядываясь, чтобы по следу на песке определить, не забираю ли я вправо или влево. Так проходит еще тысячелетие. Наконец я роняю голову на песок, окончательно исчерпав свои силы. От жажды все мое нутро превратилось в раскаленную топку. Никакие силы в мире уже не могут заставить меня двигаться дальше…
Какой‑то невнятный звук заставляет меня открыть глаза и поднять голову. Камни и куст — в десяти метрах от меня. Из камней бьет родник! Поздно. Солнце, жажда и раны сделали свое дело. Я уже ничего не могу предпринять. Какое‑то время тупо смотрю на текущую воду. Потом мысль, что я умру от жажды вот так, рядом с источником воды, приводит меня в исступление. Уже не думаю о том, что я скорее всего не на Земле. У нас не бывает сиреневых песков, голубого солнца и розовых жабоящериц с голубыми глазами. И это может течь вовсе не вода. Это — жидкость, и она может меня убить… или спасти.
Протягиваю руки, зарываю их в песок и ценой невероятных усилий подтягиваюсь вперед. Я продвинулся довольно успешно, сантиметров на десять. Короткий отдых и снова: руки вперед, подтягиваемся… Еще сантиметров восемь‑десять. И так до бесконечности.
Со стороны это, наверное, выглядит забавно. Лежит на песке червяк, корчится, поджариваясь, дергается в конвульсиях и судорожными рывками движется вперед. Но мне не до смеха. Каждое движение, каждое усилие отзывается во всем теле и в первую очередь в мозгу ужасной болью. Дышу я хрипло, с присвистом. И только нежелание умереть вот так, пассивно, заставляет меня издеваться над самим собой самым непостижимым образом.
Не могу сказать, сколько длилось это самоистязание. Примерно лет через сто, а может быть, через пятьсот я наконец приблизился к этим камням вплотную. И тут обнаружилось еще одно препятствие. Родник‑то стекает на противоположную от меня сторону. Издали, с десяти шагов мне была видна только его фонтанирующая над камнями струя. Надо или обогнуть камни, или вскарабкаться на них. Высота кучи камней примерно с метр. Цепляюсь за нижние камни и начинаю подтягиваться. Еще… еще… Лицо и грудь раздирают острые кромки, но я не обращаю на это внимания. Одной раной больше, одной меньше.
Вот правая рука касается прохладной воды. Как будто кто‑то вдыхает в меня свежие силы. Еще одно усилие… Небо темнеет, камни дрожат подо мною, раздается страшный грохот, налетает жаркий вихрь и, подхватив меня, швыряет куда‑то. Сознание меркнет.
Я прихожу в себя от холода. Холода, от которого нет спасения и который сковал все тело. Подо мной что‑то жесткое и холодное. Открыв глаза, обнаруживаю над собой что‑то вроде навеса. На мне грубый балахон из мешковины и больше ничего. Рядом, справа и слева, плотно лежат люди, одетые в такую же мешковину. Под навес свободно задувает ветер, который тащит жесткий, колючий снег и посыпает им лежащие вокруг меня тела.
Сумеречно. Шагах в тридцати горит костер, возле которого видны три неуклюжие фигуры. Над костром подвешен большой котел. Одна из фигур отделяется от костра и направляется к нам.
— Хватит дрыхнуть, бездельники! Вставайте, жрите и принимайтесь за работу! — хрипло лает она.
Люди вокруг меня шевелятся, слышится надсадный кашель. Сначала кашляет один, потом кашель подхватывают еще несколько, вскоре кашляют уже все, включая меня. Люди с трудом и кряхтением встают, стряхивают с себя снег и непрерывно кашляют. Пытаюсь встать и я и тут же понимаю, почему все кряхтят и ругаются. Закоченевшие члены слушаются с трудом. Каждое движение отдается болью в суставах и пояснице.
Люди тянутся к костру, плетусь туда же и я. На поясе у меня, как и у всех, болтается что‑то вроде пиалы, не то из дерева, не то из камня. У костра выстраивается очередь, всем подходящим наливают что‑то из котла в пиалы и суют в руки какой‑то предмет, который достают из мешка.
Троица у костра одета в меховые комбинезоны и меховые плащи. За плечами висит что‑то вроде ружей, возле костра в землю воткнуты копья. Когда я подхожу поближе, то обнаруживаю у них на поясе еще и короткие прямые мечи.
В пиалу мне наливают горячей жидкости, в руки суют твердый кусок. По примеру остальных макаю его в жидкость. Тогда его становится возможным разжевать. Это — грубый, жесткий “хлеб”, то ли из кукурузы, то ли из гороха, пополам с мякиной. Жидкость оказывается обыкновенной водой. Пока мы “завтракаем”, один из “меховых” заглядывает под навес, пинает ногой оставшиеся на снегу тела, возле одного останавливается, достает меч…
— Восемь за эту ночь, — сообщает он, вернувшись к костру.
— Эй вы, бездельники! Хватит жрать! Пора за работу! Вот вы, четверо, везите мертвяков! Остальные вперед! — слышатся команды, пересыпаемые непонятной, но, видимо, отборной руганью.
Четверо тянутся под навес, а все остальные, и я в том числе, идут растянувшейся толпой, в сопровождении двух охранников, куда‑то в темноту. Идем мы недолго, метров через пятьдесят начинаем спускаться по камням куда‑то вниз. Становится светлее. В сером свете я вижу груду громадных камней. У нее мы останавливаемся. Все начинают разбирать инструменты: ломы, кайлы, кувалды. Стою в замешательстве, не зная, за что взяться. Жгучий удар по плечам заставляет действовать активнее, и я хватаю первый попавшийся лом. Но его одновременно со мной берет уже кто‑то другой.
— Что с тобой, Гу? Вот твоя кувалда.
Беру кувалду и начинаю присматриваться, что делают другие, которые с кувалдами. Они откалывают от каменных глыб куски помельче. Возле одной глыбы вижу несколько железных клиньев. Я начинаю загонять их в трещины и скоро откалываю кусок килограммов на триста. По примеру других кувалдой разбиваю его на куски помельче. Скоро понимаю, что здесь нужно найти золотую середину, так как второй удар по плечам сопровождается рекомендацией: “Не коли так мелко!”
Появляются еще какие‑то люди в мешковине. Они подбирают наколотые камни и куда‑то уносят. Принимаюсь откалывать новый кусок. Но кувалда заметно потяжелела, и я уже не могу наносить удары так часто и так точно. Замечаю, что и у остальных работа идет так же. А охранники покрикивают:
— Веселее, бездельники! Зря только хлеб жрете! До обеда еще далеко!
Сквозь тучи проглядывает тусклое солнце. Оно действительно еще очень низко. Но оно достаточно освещает место работы, чтобы я мог осмотреться. Мы находимся в самом начале неглубокого, но длинного ущелья, противоположный конец которого теряется вдали. Чуть поодаль, на стене ущелья, копошится группа людей. Оттуда время от времени срываются каменные глыбы.
Еще подальше по стене наверх вереницей карабкаются те, кто забрал у нас камни. Вдоль лестницы, вырубленной в стене ущелья, на равном расстоянии стоят охранники и подбадривают носильщиков бичами. Вот один отстал, за ним образуется затор, вереница останавливается. Два удара бича проблему разрешить не могут. Тогда охранник подбегает к остановившемуся. Блестит меч… Тело вместе с камнями катится вниз, сбивая с ног тех, кто не успевает увернуться или отскочить. Голова несчастного прыгает по камням отдельно. А внизу подбежавшие со всех сторон охранники мечами и копьями расправляются с теми, кто, сбитый с ног, свалился вниз. На лестнице вершат расправу над теми, кто в суматохе не смог удержать и выронил свой камень.
— Работай, а не глазей! — Совет сопровождается ударом бича.
Резво хватаюсь за кувалду и начинаю долбить камень.
— Не надрывайся, Гу, — слышу я другой совет, произнесенный хриплым шепотом, — тебе что, не терпится вымотаться и попасть в камненосцы?
Внимательно присмотревшись, я понимаю, что мои товарищи по работе “замороженно” двигают кувалдами, ломами и кирками не столько от усталости и измождения, сколько из расчетливости и экономии сил. Ну, так я тоже могу. Минут через десять втягиваюсь в общий ритм и работаю “с прохладцей”, не обращая никакого внимания на оскорбительные покрикивания охранников.
Еще и еще раз к нам приходят камненосцы и забирают нашу “продукцию”. Наконец, звучат три громких удара в гонг или колокол. Все разом бросают инструменты и тянутся к выходу из ущелья.
У костра мы получаем по пиале горячей жидкости с какими‑то волокнами, по два твердых клубня, что‑то вроде картошки или свеклы, и по куску “хлеба”, раза в два больше, чем на завтрак. Жидкость чуть солоноватая, с запахом вареной капусты и селедки одновременно.
После обеда мы минут двадцать сидим молча и, по команде охранников, вновь тянемся в ущелье‑каменоломню. Снова начинается монотонная, изматывающая работа. Она продолжается до захода солнца.
На ужин мы получаем по пиале горячей воды, кусочку полусырой, отдающей тухлятиной рыбы и куску “хлеба”. Также нам выдают по одной сигарете и разрешают минут по десять группами по семь человек погреться у костра. После “сугрева” мы плетемся под навес и начинаем устраиваться на ночлег. Улегшись на твердую мерзлую землю, я пытаюсь проанализировать прошедший день и продумать линию поведения.
— Что не спишь, Гу? — слышу шепот. — О чем думаешь?
— О жизни.
— Что о ней думать. Ее нет. Для нас, по крайней мере. Вчера мы — отбойщики, сегодня — ломовики, завтра — дробильщики, а послезавтра — камненосцы.
— Ну а потом?
— Что ты спрашиваешь? Разве сам не знаешь? Потом — печь.
Так, кое‑что уже ясно. Это что‑то вроде фашистского концлагеря. Для начала информации хватит. Я плотнее прижимаюсь к соседу, который только что говорил со мной, и пытаюсь заснуть. Это довольно нелегко, но усталость берет наконец свое.
Потянулась вереница однообразных дней, настолько однообразных, что я теряю им счет. Холодные ночи, изнуряющая работа, скудная кормежка, побои охраны. Каждое утро мы недосчитываемся до восьми человек. Они либо умирают от истощения, либо замерзают за ночь. Тех, которые еще живы, но уже не могут подняться, охрана добивает мечами или копьями. Я заметил, что ружья висят у них за спиной совсем без дела. На моих глазах они никогда ими не пользовались. По всей видимости, они предназначены на случай массового бунта.
Один раз меня назначают выносить трупы. Мы укладываем их по два на волокуши и тащим в противоположную от каменоломни сторону. Километрах в двух — крутой обрыв. Мы сбрасываем с него мертвые тела. Внизу, метрах в сорока, я различаю низкое длинное строение с рядом труб, из которых валит густой черный дым. Противоположный конец крематория теряется в темно‑серой дымке. Внизу, под самым обрывом, целый отвал трупов, среди которых копошатся люди в мешковине. Они подбирают тела и носят их в крематорий. Ворота крематория непрерывно поглощают все новые и новые порции “топлива”.
— Счастливчики. Они, по крайней мере, могут погреться! — говорит про тех, кто таскает трупы, старый Дю.
Раз в неделю приходит “большой начальник”. Он, с помощью наших охранников, отбирает наиболее ослабевших которых куда‑то уводят. Я уже знаю: их переводят в дробильщики. В нашу же команду почти сразу после этого приводят пополнение: человек двадцать пять — тридцать. Они выглядят покрепче, чем мы, но уже не годятся для тяжелой работы отбойщиков.
Дни тянутся за днями, недели за неделями, все полные тяжелого труда и безысходности. Я уже забыл, что я — хроноагент из команды Магистра Альфа. Я забыл про Лену, про Андрея с Катрин. Я — каторжник Гу, обреченный до конца дней своих работать в этих каменоломнях. А о том, что конец этот не за горами, напоминают клубы черного дыма, которые время от времени поднимаются со стороны крематория. И что характерно, я смотрю на этот дым без всякого ужаса, а даже с надеждой на скорое избавление от страданий.
Я научился радоваться маленьким радостям: удалось улечься спать поближе к середине; клубень сегодня достался покрупнее; рыба менее тухлая; охранник прозевал и дал лишнюю минуту погреться у костра; соседа разобрал страшный кашель, и он уступил мне свою сигарету и т.п.
Временами, правда, перед тем как заснуть, мне приходят в голову мысли: “А зачем я здесь? Что я должен сделать?” Но сон берет свое, а с утра все эти мысли изгоняются жуткой безысходностью, которая меня окружает.
Но вот однажды среди рабочего дня приходит какой‑то начальник. Он о чем‑то говорит с нашими охранниками, и они отсчитывают двадцать человек вместе со мной. Нас гонят в сторону крематория. Дойдя до обрыва, я вижу, что крематорий не дымит.
“Что бы это значило?” — мелькает мысль.
Мы спускаемся вниз и, дойдя до ворот крематория, идем вдоль него. Компания наша приободряется. Идущий рядом со мной Ко шепчет;
— Повезло, хоть немного в тепле поработаем!
Я все еще ничего не могу понять. Мы доходим почти до конца здания. Оно заканчивается над обрывом, над краем которого слегка возвышается куча пепла.
Нам раздают скребки и метлы и объясняют задачу. У крематория засорился конвейер. Его надо очистить. Но крематорий нельзя остужать сильно и надолго (непрерывное производство!). Сейчас он остыл до температуры, при которой внутри можно работать. Но как только откроют люки, он начнет остывать еще быстрее. Поэтому время работы очень ограничено. Всего десять минут. Мы должны следить за свистком. После свистка зажгут факел и включат компрессор. Как только факел достигнет открытого люка, тот автоматически закроется. Поэтому если кто после свистка замешкается, пусть пеняет на себя. Приготовились!
Мы с Ко стоим у самого крайнего люка. От него до конца крематория, уходящего в обрыв, метров шестьдесят‑семьдесят. Меня осеняет мысль. Это шанс! Люк открывается, и мы лезем в него.
— Ко! Это наш последний шанс!
— Какой еще шанс?
— Вырваться отсюда!
— Ты с ума сошел!
Мы уже внутри крематория. “Нормальная” для работы температура оказалась такой, что волосы потрескивают, а глаза, кажется, вот‑вот лопнут от жара. Легкие обжигает горячий воздух. Мне это живо напоминает жаровню с углями в застенке. Возле нас конвейер кончается, дальше идет простая труба. Стоять можно только на четвереньках.
— Ко! Слушай меня! К чертям этот конвейер! Давай сразу туда! — показываю я в сторону трубы. — За десять минут мы ее проскочим и выберемся отсюда.
— Ну а дальше что?
— А дальше то, что искать нас не будут! Подумают, что мы сгорели.
— Ну а дальше‑то что? Помрем с голоду и холоду?
— Ко! В любом случае мы умрем свободными! А может быть, и не умрем. Может быть, выберемся. Неужели ты предпочитаешь надрываться в каменоломне за кусок жмыха и тухлятину?! Неужели ты забыл, кем ты был раньше?
— Я был воином! — Глаза Ко вспыхивают. — И я хочу умереть свободным, а не свалиться здесь в гору трупов. Вперед, Гу! А если мы не успеем проскочить трубу?
— Тогда сгорим. Какая разница, сейчас сгореть или через полгода? Мы теряем время! Вперед!
Ползти по раскаленной трубе — это тяжелый вид спорта! Пот заливает глаза, и я не вижу даже, как далеко еще конец “путешествия”. Сзади слышится хриплое, надсадное дыхание Ко.
Свисток, хотя мы и ждали его с напряжением, режет по ушам. Я вытираю пот, заливающий глаза. До конца трубы остается еще метров десять. Прибавляю темп. А сзади уже слышится рев компрессора и несет нестерпимым жаром.
— Скорее, Гу! Ради всего святого! Сколько там еще?
— Держись, Ко! Еще совсем немного…
Боюсь оглянуться. Смерть несется по пятам. Мешковина уже дымится. Ну, еще немного… Рука проваливается в пустоту, и я лечу вниз, в кучу пепла. С хриплым воплем страха и боли, который сразу глушится ревом раскаленной струи, на меня падает Ко. Из трубы бьет пламя, как из хорошего огнемета.
— Мы выбрались, Гу? — хрипит Ко.
— Выбрались, Ко! — отвечаю я, и силы меня окончательно оставляют. Все плывет и мерцает…
Дальше начинается что‑то невообразимое. Мелькают какие‑то люди, гигантские змеи, астероиды, космические корабли… Что‑то взрывается, кто‑то стреляет, я сам стреляю… Меня избивают и мучают, и я избиваю и мучаю… Женские тела, сексуальные оргии, сплошная порнография… И боль, страх… Но больше всего — безысходность. И как красной нитью через весь этот кошмар проходит одна мысль. Мне надо вспомнить, кто я такой, зачем я здесь? Если мне это удастся, то я вырвусь из этой бесконечной череды мерзости, страха и безысходности.
Заключительная сцена врезается в память ярче всего. Я лежу на полу, укушенный гигантской коброй, и корчусь от боли, раздирающей все тело. Надо мной на коленях стоит девушка и плачет.
— Джейкоб! Джейкоб! Не умирай! Не надо! Ты такой смелый, такой сильный, ты победил! Я так люблю тебя! Не уходи, прошу тебя, Джейкоб!
Я хочу утешить ее, но дыхание уже оставляет меня. Внезапно я вспоминаю все и, собрав силы, на последнем выдохе кричу:
— Я не Джейкоб! Я — Андрей Коршунов, хроноагент!

Глава 22

The spirit that I have seen
May be the devil: and the devil hath power
To assume a pleasing shape.
W. Shakespeare

Дух, представший мне,
Быть может, был и дьявол: дьявол властен
Облечься в милый образ.
В. Шекспир (англ.).

— Правильно, Андрей! Успокойся. Расслабься и отдохни. Первые два этапа МПП ты прошел успешно.
Надо мной салатный потолок, я лежу на столе. Рядом за пультом сидит Виктор.
— Ну, Андрей, ты — молодец! Из стольких переделок вышел достойно! Как только мы ни изощрялись, но выход ты находил всегда. Точнее, ты просто боролся до конца. По‑моему, именно это называется — воля к победе.
— Ладно, оставь свое красноречие. Скажи лучше, где это я сейчас был.
— Нигде. Ты все время находился здесь. В твое сознание внедряли различные ситуации, смоделированные из реальных фаз. Не скрою, ситуации экстремальные. Я бы, например, там давно концы отдал. Впрочем, в четырех случаях ты тоже того… Но это был как раз наилучший выход из положения. Самый достойный.
— В четырех, говоришь? Я помню только два: в застенке и вот этот, последний.
— Просто мы не перегружаем твою психику излишними воспоминаниями. Если бы в твоей памяти остались все эти ситуации, ты бы нуждался в двухмесячном лечении в психбольнице. Мы оставляем только навыки, приобретаемые тобой в этих ситуациях.
— А в каких еще случаях мне пришлось выбрать смерть?
— На астероиде, где ты, капитан погибшего корабля, остался вместе с молодой парой: женщиной‑штурманом и мужчиной‑астрофизиком. У вас оставалось кислорода на два с половиной часа каждому, а спасательный бот должен был прийти через три часа. Ты, не сказав ни слова, перекрыл свой кислородный кран. Ну а в другом случае ты был испытателем космических кораблей. У тебя вышел из‑под контроля реактор, дело решали секунды. Ты мог катапультироваться, но ты увел корабль от орбитальных станций на максимальном ускорении. Потом как‑нибудь на досуге посмотришь записи своих “похождений”. А сейчас шесть часов сна, потом — в Лабиринт. Учти, он будет по высшему разряду, ребята постарались на славу.
— Лабиринт? Что это такое?
— Увидишь. Отдыхай пока. Набирайся сил. Будь уверен, они тебе потребуются.
Это звучит столь многообещающе, что я решаю воспользоваться добрым советом и засыпаю довольно быстро.
— Вставай, пора! — будит меня голос Виктора. — Ну, как, ты готов?
— К самому худшему, — мрачно острю я.
— Хороший настрой, нужный, — сразу становится серьезным Виктор. — Давай облачайся, а я тебе помогу.
На тележке разложено всевозможное носимое оборудование. Виктор начинает передавать его мне, попутно давая пояснения:
— Это — фонарь, работающий в четырех диапазонах: видимом, инфракрасном, ультрафиолетовом и рентгеновском. Это — универсальный радар, показывает расстояние, температуру объекта, его биоактивность, радиоактивность, массу и все прочее, ну, ты сам знаешь.
— Знаю.
— Это — баллон с запасом кислорода на сорок минут. Это — контейнер с пищей и водой на десять суток. Это — прибор для прослушивания в ультразвуковом и инфразвуковом диапазонах. Это, ты знаешь, ручной бластер‑дезинтегратор. Это — автомат Калашникова, для ближнего боя. Это — пистолет, чтобы застрелиться в случае чего. Запас патронов, гранаты: газовые, ослепляющие, парализующие, термитные, криогенные и осколочные. Запасные батареи. Универсальный резак. Всего где‑то килограммов тридцать с гаком. Как, к земле не гнет?
— Да вроде нет.
— Ну, это пока. Пойдем!
Мы выходим в соседнее помещение. Почти одновременно с другой стороны входит Андрей Злобин, оснащенный точно так же. У пульта сидит высокий седой мужчина. Рядом стоит молодая женщина, похожая на индианку, одетая в какой‑то хитон бирюзового цвета.
— Очень хорошо, что вы пришли сразу оба. Не надо ни ждать, ни повторяться, — приветствует она нас низким красивым голосом.
Мы вежливо кланяемся.
— Перед вами стоит задача, — продолжает она, — пройти наш Лабиринт за определенное время. Запас продовольствия и воды на десять суток ограничивает предел пребывания в Лабиринте. По истечении этого срока вас просто извлекут из Лабиринта. Понятно, что в этом случае прохождение Лабиринта не засчитывается и вам придется начинать все сначала. Какое время прохождения на “отлично”, я вам говорить не буду, так как это придаст вам лишнюю нервозность. Вы будете стремиться уложиться в этот срок, будете спешить и наделаете ошибок. Поскольку главный экзамен на хроноагента вы уже выдержали, не следует опасаться возможного провала. Прохождение Лабиринта рассматривайте как тренировку ваших способностей.
Женщина отпивает из высокого хрустального бокала какого‑то желтого шипучего напитка и продолжает:
— Как вы, наверное, уже поняли по вашему снаряжению, наш Лабиринт — это не просто запутанная система ходов и тупиков. Вас ждут ловушки, сюрпризы, опасности и прочие развлечения. Ваш Магистр, Филипп Леруа, настоял на том, чтобы вы прошли Лабиринт вдвоем, то есть вошли и вышли вместе. Это усложняет вашу задачу на порядок. На пути вас будут ждать многочисленные разделители и рассеиватели. Первые разделят вас в пределах одного уровня, вторые разнесут вас на разные уровни. Ваши радиостанции не всегда смогут вам помочь, поскольку имеются многочисленные зоны непроницаемости радиоволн. Так как вы идете по высшему классу сложности, вам надо найти Красный Камень и отколоть от него кусок. Магистр, покажите ребятам Камень.
На дисплее возникает изображение огромного светящегося изнутри красного кристалла.
— Местоположение Красного Камня на каждом уровне свое, жестко обозначенное на плане. Он на данном уровне может быть только там, и нигде иначе. Но вот на каком его поместит Магистр и его команда? Он будет перемещаться с уровня на уровень, но, если вы окажетесь в радиусе ста пятидесяти метров от него, он останется на месте и никуда не убежит, если вы сами не провалитесь на другой уровень. Повторяю: выйти из Лабиринта вы должны вместе. Значит, кроме поиска Красного Камня, вы должны будете найти друг друга, так как вы неизбежно разделитесь, это я вам гарантирую. Желаю вам удачи! Магистр, ваше слово.
Седой Магистр протягивает нам две книжечки.
— Вот, ребята, планы всех уровней Лабиринта. Их двенадцать. Здесь обозначено положение Красного Камня на каждом уровне и переходы с уровня на уровень. Разумеется, не обозначены ни ловушки, ни сюрпризы, ни разделители, ни зоны радиомолчания. Это — наша игра. Нам редко приходится играть против команды, но на этот раз мы постараемся. Постарайтесь и вы переиграть нас. Хочу дать вам совет: никогда не теряйтесь, из каждой ловушки есть выход. Если вы его не найдете, что ж… тем хуже для вас. Потеряете время. Кроме того, это будет… ну… не совсем для вас приятно, я бы сказал, даже очень неприятно. Я имею в виду, если вы не найдете выхода. Да, оружие, когда сочтете нужным, применяйте без колебаний. И учтите, мы — народ коварный! Желаю вам удачи!
— Вам тоже — удачи! — отвечает Злобин.
Большая бронированная дверь открывается, за ней темнеет проход,
— Вперед! Время пошло! — командует Магистр.
Мы шагаем вперед, дверь закрывается, и мы остаемся в абсолютной темноте. Зажигаем фонари. Тоннель тянется вдаль без поворотов и ответвлений. В ИК— и УФ‑диапазонах — то же самое.
— Слушай. Как ты думаешь, что она имела в виду, когда сказала, что главный экзамен на хроноагента мы уже выдержали?
— Представления не имею. А как ты думаешь, во сколько надо уложиться суток, чтобы пройти Лабиринт на “отлично”?
— Думаю, не более пяти.
— Да, не больше, если десять — это двойка. Давай поглядим, где на этом уровне Камень?
— А какой это уровень?
— Вот черт! Да… На каждом уровне свои входы и выходы, и все устроены одинаково… но они разной длины!
Я посылаю импульс локатора.
— Двести пятьдесят метров.
— Значит, мы можем быть на втором, пятом, седьмом, девятом, одиннадцатом или двенадцатом уровнях. Пойдем до поворота или развилки и там сориентируемся.
— Как пойдем?
— Пеленгом: один — передняя полусфера, другой — задняя.
— Ага, — соглашается Андрей, — и тут же попадем под разделитель. Эти ребята только и ждут наших ошибок. Видел, как у них глазенки горели? Нет, пока есть возможность, надо идти рядом, локоть к локтю. Ну а за заднюю полусферу не переживай. Истребители мы, в конце концов, или саксофонисты?
— И то верно. Вперед!
На развилке один ход ведет направо, один — налево. От левого хода через десять метров виден отворот вправо.
— Так. Такая развилка имеет место на втором, седьмом и двенадцатом уровнях. На втором и седьмом к Камню надо идти налево, а на двенадцатом — направо. Налево шансов больше.
— Идем.
Мы неуклонно приближаемся к Красному Камню. У очередной развилки мы убеждаемся, что находимся на седьмом уровне, и уже уверенно идем, минуя повороты, разветвления и обходя тупики. Так проходит четыре часа.
— Тебе не кажется, что здесь что‑то не так? Все слишком просто, — говорит Андрей.
— Нет, не кажется. Мне кажется другое. Они хотят, чтобы мы потеряли бдительность, и тогда они разделаются с нами, как повар с картошкой.
— Ты прав. Надо быть начеку.
Так оно и получается. Сразу за поворотом мы попадаем в тупик, которого на плане нет.
— Спокойно, — говорю я. — Давай я в ИК, а ты в рентгене.
Через минуту мы обнаруживаем в плите, закрывающей проход, квадрат величиной с ладонь. На нажатие и постукивание он не реагирует и никуда не сдвигается. Тогда Андрей посылает в него гравиимпульс. Плита сдвигается, освобождая проход.
— Пока все просто, — говорю я.
— Пока…
— “Схлопку” на тебя! Накаркаешь.
— Уже накаркал. Смотри!
Одна из плит пола, прямо перед нами, стремительно опускается вниз.
— Тридцать метров, — измеряет глубину Андрей. — Проваливаться нежелательно.
Я тем временем изучаю противоположный край пропасти во всех диапазонах. Ничего подозрительного. Но ширина — четыре восемьдесят.
— В снаряжении не перепрыгнуть.
— А что, если одному перепрыгнуть только с автоматом, другой перебрасывает снаряжение и прыгает сам? — предлагает Андрей.
— Другого выхода нет. Кто первый? Давай я.
— Прыгай.
Я снимаю все, кроме автомата, разбегаюсь и прыгаю. Андрей увязывает мое снаряжение в тюк, раскачивает и бросает. Тюк падает к моим ногам. Но как только Андрей нагибается над своим снаряжением, чтобы проделать с ним ту же операцию, сверху между нами опускается плита и что‑то жужжит. Спокойно изучаю плиту. Ничего. Так. Интересно, что это? Разделитель? Это полбеды. Андрей найдет обход, и я тоже. А если это рассеиватель? Тогда неизвестно, на каких мы с ним сейчас уровнях. Радио, естественно, молчит.
Надеваю снаряжение и иду в прежнем направлении, сверяясь с планом, и время от времени вызываю Андрея на связь. За поворотом налево начинается зигзагообразный коридор. Я настораживаюсь. Во‑первых, на седьмом уровне такого коридора нет, он есть на четвертом. А во‑вторых, такие зигзаги очень удобны для всякого рода сюрпризов.
Тревоги мои были не напрасны. Из глубины слышится уханье и подвывание. Я осторожно двигаюсь вперед, готовя автомат к бою. То, что я увидел, заставляет меня забыть об автомате. Закидываю его за плечо и беру в руки бластер. Весь объем туннеля заполняет морда чудовища, состоящая из огромных желтых глаз и пасти, усеянной великим множеством клыков устрашающих размеров.
Вскидываю бластер, но сразу опускаю его. Стрелять в таких зигзагах — безумие. Отразившийся импульс накроет и меня. Надо отступить в прямой туннель и разделаться с тварью там. Но едва я ступаю в прямой туннель, как кровь холодеет у меня в жилах. Навстречу мне движется такая же зверюга. Она уже довольно близко, метрах в десяти. Если я выстрелю из бластера, то на таком расстоянии от взрыва погибну сам. Что делать? Решение приходит мгновенно.
Прижавшись к стене, выхватываю парализующую гранату и изо всех сил швыряю ее в зигзагообразный туннель, тут же нырнув за стену. Все озаряется сиреневой вспышкой. Зверюге из прямого туннеля это не по вкусу. Она начинает выть громче и двигаться быстрее. Я бросаюсь за поворот, гоня от себя мысль: “А что, если граната не подействовала?”
Но она подействовала. За поворотом неподвижно застыла голова монстра. В моем распоряжении как минимум минут пятнадцать. Готовлю бластер. Из‑за поворота появляется чудовищная башка. Выстрелив прямо в нее, откидываюсь назад и прижимаюсь к голове монстра. В стену туннеля врезается поток газов и плазмы, а меня припечатывает к чудовищу. На месте, где была зловещая тварь, остались только оплавленные стены. И тут же звучит сигнал вызова:
— Андрей! Андрей! Ответь! Где ты?
— Я на четвертом уровне, в начале зигзагообразного коридора.
— Камень у тебя за левой стеной! Хотя… чтобы тебе к нему добраться, надо сделать крюк километра два‑три. У меня до места, где должен быть Камень, метров восемьсот. Начинай двигаться к переходу на девятый уровень. Я там. Как только ты удалишься от своего Камня, он должен переместиться ко мне. Я иду на свое место. Встретимся у меня на переходе.
— Понял. Действуй!
— До связи!
Легко сказать “действуй”, а вот как пройти через эту тушу? Назад хода нет, там — тупик. Я подхожу к парализованному чудищу. Стрелять в него из бластера с трех метров равносильно самоубийству. Ждать, пока оно очухается, — неизвестно, когда это будет. Может быть, через десять дней.
— Что ж, будем надеяться, что ты придешь в себя не через пять минут, а там уже поздно будет, — с этими словами я извлекаю резак и нажимаю на нем кнопку виброусилителя.
После первого же разреза из туши хлещет светящаяся желтая жидкость, смердящая так, что у меня перехватывает дыхание и чуть не выворачивает наизнанку. Мгновенно оказываюсь в этой гадости с ног до головы. Но отступать некуда, и я продолжаю врубаться в тушу, затолкав свою чувствительность куда‑то в недра подсознания. Но она едва не вырвалась оттуда вместе с потоком рвоты, когда я добираюсь до брюха этого монстра. Оно набито массой отвратительных желтых, белых и синих червей, которые потоком хлынули на меня, когда я добрался до того места, где, по моим понятиям, должна находиться грудная клетка. Эти черви буквально похоронили меня с головой. Последствия не замедлили сказаться.
Отступаю, не зная, что предпринять дальше. Разгребать эту копошащуюся зловонную кучу? У меня нет лопаты, а резак ее не заменит. Время его знает, как далеко будет тянуться это “червехранилище”? Внимательно осматриваю свое снаряжение, выбираю термическую гранату и, бросив ее в глубь распоротого брюха, прячусь за поворотом.
Лучше бы я этого не делал! Минут пятнадцать меня выворачивает наизнанку уже одним желудочным соком и желчью. Сгоревшие черви наполнили туннель таким смрадом, что по сравнению с ним все предшествующее воспринималось как тончайшие духи. Добить обуглившуюся массу несколькими ударами резака и прочистить дорогу сквозь спекшееся туловище — дело пяти минут. Длина монстра оказалась около семи метров.
Подавляя новый приступ рвоты, я быстро иду дальше, ориентируясь по плану уровня. Миновав ряд развилок и поворотов, выхожу в огромный зал, огромный настолько, что луч прожектора не достигает противоположной стены. Прозондировав зал во всех направлениях и диапазонах, я не обнаруживаю в нем ничего подозрительного. Двигаюсь в обход по правой стене, отсчитывая проходы. Мне нужен четырнадцатый. Все время периодически вызываю на связь Андрея. Внезапно он откликается:
— Андрей! Привет! Как у тебя?
— Нормально. Двигаюсь к переходу, уже достиг большого зала. А у тебя как?
— Да были кое‑какие осложнения. Сейчас я на подступах к Камню. Нахожусь на звездообразной развилке.
Я быстро смотрю на план. Андрею до Камня — рукой подать, метров сорок, не больше.
— Отлично, Андрей! Так держать! Но будь предельно осторожен.
— Понял. Слушай, а если я останусь у Камня, а ты от перехода сразу двинешь ко мне?
— Отличная идея! Жди меня там.
— До связи!
Воодушевленный, я двигаюсь быстрее. Вдруг из двенадцатого прохода по мне режет автоматная очередь. Бросаюсь на пол и гашу прожектор, затем перевожу его в инфракрасный диапазон. В глубине прохода копошатся несколько фигур.
Спокойно снимаю предохранитель и бью длинной очередью, патронов на десять. Фигуры валятся на пол, и начинается перестрелка.
Подобравшись вплотную к стене, я швыряю в проход осколочную гранату. После взрыва сразу вскакиваю и посылаю туда длинную очередь. В ответ — молчание. Кажется, все. Ныряю в четырнадцатый проход и довольно быстро добираюсь до перехода на девятый уровень. Переход представляет собой колодец глубиной пятнадцать метров и около восьмидесяти сантиметров в диаметре. Стены совершенно гладкие. Как же спуститься? В снаряжении есть веревка, достаточно длинная и прочная, но к чему ее привязать?
Поразмыслив, я рискую расстаться на время с автоматом. В крайнем случае обойдусь пистолетом и гранатами. Откидываю приклад и привязываю веревку у его основания, чтобы снизу было легче сдернуть его к себе. Закрепляю на поясе страховочную петлю и начинаю спуск. Метров через пять обнаруживаю в стене ряд удобных выемок. Обрадовавшись, начинаю опускаться по ним, но радуюсь я рано.
До дна остается метров пять, когда, ступив в одну из выемок, я привожу в действие дьявольский механизм. Из стен колодца прямо подо мной во все стороны бьют лазерные лучи. Один из них чуть не перерезал мне ноги. Быстро поднимаюсь чуть выше. Но лучи бьют вновь, потом еще и еще. Замечаю, что интервалы между залпами были сначала секунд двадцать, а теперь сокращаются. Сейчас они не более двенадцати. Надо решаться, иначе будет поздно. Закрепляюсь на выемках и сдергиваю автомат к себе. Поймать его не удаётся, и он падает вниз. Ударившие вслед за этим лазеры искромсали веревку на кусочки. Выждав очередную вспышку, я прыгаю вниз, подхватываю автомат и откатываюсь в сторону.
Итак, я — на девятом уровне. Вызываю Андрея, но тот не отвечает. Пора подкрепиться. Я присаживаюсь на пол и закусываю не очень вкусным, но достаточно питательным брусочком из запасов продовольствия. Запиваю это сначала несколькими глотками бульона, а затем кофе с молоком.
Пора двигаться дальше. Из круглого зала ведет только один проход. Двигаюсь по нему, сверяясь с планом. Наконец я дохожу до тройной развилки. Согласно плану, все три прохода ведут к Камню и все три примерно одинаковой длины. Какой выбрать? Вот положение! Направо пойдешь, богатому быти, налево пойдешь, убитому быти… Пойду прямо. На всякий случай вызываю Андрея. Он неожиданно отвечает:
— Андрей! У меня все в порядке! Чуть башку не свернул, но кусочек отколол‑таки! Сижу возле Камня и караулю, чтобы он не убежал. Ну и подкрепляюсь, чем бог послал, точнее, тем, что они мне подсунули. Где ты?
— На твоем уровне у тройной развилки.
— Совсем рядом! Как пойдешь?
— Прямо.
— Действуй! Жду. Будь осторожен. До встречи!
— Конец связи.
Я прохожу по зигзагообразному туннелю триста метров и останавливаюсь. Впереди — провал метра четыре шириной и противоположный край выше метра на полтора. Преодолеть такое препятствие со всем снаряжением будет затруднительно.
Заглядываю в провал и отшатываюсь. На глубине пяти‑семи метров копошится гигантская змея, в несколько раз больше знаменитой анаконды, с головой, превосходящей размерами пивную бочку.
Почуяв свет, чудище шевелится активнее. Мне совсем не улыбается перспектива промахнуться во время прыжка и попасть в такое общество. Решаю вернуться и пойти по другому туннелю. Но тут слышу шаги, доносящиеся из туннеля, по которому я только что прошел. Андрей ждет меня у Красного Камня. Значит? Значит, это идет некто, с кем мне встречаться нежелательно. Тем более он идет один — значит, и оснащен он помощнее меня. Нет, назад нельзя.
Разбегаюсь и прыгаю, повиснув руками на противоположном краю провала. Змей заинтересованно поднимает голову и быстро тянется ко мне. Но я еще быстрее подтягиваюсь, взбираюсь наверх и привожу к бою автомат. Короткая очередь, попавшая точно в цель, не производит на змея ни малейшего впечатления, разве что заставляет его помотать головой. Я готовлю бластер и отступаю назад.
В этот момент из‑за поворота туннеля по ту сторону провала выходит… Лена! Она в своей любимой прозрачной накидке и босоножках. Идет, беспокойно оглядываясь, — видимо, ищет меня. Я предупреждающе кричу. Но она уже сама замечает змея, и, что хуже, змей тоже замечает ее. Крик ужаса Лены сливается с моим криком отчаяния. Но эти крики быстро глушатся злобным шипением. Змей стремительно бросается к Лене. Описав вокруг нее петлю и отрезав путь к отступлению, он поднимается над Леной в положение для броска. Лена замечает меня и кричит:
— Андрей! Помоги!
Бластер использовать нельзя, автомат — бесполезно. Я уже готов прыгнуть назад, чтобы вступить со змеем в рукопашную, когда в ушах у меня звучат заключительные слова Магистра — хозяина Лабиринта: “И учтите, мы — народ коварный!” Великое Время! Я даже вспотел. Откуда здесь взяться Лене, да еще в таком виде? Конечно же, это имитация, извлеченная из моего сознания. Чуть было не попался в ловушку! Но в любом случае я не могу допустить, чтобы змей сожрал эту имитацию у меня на глазах. Меня потом не только кошмары замучат, но я и Лене не смогу спокойно в глаза смотреть. Что же делать?
Стоп! Змеи — твари нетеплокровные, значит… Выхватываю криогенную гранату и швыряю ее в провал. Оттуда валит ледяной туман. Змей бьется в судорогах, корчится и начинает сползать в ледяную ловушку. Лена переступает через корчащееся туловище и, повернувшись ко мне, кричит:
— Андрей! Наконец‑то я тебя нашла! Давай скорее сюда! Ты срочно нужен. Лабиринт отменили. Для тебя есть сверхсрочное задание!
Я посылаю имитации моей подруги самый теплый воздушный поцелуй и иду своей дорогой. Сзади раздается крик:
— Андрей! Куда же ты? Не бросай меня здесь! Любимый! Я погибну в этих катакомбах! Андрей!
Но я не оборачиваюсь. Каждый шаг дается мне с трудом; родной, любимый голос зовет меня назад, но сознание берет верх над моими чувствами.
В этой внутренней борьбе иду минут десять и не замечаю, как сзади бесшумно опускается плита. Обнаруживаю я это слишком поздно, когда такая же плита, но уже с шумом и грохотом, взметнулась прямо передо мной. Одновременно, со скрипом и скрежетом, толчками начинает опускаться потолок.
Итак, я—в ловушке. Быстро зондирую стены во всех диапазонах. Пусто! Что делать? Потолок уже низко, я не могу стоять во весь рост. Какую‑то секунду тихо паникую, затем ложусь на пол и начинаю напряженно думать. Выход есть, должен быть! Это имитация Лены выбила меня из колеи… Потолок уже так низко, что можно свободно коснуться его рукой.
Если ничего не видно, то надо послушать! Быстро включаю адаптер. В ультразвуке — ничего, зато в инфразвуковом диапазоне я слышу за задней плитой неслабый источник. Переключаю адаптер на излучение и даю импульс. Есть! Плита ползет вверх. Пытаюсь рвануться к просвету, но потолок уже так низко, что приходится ползти. Быстрее, еще быстрее, потолок уже давит на спину. Еще последний рывок… Поздно! Я вылез больше чем по пояс, но ноги мои хрустят под спустившейся плитой потолка‑пресса. От дикой боли вспыхивает в глазах. Боль кувалдой бьет вдоль спины по голове, и я вырубаюсь.

Глава 23

Вдоль дороги все не так,
А в конце — подавно.
В. Высоцкий

Ноги — на месте, даже не болят. Я лежу на каменном полу туннеля. Посмотрев на часы, обнаруживаю, что прошло уже более шести часов с того момента, как я заморозил змея. Сразу вспоминаю слова Магистра: “Если вы не найдете выхода из ловушки, то это не только чревато потерей времени, но и… неприятно”. Ничего себе, “неприятно”. Я вспоминаю, как хрустели мои кости…
Андрей на вызовы не отвечает. Я двигаюсь было по направлению к Камню, но сразу понимаю, что нахожусь уже совсем на другом уровне. На каком? Надо найти что‑нибудь характерное. Осторожно иду вперед. Дойдя до развилки, по плану определяю, что она может быть и на первом, и на шестом уровнях. Туннель направо на первом уровне ведет к Камню, а на шестом — к переходу на восьмой.
Иду направо. Через триста метров понимаю, что нахожусь на шестом уровне. Передо мной возникает провал шириной метров десять и глубиной около пятидесяти. Стена абсолютно гладкая, веревку закрепить не за что. Я задумываюсь, но очень скоро понимаю, что времени на размышления у меня нет. Сзади опускается плита и начинает медленно, но неотвратимо двигаться в мою сторону, выталкивая меня в пропасть. Зондаж плиты в оптическом и акустическом диапазонах ничего не дает. Значит, выход не здесь. А где?
Начинаю исследовать провал. Время идет, плита приближается, а я все не могу найти выхода. Подо мной уже остается полоса чуть шире ступни, и я начинаю готовиться к падению и всем “неприятностям”, которые с этим связаны, и, самое главное, к очередной потере времени. Вдруг гравилокатор нащупывает аномалию с пониженной тяжестью. Она далековато, но выхода нет, плита уже сталкивает меня вниз. Толчок посильнее, и “рыбкой” — к аномалии. Долечу — спасусь, не долечу…
Аномалия подхватывает меня в десяти метрах от пола и плавно опускает на камень. Уф! Пронесло!
Впрочем, сие еще неведомо. Я на восьмом уровне, а куда дальше? На плане видно, что… Время меня побери! Я буквально в пятидесяти метрах от Красного Камня! Вот он! Сейчас по этому туннелю прямо, потом, через сорок метров направо. Вперед! Но едва я ступаю в туннель, как из стен, пола и потолка выдвигаются и начинают мерно смыкаться и размыкаться различные весьма остро отточенные режущие плоскости, маятники, штыкообразные и серпообразные орудия.
Так. Интересно. В принципе, если не распускать нервы, то между ними можно проскочить. Представить, например, что они резиновые. Я осторожно двигаюсь вперед. Плоскости и орудия начинают двигаться быстрее и хаотичнее. Делаю шаг назад. Характер движения не меняется. Два шага вперед, движение ускоряется.
Понятно. Этот туннель так просто не пройти. Смотрю на план. Если идти в обход, то я удалюсь от Камня метров на пятьсот, и он “убежит” на другой уровень. Да и ловушек на этих метрах будет множество. Я свирепею. Вот оно, рядом, а не укусишь! Слепая ярость охватывает меня. Вместо того чтобы зондировать стены, пол и потолок в поисках отключающей клавиши, срываю с плеча бластер и даю по всем этим механизмам, вдоль туннеля, такой заряд, что бластер нагревается у меня в руках, а сам я слепну минуты на две.
Когда способность видеть восстанавливается, взору моему предстает оплавленный туннель, из стен, пола и потолка которого торчат, слегка шевелясь, жалкие обрубки некогда адских приспособлений для расчленения тел. Я не верю своим глазам. Неужели все так просто? Осторожно шагаю в туннель. Ничего. Осматриваюсь и быстро иду вперед, держа, однако, бластер наготове. Но ничего не происходит. Свернув направо, оказываюсь в шестиугольном зале, освещенном призрачным красным светом. В середине зала лежит большой многогранный светящийся изнутри красный кристалл.
Уняв невольную дрожь в коленях, я подхожу к кристаллу и задумываюсь. Чем отколоть образец? Беру в руки резак и включаю виброусилитель. Никакого эффекта. Тогда я перехожу в ультразвуковой режим и усиливаю интенсивность. Камень вспыхивает разноцветными искрами, и к моим ногам падает его копия величиной с кулак. Я подбираю кристалл, облегченно вздохнув. Треть дела сделана. Осталось найти Андрея и выйти из Лабиринта вместе с ним.
На вызов Андрей не отвечает. Присаживаюсь у стены и при призрачном свете Красного Камня подкрепляюсь из своего комплекта. После нескольких глотков кофе чувствую, как сильно я устал. Вызвав еще раз безрезультатно Андрея, растягиваюсь на полу и погружаюсь в сон. Проспал я часа четыре. Пробуждает меня сигнал вызова.
— Андрей! Ну, наконец‑то! Где ты пропадал! — ору я.
— Не спрашивай лучше. Потом расскажу. Где ты сейчас?
— Я на восьмом ярусе, у Камня. Сижу, отдыхаю.
— Нашел‑таки! Молодец! Я — на четвертом. Как будем действовать?
— Давай так. Ты иди к переходу на восьмой, а я к переходу на четвертый…
— Стоп! Они в разных местах, то есть не совпадают. Давай ориентироваться, к какому месту мы ближе.
— Я ближе к переходу с четвертого на восьмой.
— Я тоже. Значит, ты идешь к переходу и ждешь меня. Постарайся не залететь.
— Я уже понял, чем это чревато. Ты тоже не залетай. До встречи!
Поправляю снаряжение и шагаю в туннель. Он идет, слегка понижаясь. На пути нет никаких ответвлений, кроме тупиковых. Вот впереди выскакивают две пары стальных челюстей, одна из стен, другая из пола и потолка, наподобие тех, что я сжег бластером. Осторожно подхожу к ним. Нет, их темп работы не изменяется. Они смыкаются и размыкаются с частотой один раз в секунду. Расстояние между ними примерно метра полтора. Ничего страшного.
Я подхожу вплотную к первой паре челюстей и, выждав, когда они сомкнутся, делаю шаг вперед. Челюсти размыкаются и смыкаются вновь, но уже у меня за спиной. Но тотчас же частота работы обеих пар челюстей возрастает раз в десять. Они мелькают у меня перед глазами как бешеные, и от них даже ветерком тянет.
Вот это положение! Усаживаюсь на пол, прислоняюсь к стене и, поглядывая на стремительно “жующие” челюсти, пытаюсь осмыслить ситуацию. Постепенно я прихожу к выводу, что и при такой частоте можно пройти их. Разумеется, не шагом, а прыжком, если его хорошо рассчитать. Встаю и начинаю прицениваться к темпу, стараясь войти в такт работы челюстей и выбрать момент для прыжка. Что‑то в подсознании заставляет меня глянуть на газоанализатор… Усилием воли я усаживаюсь в прежнюю позицию, натягиваю кислородную маску и нахожу в аптечке соответствующий шприц‑тюбик. Сделав себе инъекцию, минут на десять закрываю глаза. Еще немного, и челюсти распластали бы меня в лучшем виде на бифштексы. В воздухе туннеля был возбуждающий наркотический газ! Да, коварство этих ребят не знает границ.
Зондаж стен, пола и потолка во всех диапазонах ничего не показывает. Видимо, челюсти управляются дистанционно, и сейчас эти ребятки с интересом ждут моего решения. Я внимательно присматриваюсь к челюстям. Они представляют собой тонкие сплошные пластины с пилообразными краями. Очень хорошо такими челюстями “жевать” плоть из мяса и костей. А вот как им понравится легированная сталь? Думаю, чем мне рискнуть: автоматом или резаком? Останавливаюсь на резаке и решительно сую его в ту точку, где смыкаются челюсти.
Раздается звон, сыплются искры и осколки металла. Резак устоял, а вот от челюстей откололся приличный кусок. “А! Так твою!” — сказали русские рабочие. Недолго думая, откидываю автомат и врезаю по челюстям длинной очередью. Воют, рикошетируя, пули, с печальным звоном сыплются осколки челюстей, и в месте их смыкания образуется внушительная брешь. Не то чтобы большая, но достаточная, чтобы мог в нее пройти.
Отойдя от ловушки шагов на сто, вновь смотрю на газоанализатор. Концентрация газа упала до безопасной. Снимаю кислородную маску и смотрю на часы. Из сорокаминутного запаса кислорода я израсходовал больше половины. Кислорода осталось чуть больше чем на пятнадцать минут.
Довольно быстро дохожу до точки перехода с четвертого на восьмой уровень. В овальном зале под потолком, на высоте четырех метров зияет приличная дыра. Вызываю Андрея на связь, он не отвечает. Тогда я усаживаюсь у стены и жду, поглядывая на отверстие.
Ждать приходится около часа. Из трубы начинает тянуть жаром. Я настораживаюсь. Через некоторое время оттуда начинает валить пар, который вновь сменяется жаром. Потом снова валит пар, и в клубах этого пара из отверстия вываливается Андрей. От него исходят и пар, и дым одновременно, лицо сильно обожжено. Но Андрей, глядя на меня, улыбается, рот до ушей.
— Ну, слава Времени! Встретились!
— Что с тобой было?
— А, ерунда, чуть не изжарился. Все криогенные гранаты израсходовал. Ну, нам осталась сущая ерунда: выйти отсюда.
— Не думаю, чтобы это было такой уж сущей ерундой, но думаю, что мы все‑таки выйдем.
— Так, куда мы пойдем? Ого! Почти через весь уровень! Слушай, а может быть, здесь поблизости есть какой‑нибудь переход на другой уровень, где выход будет поближе?
Я критически осматриваю живописные лохмотья, которые остались от его костюма.
— Не думаю, чтобы это был лучший вариант. Все эти переходы мне уже прискучили. Да еще я имел возможность убедиться, что кратчайший путь здесь далеко не самый скорый. Лучше дальше, но надежней.
— И то верно, — соглашается Андрей. — Давай‑ка осторожненько и с молитвой. Времени у нас достаточно. Сейчас самое главное — не потерять друг друга.
Так мы и делаем. Держась рядом, мы довольно долго движемся по туннелям и переходам. В одном месте нам приходится бластером уничтожить что‑то вроде танка, атаковавшего нас из бокового прохода. В другом месте нас приковывает к земле чудовищная гравитация. Мы, с трудом ворочая руками, еле‑еле находим способ ее отключить, но взамен получаем невесомость. Едва мы выбираемся из зоны невесомости, как нас атакует стая “панцирных” волков. Автоматные пули берут их только в упор, метров с пяти.
Изрядно потрепанные после рандеву с волками, мы входим в Z‑образный туннель, где нас атакует желтый шар величиной с голову. Шар искусно увертывается от наших выстрелов и при этом норовит вклиниться между нами и стукнуть кого‑нибудь из нас по голове. В конце концов мне удается поразить его из автомата, и он взрывается. Когда до выхода из Лабиринта остается не так уж и много, путь нам преграждает провал шириной метра четыре, заполненный кипящей жидкостью, от которой валит весьма холодный пар.
— Жидкий азот, — констатирую я, взглянув на газоанализатор, — попадать в него не хочется. Со снаряжением мы не перепрыгнем. Оставлять его нельзя, кто знает, какие сюрпризы могут быть на самом выходе. Прыгать порознь тоже нельзя, это мы уже проходили.
— Может быть, вскипятим его термическими гранатами? — предлагает Андрей.
— У тебя сколько кислорода осталось?
— Минут на десять. Значит, надо искать обход. Но обхода нет. Проклятый канал с жидким азотом надежно отсекает нас от выхода из Лабиринта. Все мыслимые и немыслимые попытки форсировать его приводят только к напрасной потере времени. В конце концов мы присаживаемся передохнуть, перекусить и подумать.
— Надо переходить на другой уровень, — предлагает Андрей.
— Придется, — соглашаюсь я. — Ближайший от нас переход — на пятый уровень, туда и двинем.
До перехода мы добираемся почти без приключений. В стене зала зияет круглая дыра, похожая на ту, через которую накануне пришел Андрей, только на уровне одного метра от пола.
— Да, похоже, — зябко пожимает плечами Андрей. — Даже слишком похоже.
Раздумывать, однако, некогда, и я лезу в трубу. Она идет вверх под углом. Передвигаться можно только на четвереньках. Время от времени труба сужается, и приходится ползти почти по‑пластунски. Сзади чертыхается Андрей. Чертыхается, но ползет. Внезапно наклон трубы становится круче, ползти — труднее. Потом крутизна увеличивается настолько, что мы останавливаемся.
— Что делать? — спрашиваю я.
— Вопрос хороший, — хрипит, отдуваясь, Андрей, — только я не гарантирую на него такого же хорошего ответа. Думать надо, старина. Не зря же этот переход на плане обозначен именно как переход с восьмого на пятый.
Думай не думай, а ничего, кроме как долбить стенки трубы, вырубая упоры для рук и ног, мы придумать не в состоянии. Занятие это весьма веселое. Виброусилитель резака работает на пределе. Пот заливает глаза. Мы продвигаемся со скоростью два‑три метра в час. Часа через четыре труба расширяется настолько, что мы можем встать рядом и передохнуть.
— Давай теперь я вперед пойду, — предлагает Андрей.
Я молча киваю.
Говорить уже нет сил. Руки дрожат. Еще пять часов. Трубе не видно конца. Снова расширение, и я меняю Андрея. Ужасно хочется лечь, вытянуть руки и ноги. О том, что с нами будет, если мы не удержимся и сорвемся, стараюсь не думать. Через два часа такой работы протянутая вперед рука попадает в пустоту. Я подтягиваюсь и куда‑то вываливаюсь. Мне уже все равно, наконец‑то можно лечь и вытянуться.
Рядом падает Андрей. У меня мелькает последняя мысль, что это путешествие напоминает одновременно и путь по конвейеру крематория, в компании с Ко, и путь к роднику по пустыне. Я засыпаю.

Глава 24

Запашок там будет.
Рыжий, так ты не того… не дрейфь.
А. и Б. Стругацкие

Мы проспали около шести часов. Я просыпаюсь, увидев во сне сочные бифштексы с румяной жареной картошечкой и зеленью, а рядом на сковородке аппетитнейшую глазунью с ветчиной. Понимаю, что смертельно проголодался. На многочасовое путешествие по трубе мы с Андреем затратили огромное количество энергии. Андрей лежит рядом и беспокойно мечется, непрерывно облизываясь. Судя по всему, его также преследуют гастрономические кошмары. Расталкиваю его, и мы основательно подкрепляемся, а затем снова засыпаем.
Просыпаемся мы одновременно. Выясняется, что проспали мы около двенадцати часов. Надо срочно наверстывать упущенное время. Первым делом заглядываем в план. То, что мы там видим, оптимизма не добавляет, скорее наоборот. До выхода из Лабиринта на этом уровне почти пять километров. Что это будут за километры, мы прекрасно представляем. Но, как говорится, глаза боятся, руки делают, а ноги идут.
— Вперед? — предлагает Андрей.
— Не назад же, — киваю я в сторону трубы.
И мы идем. Без всяких приключений проходим мы километра полтора, когда сзади раздается урчание мотора. Нас догоняет громадный асфальтовый каток. Туннель совершенно прямой, и нет никакой надежды на то, что это чудо техники застрянет на повороте. Мы прибавляем шагу, но каток не отстает, а, напротив, приближается к нам.
Я беру тяжелую гранату и швыряю ее под огромный цилиндр катка. Взрывной волной нас с Андреем сбивает с ног, но каток даже не покачнулся. Андрей хватается за бластер, но сразу опускает его. Стрелять с десяти метров из бластера невозможно. Надо отбежать подальше. Мы бежим, но каток, издавая радостное урчание, устремляется за нами, по‑прежнему неотвратимо нас нагоняя. Когда расстояние между нами и катком сокращается почти до двух метров, я замечаю узкий боковой проход. Недолго думая, хватаю Андрея за руку и увлекаю его в это ответвление. Каток с утробным урчанием прокатывает мимо, останавливается и, откатившись назад, закрывает узкий проход своей тушей.
Деваться некуда, и мы идем по ответвлению. Через десять метров проход сворачивает вправо и через два метра заканчивается тупиком. Мы с Андреем озадаченно переглядываемся и одновременно начинаем зондировать тупик и туннель во всех направлениях и диапазонах. Как и следовало ожидать, мы ничего не обнаруживаем. Остается один выход. Андрей готовит бластер и выходит в туннель. Я хватаю его за пояс и, крикнув: “Огонь!”, изо всех сил тяну своего товарища в тупик, повалившись вместе с ним на пол. Яростная вспышка энергии, дохнув ядерным жаром, отрывает нас от пола и швыряет на стену туннеля с неземной силой.
Придя в себя, первым делом проверяю, все ли кости целы. Наши комбинезоны обуглились. Андрей все еще без сознания. Судя по всему, его левая нога вывихнута. Пока он еще не пришел в себя, быстро вправляю ему ногу и делаю несколько уколов из аптечки. Сознание наконец возвращается к Андрею, и его первая реакция:
— Вот это да! — Он выглядывает в туннель. — Ничего себе!
Занятый его ногой, я туда еще не смотрел. Камень стен оплавлен, в основном туннеле напротив нашего прохода в стене — огромная вмятина, из которой торчит часть заднего цилиндра катка. Все остальное уничтожено взрывом, который чуть было не испепелил и нас с Андреем.
Несмотря на серию инъекций, Андрей заметно хромает, но крепится, хотя каждый шаг дается ему с трудом. Но все равно надо идти. Я предлагаю ему опереться на меня, но он отказывается.
— Вперед! Времени осталось в обрез.
Эти оставшиеся километры мы идем как в кошмарном сне. Ловушки, сюрпризы, засады следуют одна за другой. Но мы уже настолько освоились в Лабиринте, да и конец пути так близок, что нас, можно сказать, ведет интуиция.
В одном месте, при выборе двух равнозначных туннелей я чувствую, что ни за что не пойду в правый. Чтобы проверить себя, швыряю туда пустой магазин от автомата. Лучи лазера ловят его на лету, и он испаряется в яркой синевато‑розовой вспышке.
Еще через триста метров мы попадаем в туннель круглого сечения, где те же лазерные лучи начинают обстреливать нас со всех сторон. Только невероятная реакция, отточенная на ежедневных тренировках, спасает нас. За мгновение до удара по нам лазер с щелчком включается, и его “зрачок” загорается рубиновым светом. Туннель этот тянется более ста метров, и эти метры мы с Андреем преодолеваем где прыжками, где ползком, а кое‑где приходится стоять или лежать минут по двадцать‑тридцать. Местами приходится расстреливать не в меру ретивые лазеры, которые никак не хотят прекращать свою работу.
В узком зигзагообразном туннеле Андрей раскрывает контейнер и достает на ходу две термические гранаты. Буквально через три секунды температура в туннеле падает до минус восьмисот градусов и продолжает падать бешеным темпом, явно стремясь к абсолютному нулю. Две вспышки термита снова поднимают температуру до минус шестидесяти, и мы рывком выскакиваем из опасной зоны.
Опять круглый туннель. Из стен и из потолка начинают работать мощные излучатели в жестком рентгеновском, g— и s‑диапазонах. Несколько минут мы тратим на их обнаружение и расстрел из автоматов.
На прямом широком участке мы оказываемся освещенными мощным прожектором, и нас начинают обстреливать из автоматов. Расстреляв слепящие нас прожектора, мы в инфракрасном диапазоне видим, что противник значительно превосходит нас численностью. Принимаем решение: отступить. Однако метров через тридцать та же интуиция заставляет меня нырнуть в левый, а Андрея в правый боковые проходы. И вовремя. Из‑за поворота появляется такая же толпа, вооруженная до зубов. Около получаса мы держим оборону на два фронта. И когда мы уже израсходовали все патроны и гранаты и я начинаю поглядывать на пистолет, вспоминая слова Виктора: “Чтобы застрелиться в случае чего”, нападающие внезапно откатываются и исчезают.
Выждав некоторое время, мы идем дальше, перешагивая через неподвижные тела. За поворотом мы попадаем в ад. Длинный туннель заполнен прикованными к стене людьми: стариками и старухами (а скорее обыкновенными мужчинами и женщинами), множеством детей. Цепи, которыми прикованы эти несчастные, достаточно длинные. Благодаря этому толпа при виде нас заполняет всю ширину туннеля, и все эти несчастные начинают тянуться к нам, хватать нас, о чем‑то просить, умолять. Они падают на колени, хватают нас за ноги. Судя по всему, они нуждаются в пище и воде. Но что мы можем сделать? Предложить им жалкие остатки нашего рациона? Мы не чудотворцы и не боги. Пройти вперед нет никакой возможности, обойти тоже. К выходу из Лабиринта ведет только этот туннель. Мы теряемся и отступаем назад.
— Что будем делать?
— Не знаю, — отвечает Андрей, — надо как‑то все равно прорываться, уходить на другой уровень уже нельзя. Вдруг там такая же засада, а у нас только пистолеты действуют и бластеры.
— Стоп! Андрей, как ты думаешь, это настоящие люди?
— Наверняка нет. Скорее всего это биороботы.
— Тогда, может быть?.. — Я вынимаю бластер.
— У меня рука не поднимается.
— Да у меня тоже что‑то не очень поднимается. Просто я вспомнил то, что нам сказали в напутствие. Когда сочтете нужным, применяйте оружие без колебаний! Возможно, это как раз и есть такой случай? Ведь десять минут назад мы стреляли без всяких угрызений совести.
— Сравнил! Там и по нас тоже стреляли. А эти‑то не стреляют. Наоборот, ждут от нас помощи.
— А если это очередная проверка и от нас ждут именно такого решения?
— Похоже, ты стараешься убедить в этом в первую очередь самого себя.
— Да, ты прав.
Мы отходим на безопасное расстояние. Несмотря на принятое решение, не так‑то легко реализовать его. А толпа продолжает умоляюще роптать. Отворачиваюсь и палю из бластера вдоль туннеля. Раздается взрыв. Несколько минут мы не смотрим друг на друга и не можем заставить себя обернуться. Наконец я пересиливаю себя. Туннель чист.
— Пошли.
Бластер‑дезинтегратор работает чисто, ничего не оставляя от органики, но мне мерещится какой‑то запах: не то разлагающихся трупов, не то нечистот. Трясу головой, чтобы избавиться от наваждения, но запах не исчезает. Скоро я замечаю, что и Андрей крутит носом с брезгливой гримасой. Запах усиливается. За поворотом мы видим его источник. Пол туннеля понижается и впереди залит зловонной жижей. Мы осторожно приближаемся и включаем фонари на предельную дальность. Лучи фонарей тонут в зловещих испарениях, густо поднимающихся от коричневато‑зеленоватой поверхности. Мы переглядываемся.
— Обхода нет.
— Пойдем. Интересно, а здесь глубоко?
— Думаю, местами нам по уши будет. Наш рост им хорошо известен.
— Да уж, по уши в дерьме! Всю жизнь мечтал об этом… У тебя кислорода на сколько осталось?
— Минут на десять, не больше.
— У меня на пятнадцать. Давай уравняем давление. Мы делим кислород и осторожно двигаемся вперед. Пол постепенно понижается, и очень скоро уровень плотной жидкости доходит нам до пояса. Жидкость напоминает обычное содержимое выгребной ямы, только, кроме характерного запаха нечистот, сильно отдает еще и падалью. К горлу подступает тошнота. Андрей заходится кашлем. Вонь принимает уже почти осязаемый характер. А дно продолжает понижаться. Жидкость доходит уже до груди, когда я замечаю…
— Ты что встал? — спрашивает Андрей.
— Смотри, — указываю я на ряд трубок, торчащих из стен практически на уровне жидкости, метрах в двадцати впереди нас.
— Да… Нырять придется. Брр!
— Этого следовало ожидать. Этого или чего‑то еще в этом роде. Я, когда увидел эту лужу, сразу вспомнил “Пикник на обочине”. Помнишь, как там…
— Я не читал этой вещи.
— Да, я и забыл, что ты из другого времени. Но могу сказать, что нам придется круто. Сколько можно, будем пользоваться кислородом, а там…
— Пошли уж, чего тут рассуждать.
Мы вновь двигаемся вперед. Когда до ближайших трубок остается совсем немного, мы погружаемся почти по шею. Трубки начинают светиться.
— Готовься, сейчас придется…
Договорить не успеваю. Начинают работать лазеры. Они бьют на разной высоте: одни почти на уровне жижи, другие сантиметров от десяти до двадцати пяти выше. Мы останавливаемся не только потому, что не очень‑то хочется нырять в эту парашу, но и для того, чтобы прикинуть темп стрельбы. Залпы повторяются через пятнадцать секунд. Мы двигаемся вперед, отсчитывая время.
— …Двенадцать, тринадцать, четырнадцать!
Жижа смыкается над головой. Кошмарное впечатление усиливается, когда мы выныриваем. Вся эта вонючая дрянь стекает со лба по лицу и норовит затечь в рот, но утираться некогда. Надо идти вперед, отсчитывая время.
— …Тринадцать, четырнадцать!
Плюх!
— …Тринадцать, четырнадцать!
Плюх!
Внезапно длительность работы лазеров резко возрастает. Они начинают бить партиями, по очереди, во всех направлениях. Непрерывный огонь ведется секунд тридцать. Это прекрасно слышно, пока мы сидим в этой параше с головой. Едва мы высовываемся, отплевываясь, и делаем пять шагов, как вновь трещат лазеры. Лучи быстро приближаются к нам. Мы снова ныряем.
Я нащупываю Андрея и тащу его вперед. Он понимает, и мы двигаемся в “подводном” положении. Длительность работы лазеров снова возрастает, а интервалы между залпами сокращаются настолько, что мы едва успеваем, вынырнув, глотнуть “свежего воздуха”, а точнее, зловонных высококонцентрированных испарений. В конце концов я понимаю, что сознание вот‑вот покинет меня. Вынырнув в очередной раз, успеваю показать Андрею на кислородный прибор. Он понимающе кивает, и ныряем мы уже в масках.
Несколько глотков чистого кислорода возвращают меня к жизни. Помня о том, что его осталось крайне мало, я, когда мы вынырнули, снимаю маску. После кислорода атмосфера этой клоаки бьет по носу и по желудку со страшной силой. Слишком поздно до меня доходит, какую я совершил ошибку. Лучи уже приближаются к нам.
Скорчившись на дне, я не в силах сделать ни одного шага. Меня корежит в судорожных усилиях остановить рвоту. Было бы дьявольски обидно в самом конце пути захлебнуться в собственной блевотине и в этих нечистотах. Решаю: пусть лучше разрежет лучом лазера, — и выныриваю. Как раз в этот момент лазеры прекращают работать. Тут уж я даю себе волю. Но не успеваю опростать желудок, как кто‑то тянет меня вниз. Это Андрей. Он сохранил больше самообладания и успевает засечь начало работы лазеров. Андрей буквально силой тащит меня вниз.
Пока стреляли лазеры, мы продвигаемся еще метров на десять‑пятнадцать. Вынырнув, обнаруживаем, что участок с лазерами кончился, но нас ждет другой сюрприз. Впереди потолок резко понижается и смыкается с поверхностью жидкости.
— Придется снова нырять, — говорит Андрей.
Я киваю, и мы снова идем в “подводном положении”. Тридцать секунд, еще тридцать, потом еще сколько‑то. Потолок по‑прежнему не дает вынырнуть. Захлебываться в конце пути в этой дряни не очень‑то хочется, и я вновь открываю кислород, уповая на то, что Андрей придет к такому же решению. Три глотка кислорода — и вперед, гусиным шагом. Потом снова три глотка, и снова вперед, и снова, и снова…
А в голове одна мысль: “Что раньше кончится: кислород или эта ловушка?”
Дно туннеля начинает повышаться, и мы бодро, насколько это возможно, будучи по макушку в дерьме, двигаемся дальше. Неожиданно мы проваливаемся в яму глубиной метра три. Плыть в этой массе невозможно, и приходится снова воспользоваться кислородными приборами и идти по дну, благо оно продолжает повышаться. Избираю прежнюю тактику: три глотка — и, затаив дыхание, вперед. Интересно, надолго ли еще хватит кислорода?
Кислород кончается, когда над фонарем, закрепленным на голове, начинают плескаться волны нечистот. Еле‑еле, поднявшись на носки, а затем и подпрыгнув, глотаю “воздуха” и рвусь вперед. Секунд через пять такой же маневр проделывает и Андрей. Дальше никаких сюрпризов в этой клоаке уже нет. Спустя несколько минут мы уже бредем по колено в жиже, а вскоре выбираемся на сухое место. Опустившись на пол, мы оглядываемся на пройденный путь. Над клоакой клубится плотный вонючий туман. Мы смотрим друг на друга и отворачиваемся — слов нет.
— Ну и фантазия у этих ребятишек! — спустя несколько минут говорит Андрей.
— Да уж! Воистину мордой — и в говно! Что же касается фантазии, то здесь ты не прав. Никакой фантазии у них нет, сплошной плагиат. Эту ловушку они бессовестно срисовали у Стругацких. А вот что бы ты сейчас дал за горячий душ и хорошую баньку?
— Я готов снова пройти Лабиринт, за исключением, конечно, этого бассейна…
Нашим мечтам о бане суждено было осуществиться самым неожиданным и оригинальным способом. За очередным поворотом, чуть ли не последним, если верить плану, мы видим, что туннель заполнен водой. Обычной на первый взгляд водой. Мы тщательно зондируем туннель и не находим ничего подозрительного.
Плохо дело. Где нет ничего подозрительного, жди самых неприятных пакостей. Но делать нечего, и мы входим в воду. Очень скоро она достигает уровня плеч. Это по всем параметрам обыкновенная вода.
— Здесь мы, по крайней мере, сможем плыть, — замечает Андрей.
— Слишком уж все это подозрительно просто, — отвечаю я. — Жди подвоха.
— Да. Слишком уж все легко для самого конца пути.
Ворча таким образом, мы бредем в воде и, разумеется, накаркиваем беду. Сначала я не придаю значения тому, что становится все теплее и теплее, просто расслабился в предвкушении конца наших испытаний. Андрей был более насторожен.
— По‑моему, нас хотят сварить.
— Что ты сказал?
— А то, что за пять секунд температура воды поднялась на пятнадцать градусов.
— Ты серьезно?
— Куда уж серьезней! С таким градиентом через полминуты мы начнем вариться.
— Это факт. Что делать будем? Криогенные гранаты?
— Как бы не вмерзнуть в лед. Будем сидеть у самого финиша, как грешники в Коците. То‑то ребятишки посмеются!
— А если кидать их подальше?
— Тогда кидай поскорей! Уже более пятидесяти! Я свои гранаты израсходовал.
Действительно, вода уже невыносимо горяча. Делаю шаг вперед, чтобы бросить гранату, и проваливаюсь с головой в горячую воду. Быстро вынырнув, бросаю гранату так далеко, как только могу из положения “на плаву”. Взрывается она не дальше чем в двадцати метрах. Свободное пространство туннеля быстро заполняется паром и холодным туманом. К нам стремительно приближается край льдины, возле которого курится пар.
Мы бросаемся навстречу и вскарабкиваемся на поверхность льда. Вскакиваем на ноги и бежим вперед. Метров через пятьдесят зона действия гранаты кончается. Край льдины тает и крошится. Я немедленно швыряю вторую гранату. Край новой льдины останавливается в пяти метрах от нас. Со всем снаряжением прыгнуть на такое расстояние нечего и думать. Попытка преодолеть полынью вплавь равносильна самоубийству. Вода между льдинами бурлит ключом.
— Черт с ним, со снаряжением. Осталось сто пятьдесят метров. Оставим при себе бластеры, гранаты, пистолеты и резаки.
— Правильно! — соглашается Андрей.
Мы бросаем все лишнее и отступаем для разбега. Тут я вспоминаю, что у Андрея была вывихнута нога.
— А как твоя нога? Ты сможешь перепрыгнуть?
— А куда деваться? Надо перепрыгнуть, причем прыгать надо вместе. Эти ребятки растащат нас по разным уровням с такими восторженными воплями… Представь, в самом конце пути!
На всякий случай я беру еще и веревку.
— Ну! Раз! Два! Три!
Разбег, толчок… Я приземляюсь на льдину, а сзади слышится плеск воды. Андрей не допрыгнул до кромки льда около метра. Дальше события развиваются молниеносно. Быстро швыряю ему конец, он хватается за него. Тащу и с ужасом вижу, как из стены между нами быстро выдвигается разделительная плита. Рывок! Андрей влетает на льдину, а сзади с лязгом смыкается “разделитель”.
Минут пять мы молча сидим на льду, предусмотрительно отойдя подальше от края. Край льдины тает. Кипяток борется со льдом. Кстати…
— Как это ты умудрился не свариться?
— Да ничего страшного. Было очень горячо, но терпимо. Видимо, граната здорово охладила воду. А знаешь, какая мысль пришла мне в голову, когда я там барахтался?
— Тебе там еще и мысли в голову приходили?
— Можно было и не рисковать с этим прыжком, и не оставлять снаряжение. Бросить в полынью еще одну гранату, и дело с концом.
Я какое‑то время осмысливаю его слова.
— Представляю, как сейчас вся эта команда балдеет, глядя на наши умные лица!
— Думаю, мы просто почуяли конец путешествия и расслабились. Ну и чуть не поплатились за это.
— Ну что? Заморозим полынью и вернемся за снаряжением? — предлагаю я.
— Сначала ты без снаряжения открой эту заслонку. Из бластера стрелять в нее что‑то не хочется. Того и гляди лед растает вместе с ней, и мы опять окажемся в кипятке.
— Действительно. Пошли‑ка лучше к выходу.
Нам приходится израсходовать еще четыре гранаты. На этот раз кидаю их с таким расчетом, чтобы полоса льда была сплошной.
Наконец мы ступаем по твердому каменному полу. До выхода из Лабиринта остается не более ста метров. Мы сворачиваем в нужный туннель и оказываемся в замкнутом с трех сторон помещении. Осматриваемся и выясняем, что выход закрывает стальная плита. Открыть выход, не имея снаряжения, нет никакой возможности. Отчаяние быстро сменяется яростью. Наплевать, что или кто там, за этой плитой! Мы отходим на безопасное расстояние и расстреливаем плиту из бластера.
За испарившейся плитой мы видим туннель, ведущий с небольшим уклоном вверх. В конце туннеля поворот в небольшое освещенное помещение, где нет ничего, кроме кабины нуль‑Т. Мы озадаченно переглядываемся, затем входим в кабину. Я набираю код, и мы выходим в кабинете нашего Магистра.
Он, как обычно, сидит за компьютером. Когда мы входим, он недовольно отрывается от экрана и, увидев нас, раскрывает от удивления рот.
— Вы откуда?
— Из Лабиринта.
— Не может быть! Вы же блокированы на выходе! Смотрите сами.
На дисплее видны две светящиеся точки: синяя и желтая, которые застыли перед черной чертой, преграждающей выход из Лабиринта.
— Если это вы, то кто здесь в таком случае? — спрашивает Магистр, показывая на дисплей. — Объясните, по крайней мере, что все это значит?
Андрей делает вид, будто продувает ствол бластера.
— Видимо, от взрыва вышла из строя контрольная аппаратура. А перемычки этой уже нет. Мы поступили по принципу: если препятствие невозможно преодолеть, его уничтожают.
— Ну, вы даете! Вы знаете, что вы совершили? Пройти Лабиринт с таким заданием не удавалось еще никому. Да, впрочем, никто и не пытался. Считалось, что эта задача невыполнимая. Ай да вы! Утерли, сукины дети, нос сектору Z!
Магистр быстро набирает код. На экране возникает лицо Магистра из сектора Z.
— Хуан! Вы все еще ждете, когда ребята начнут преодолевать последнюю заслонку? Не ждите, а лучше пошлите в Лабиринт ремонтников, пусть проверят контрольную аппаратуру. Ребята у меня, а с тебя три бутылки коньяка!
— Ты шутишь… — В этот момент хозяин Лабиринта замечает нас, и его глаза лезут на лоб. — Как вы сумели пройти?
Я молча показываю ему бластер.
— Варвары! Дай вам волю, вы весь Лабиринт разнесете! Вооружили мы вас на свою голову, супермены чертовы! Ну, ребята, поздравляю, — неожиданно меняет он тон, — вы совершили невозможное!
— Кстати, на какую оценку мы выполнили задание? То есть за какой срок мы прошли Лабиринт?
— На “отлично”! А сроков никаких не было. Вам надо было просто его пройти, и все. Срок в десять суток — это срок существования ваших дубликаторов. А прошли вы чуть больше чем за восемь суток. Давайте срочно сюда! Мы снимем с вас характеристики. Нам это необычайно интересно. Вернетесь в собственные тела, приведете себя в порядок и будете отдыхать.
— Да уж, — ворчит Магистр, — в порядок привести вас надо. Ну и видок у вас! А уж смердит!
— Магистр, — невинно спрашиваю я, — ты когда‑нибудь путешествовал по выгребной яме?
— Не приходилось, слава Времени!
— А зачем же нас в нее загнали?
— Это уже их изобретение. Я чуть не обалдел, когда увидел, куда вы попали.
— Изобретение их, а программу‑то составлял ты, — язвительно говорит Андрей. — Может быть, пойдем прогуляемся по нашему маршруту вместе с тобой?
— Сочту за честь, но вынужден отклонить ваше в высшей степени интересное предложение. Вряд ли я смогу пройти этот маршрут, особенно упомянутое вами препятствие, с такой грацией и достоинством, как вы. Рядом с вами я буду выглядеть весьма жалко и вряд ли доставлю удовольствие наблюдающим.
— Самокритика и скромность всегда были лучшими чертами твоего характера, — кротко замечаю я. — Лучше освободи место у компьютера.
Магистр поспешно отходит от пульта, завидев, как решительно я шагаю к компьютеру. Несмотря на горячую ванну, наша одежда, вернее — ее остатки, все еще хранит на себе следы путешествия по клоаке.
Я набираю код Лены и, когда ее лицо появляется на экране, представляюсь:
— Аве, цезарь! Вернувшийся из преисподней приветствует тебя!
Сначала на ее лице появляется выражение несказанной радости, потом оно сменяется удивлением и наконец жалостью.
— О Времечко! Что они с тобой сделали?
— Лена, речь не об этом. Мы вернулись. Сейчас мы снова идем в сектор Z, на обследование. А ты тем часом подумай, где бы нам можно было организовать хорошую баньку.
— Сложный вопрос, но я организую.
— Я ей в этом помогу, — вступает в разговор Магистр. — А тебе, Андрэ, прежде чем связываться с женщиной, не мешало бы посмотреть на себя в зеркало. Все, все! Двигайте в сектор Z. Освободитесь и сразу — ко мне. Андрэ, — обращается он к моему другу, — не вздумай, как этот оболтус, шокировать Катрин своим видом. Когда вы вернетесь, я вызову ее сам. Давайте, не задерживайте людей, вас ждут.
Нам приходится покориться.
В секторе Z нас встречают как героев, быстро освобождают от остатков одежды и отправляют в душ. Затем нас разгоняют по разным помещениям и укладывают на стол. Мной занимается мой знакомый, Виктор.
Пока он клеит на меня датчики, подключает их к своей аппаратуре, не переставая при этом восхищаться моими подвигами в Лабиринте, а главное — тем, что мы с Андреем сумели все‑таки преодолеть его, выполнив задание, я замечаю, как из соседней комнаты на каталке, опутанной проводами, вывозят… меня. Я даже вскакиваю на своем ложе.
— Лежи, лежи, — ворчит Виктор. — Неужели ты думаешь, что мы позволили бы тебе гулять по Лабиринту в собственном теле? То, где ты сейчас находишься, это экспресс‑дубликатор, срок жизни его не более двух недель.
Только теперь я вспоминаю слова Магистра Хуана о сроке жизни дубликатора. Я тогда пропустил их мимо ушей. А Виктор продолжает:
— Когда тебе раздавило ноги, это были ноги не твои, а дубликатора. Разумеется, ты все чувствовал и на самом деле потерял сознание, а очнулся уже в новом дубликаторе. Сейчас мы перешлем твою матрицу “домой”, и ты пойдешь на заслуженный отдых. Я бы после таких нагрузок давал отдохнуть не менее месяца. К сожалению, начальство мою точку зрения не разделяет.
Рассуждая таким образом, Виктор готовит аппаратуру для переноса матрицы.

Глава 24

You must not think,
That we are made of stuff so flat and dull,
That we can let our beard be shook with danger
And think it pastime.
W.Shakespeare

Мы не настолько тупы,
Чтобы, когда опасность нас хватает за бороду,
Считать, что это вздор.
В.Шекспир (англ.).

Просыпаюсь я уже в своем “родном” теле.
— Ну, хроноагент класса “экстра”, с рождением вас! — приветствует меня Виктор, не забывая при этом проверить мои двигательные рефлексы.
Я сношу это молча, не возмущаюсь. Мне уже понятно, что это привычка всех, кто занимается переносом матриц. Они делают это механически, забывая всякий раз о том, что это довольно неприятная процедура, если ее проделывать без предупреждения.
Мы заходим в зал, из которого мы с Андреем начинали свое путешествие по Лабиринту. Андрей уже там. Магистр Хуан ждет меня с нетерпением.
— Ну, наконец‑то! Нас уже звали к торжественному ужину. Давайте не будем мешкать. Виктор, оставляю хозяйство на тебя.
Хуан широким жестом показывает нам на дверь нуль‑Т. Мы входим. “Интересно, куда мы сейчас двинемся?” — думаю я и неожиданно для самого себя выхожу в свой дом.
Нас ждут Магистр, Маг Жиль, Лена и Катрин. Женщины — в своих лучших нарядах, они хлопочут возле синтезатора. Магистр и Жиль сервируют стол. Лица у них подозрительно румяные, а глаза блестят. Как только мы выходим из нуль‑Т, эта компания дружно заслоняет от нас наполовину накрытый стол, а Лена заявляет:
— Сначала, как ты просил, — в баню!
— А где она?
— Тоже мне, хозяин дома! — ехидничает Магистр. — Живет здесь уже полгода и не знает своих владений. Мы и дамы ее уже опробовали. Кстати, дон Хуан, не желаете ли попариться в русской баньке? Клянусь Временем, это восхитительно!
— С удовольствием, — отвечает Хуан. — Много слышал о русской бане, но ни разу в ней не был.
Лена, стуча каблучками серебряных туфелек, провожает нас в баню, которая оказывается во дворе моего дома. В эту часть своего хозяйства я никогда не заглядывал. Магистр просто не давал мне на это времени.
Баня жарко натоплена и находится в полной боевой готовности, вплоть до жбанов с пивом и квасом и веников. Магистр Хуан смотрит на все эти атрибуты с недоумением, мы же с Андреем — с восторгом. Лена и Магистр предусмотрели все!
Мы с Андреем поддаем пару и затаскиваем Хуана на полок. Но долго он там с нами не выдерживает. Сидя на лавке, он с широко открытыми глазами наблюдает, как мы от души паримся. Больше всего его поражает, как мы, спрыгнув полка, окатываемся ледяной водой и вновь возвращаемся пекло.
Сидя с нами в предбаннике и потягивая прохладное пиво, он рассуждает:
— Мы с ребятами зря старались. Если для вас такой способ мыться — в порядке вещей, то как мы можем удивить вас своим игрушечным Лабиринтом?
— Магистр, есть вопрос, — говорю я. — Мы, конечно, догадываемся, что нашими противниками в Лабиринте были биороботы, да и сами‑то мы были в телах таких же роботов. Но вот все эти монстры: это что? Игра воображения или…
— Или. Все это взято из реальных фаз. Там можно еще и не такое встретить.
— Еще бы! — отзывается Андрей. — Никакая фантазия не сможет выдумать эту помесь дьявола, летучей мыши и ежа, которая мечет в тебя иглы размером с лом!
— Ну, Андрей! Тебе грех жаловаться, ты довольно успешно с ним справился.
— После почти трехчасового боя! Единственное его уязвимое место оказалось на копчике! Представляешь, сколько я на него патронов извел. Ну, довольно, нас ждут.
Мы не возражаем, одеваемся и возвращаемся в дом. Компания уже сидит за накрытым столом. Чего там только не было! Коньяк, водка, шампанское, все самых лучших сортов: соления, тертая редька, вареная картошка, семга, осетрина и раки. Икра черная и красная. Большие куски горячего запеченного мяса, обложенные зеленью и истекающие соком. Индейка, тушенная с яблоками и маслинами, и много чего другого. На соседнем столе стоят вазы с фруктами, торт, печенье и другие сладости. У окна пыхтит самовар.
Нас с Андреем как героев дня усаживают на почетном месте. Рядом со мной садится Лена, рядом с Андреем — Кэт. Маг Жиль как старейший из присутствующих с громким выстрелом открывает бутылку шампанского и произносит тост. Говорит он много, не переставая восхищаться нашими с Андреем подвигами, рассыпается в комплиментах и выражает надежду, что мы справимся с задачами, которые стоят перед группой Магистра, так же успешно, как справились с программой подготовки и курсом МПП. В заключение он говорит:
— Ребята, я склоняю перед вами свою седую голову. Я поздравляю вас, вы стали полноправными членами нашего сообщества. Вас ждет очень интересная, но очень трудная и опасная работа. Я предлагаю выпить за то, чтобы в этой работе удача сопутствовала вам так же, как и до сегодняшнего дня. Счастья вам!
В ответ мы произносим два тоста: Андрей предлагает выпить за наших учителей и наставников, а я — за наших женщин. И без тех, и без других мы бы никогда не справились с программой.
Мужчины встают, и Магистр, в знак поддержки тоста, от души целует Лену и Кэт.
— А теперь отдадим должное столу, — предлагает Андрей. — Не знаю, как у вас, но у нас с Андреем после прогулки по вашему Лабиринту аппетит разыгрался такой, что я при виде этого изобилия рискую захлебнуться в собственной слюне. Конечно, если есть возражения, я потерплю, но только учтите: смерть моя будет на вашей совести.
Вместо возражений все тянутся к тарелкам с ломтиками лимона, семги и осетрины. Когда первый голод утоляется, слово берет Магистр:
— Друзья мои, Андреи, я хочу еще раз выпить за вас. Как только вы появились здесь, я, с первого разговора с вами, поверил в вас и не ошибся. Вы даже сами пока не понимаете, как это здорово, что вы успешно прошли курс обучения и сдали экзамены на хроноагентов. Жиль правильно сказал: Работа нам предстоит очень интересная, очень трудная и очень опасная. Я скажу больше: от успеха этой работы во многом зависит само существование нуль‑фазы и благополучие почти всех реальных фаз. И для такой работы мы вас специально готовили. Пью за вас и за успех нашей работы!
Тихо спрашиваю у Лены:
— Что же это все‑таки за работа такая?
— Потом. Давай не будем омрачать праздник. Лучше отведай мяса, мы с Катрин готовили его сами, без помощи синтезатора.
С этими словами Лена кладет мне на тарелку толстый ломоть горячего мяса и поливает его соусом.
— А соус готовил Магистр, — замечает Кэт, — здесь ему в этом нет равных, он достойно поддерживает честь своей национальной кухни.
Я отрешаюсь от забот и отдаю должное кулинарному искусству. Все великолепно! Вечер удался на славу. Коньяк и водка исчезают с умеренной скоростью, стол опустошается несколько быстрее. Наконец мы оставляем его и переходим к столу, сервированному десертом. Туда же перекочевывает и оставшаяся бутылка коньяку.
Лена и Кэт наливают из самовара крепкого чая. Жиль разливает по рюмкам коньяк. Удобно устроившись в кресле, он размешивает в чашке сахар, делает большой глоток чая и закусывает пирожным. После этого он берет в руки рюмку коньяку и, согревая ее в ладонях, говорит:
— Ну, друзья мои, для того чтобы стать полноправными хроноагентами, вам надо получить степень бакалавра. Степень будет утверждаться завтра на Совете Магов. Особенно не переживайте и не дрожите. Относительно вас уже все практически решено. То, что вы в заданные сроки сумели одолеть такую программу, говорит само за себя. Да плюс к этому отзывы мои, Филиппа и Хуана. Так что завтрашнее собеседование — это формальность. Я бы хотел сейчас немного поговорить о дальнейшем. Точнее, не о вашей работе, об этом поговорим позже. Я хочу поговорить о работе хроноагентов вообще. Какой мы ее видим? Ее цели, методы, которыми она должна осуществляться. Какими качествами должен обладать хроноагент? Пределы, в которых ему должно ставиться задание, и границы, в рамках которых он может действовать по собственному усмотрению…
— Хватит, Маг, хватит! — останавливает его с улыбкой Магистр. — Мы с Хуаном и Элен прекрасно знаем эту вашу больную мозоль. Тех вопросов, которые вы сейчас подняли, вполне хватит для обсуждения не на одном десятке заседаний Совета Магов. Мы знаем, что многие Маги считают, что все эти вопросы надуманные. Что надо работать и дальше так, как работали раньше. Что все ваши усилия поднять эти вопросы — не более чем попытка увести Совет в сторону от решения важнейших задач. Но вы также знаете, что у вас много сторонников, особенно в нашем секторе. Мы, те, кто непосредственно работает в реальных фазах, планирует задания по воздействию и выполняет их, давно уже поняли, что работать без глобальной корректировки нашей деятельности дальше нельзя. Я имею в виду те аномалии, которые мы обнаружили. Есть и достаточно других факторов, влияющих на нашу дальнейшую работу. Здесь надо разбираться очень и очень серьезно. А вы хотите, чтобы мы вот в таком составе, в подпитии, за чайным столом, решали такие жизненно важные для нуль‑фазы вопросы!
— А почему бы и нет, Магистр? — неожиданно подает голос Лена. — Почему бы и не в таком составе, почему бы и не сейчас? Сейчас, когда у нас свободный вечер, когда у нас расторможенное после выпитого воображение! Ведь в другие дни у нас просто не будет для этого времени. Все съедают текущие дела. Давайте включим запись, и пусть каждый желающий выскажет то, что он думает по поводу проблем, поставленных Жилем. А он потом использует это в своей работе. Да и для нас это полезно. Согласны?
Не дожидаясь ответов, подхожу к компьютеру и включаю внешнюю звукозапись.
— Кто первый возьмет слово? — спрашиваю я.
Все задумчиво молчат, потом говорит Хуан:
— Над этими вопросами я задумываюсь уже давно, пожалуй, с самого начала самостоятельной работы. Мне кажется, скорее я убежден, что границы вмешательства в реальные фазы можно определить весьма просто и с довольно большой степенью точности. Согласитесь, вопрос точности границ вмешательства жизненно важен для той фазы, куда мы посылаем хроноагента.
Он делает глоток коньяку и продолжает:
— Идея моя весьма простая. Проглядывая будущее какой‑либо фазы, мы с вами чем дальше, тем больше наблюдаем неоднозначности в существовании отдельных реальных субъектов. Эти неоднозначности, как мы знаем, вызваны гармониками, порождаемыми случайными, непредсказуемыми процессами. Вот мы с вами засекаем время появления первой гармоники. Засекли. Затем моделируем наше воздействие и опять наблюдаем рождение гармоник. Если гармоники, суть неоднозначности существования реальных субъектов, начинают появляться раньше, значит, наше воздействие слишком грубое, примитивное. Надо что‑то корректировать. Если время проявления гармоник совпадет — воздействие оптимальное. Если же гармоники начнут появляться позже, то на первый взгляд это превосходный результат. Но только на первый. Здесь надо анализировать все вновь образующиеся (без нашего воздействия) гармоники, все без исключения. Что, если мы, ликвидировав гармонику, ликвидируем вместе с ней и нечто ценное для мировой цивилизации? Таким образом, я резюмирую. Мы должны стремиться к оптимуму. И достигнуть этого, я полагаю, можно, используя предложенный мной метод. Уважаемый Маг мог бы со своими работниками создать соответствующий математический аппарат для такой работы, чтобы она отнимала минимум времени. Dixi! 
Маг Жиль, допив коньяк, внимательно слушая Хуана, доит по ягодке большую виноградную кисть. Когда Хуан заканчивает, Жиль обращается к Лене:
— Елена, будь добра, налей мне кофейку покрепче. Ваша идея, Хуан, весьма интересна. Я тоже часто думал, как определить границы нашего вмешательства исходя из вековечного принципа: “Не навреди!” Но никогда я не придавал особого значения гармоникам, считая их неизбежным злом. Злом в том смысле, что они усложняют работу. А вот то, что это зло можно использовать во благо, мне и в голову не приходило.
Лена разливает кофе всем желающим, и слово берет Андрей:
— Я работаю здесь без году неделя, но мысли о некоторых аспектах нашей работы не оставляют и меня. Главная из них — это мысль о границах, точнее, о рамках, в которых хроноагент может действовать в реальной фазе. Я имею в виду моральные рамки допустимости применения тех или иных воздействий. Не далее как этой ночью мы с Андреем столкнулись с безвыходной ситуацией. Полагаю, что вы все видели и оценили ее. Это толпа измученных, голодных людей, заполнившая туннель и не дававшая нам пройти через него. Нашей целью, считайте заданием, было пройти именно через этот туннель. Как мы прошли, вы тоже видели. Я, конечно, понимаю, что это были всего‑навсего биороботы, но… Неужели в реальных фазах нам придется столкнуться с такими ситуациями: уничтожать своими руками массу беззащитных людей, для того чтобы задание было выполнено? Я понимаю, что могут возникнуть и еще более тяжелые варианты, то есть развязывание войны или глобальные катастрофы. Но если для того, чтобы предотвратить это, надо, чтобы хроноагент сделал то, что сегодня сделали мы… надо искать другие варианты. Посылать человека в реальную фазу с таким заданием — преступление! Ведь тем самым будут убиты не только жители реальной фазы, но и наш хроноагент. Убит морально. Вряд ли он сможет после того, что совершил, считать себя нормальным человеком.
Магистр прерывает Андрея:
— Андрэ, извини, но у нас был большой спор с Хуаном по поводу этого препятствия в Лабиринте. Хуан колебался, но я настоял, чтобы вы прошли через такое препятствие.
— Ты! Настоял?
— Да. А почему — это тема не для сегодняшнего разговора. Как сказал Маг, мы поговорим об этом попозже.
В разговор вступает Лена:
— Магистр, ты не до конца прав. Андрей имел в виду, наверное, не только данный конкретный случай. Выполнение заданий в реальных фазах сопряжено подчас с такими мощными стрессами, что это не может не отражаться на психике хроноагента. Не будем далеко ходить. — Лена кивает в мою сторону. — Вот Андрей. При выполнении задания во время Второй мировой войны он погиб в воздушном бою страшной, пусть геройской, но страшной смертью. Вы думаете, это не оставило шрама в его психике? А ведь в той работе, какая его ждет, ему, может быть, придется пережить такое не один раз… Да взять хотя бы последнее задание: он сначала расстрелял своего товарища, а потом взорвал крейсер вместе с собой и остатками экипажа. Кто знает, сколько таких потрясений сможет выдержать его психика? По статистике, около шести процентов внедрений в реальные фазы у нас заканчивается гибелью носителя. А четыре года назад было один и две десятых процента. Мы прогрессируем, только вот в каком направлении? Как медиколог, я встречаю многих хроноагентов при их возвращении в Монастырь. Если вас заинтересует, я могу передать вам записи своих наблюдений за изменениями в их психике после различных ситуаций в реальных фазах. Я веду эти наблюдения уже более трех лет.
— Заинтересует! — живо откликается Жиль. — Завтра же эти записи — ко мне!
— Я слегка прокомментирую их, — продолжает Лена. — Любое пребывание в реальной фазе, даже с элементарным заданием, типа пройти по бульвару, сорвать цветок, понюхать его, замечтаться и опоздать на трамвай, уже оставляет след в психике хроноагента. Если же надо сделать что‑либо посерьезнее — физическое воздействие или, еще хлеще, убийство, собственное увечье или даже смерть… Я только диву даюсь, насколько крепка оказалась психика наших заслуженных хроноагентов, годами работающих на пределе возможностей. Обычные люди давно бы уже свихнулись от всего этого. Мои предложения: или настолько тщательно разрабатывать задания, чтобы свести к минимуму отрицательные воздействия переходов, или разработать такую программу адаптации хроноагента, чтобы она полностью снимала последствия стрессов. Сразу скажу: такая программа мною уже разработана, но она требует от трех дней до двух недель отдыха хроноагента после возвращения.
— Предложение интересное, но труднореализуемое, — говорит Магистр. — Особенно второй вариант. Ты, Элен, знаешь, какой плотный у нас график работы. Если каждому хроноагенту после задания давать такой длительный срок восстановления, нам придется увеличить количество агентов в три‑четыре раза. А где их взять? Ты же сама знаешь, что хроноагент — это один из тысячи! Для этой работы нужны особые данные. Вот, к примеру, как у них, — Магистр кивает в нашу сторону.
— Позволю себе не согласиться, Магистр, — реагирую я. — Я был обыкновенным летчиком, пока волей случая не оказался вовлеченным в сферу вашей деятельности. Разумеется, я и не подозревал, что являюсь хроноагентом экстракласса, как вы выразились. Скорее всего вы здесь сделали меня таким. Думаю, что Андрей полностью солидарен со мной.
Андрей кивает, а Магистр хмыкает скептически.
— Хватит прибедняться, Андрэ. Ну а тебе, Элен, я могу ответить и по первому твоему варианту. Ну как можно тщательно спланировать задание, имея дело вот с такими рубаками? Ты присутствовала при обсуждении последнего задания и все помнишь. Кто из нас мог предположить, что под словами “любые действия” они подразумевают такое? Я не удивлюсь, если их стараниями не шесть, а шестьдесят процентов внедрений будет завершаться гибелью. Так что…
Он безнадежно машет рукой. А я, раз уж взял слово, продолжаю:
— Ну а по существу сегодняшнего разговора мне хотелось бы сказать следующее. Мы с Магистром уже не раз спорили на эту тему. Вопрос стоит о правомерности нашего вмешательства в естественное историческое развитие реальной фазы. Да, иной раз вмешательство необходимо, чтобы предотвратить многочисленные жертвы войн, экологических и других катастроф. Во всех этих случаях наше вмешательство оправдано. Но имеем ли мы право вторгаться в реальную фазу и вмешиваться в ее дела всякий раз, когда нам покажется, что научно‑технический прогресс или социальное развитие там идут по неправильному пути? Кто определил: правильно или нет? Почему нельзя дать человечеству самому в этом разобраться? Кто дал нам право быть наставниками и опекунами многочисленных семей человечества? Мы сами присвоили себе такое право! Хорошо‑хорошо! Я предвижу ваши возражения относительно Координационного Совета. Я понимаю, что слишком уж это дорого обойдется: позволять человеческим семьям ставить эксперименты на самих себе и оплачивать ошибки в своем развитии многочисленными жертвами. Здесь можно спорить…
— Вопрос: нужно ли? — бросает реплику Кэт.
— Может быть, и не нужно, — соглашаюсь я. — Но есть еще одна сторона медали, — я киваю на компьютер. — Вот подойдем и наберем случайный код. Мы увидим фазу, которую мы еще никогда не наблюдали. В каждой точке пространства‑времени сосуществует бесчисленное множество реальных фаз. Это — аксиома. Мы даже наблюдать их все не в состоянии. А уж реально работать с ними тем более. Вот еще одна проблема. Как определить, кому помогать в первую очередь? Может быть, мы размениваемся на мелочи в то время, когда какая‑нибудь фаза действительно нуждается в нашей помощи? Помощи, которая потребует всей нашей мощи, всего нашего потенциала.
— Да, вот вторая проблема, поднятая тобой, действительно весьма серьезная. Но, увы, практически неразрешимая. Еще у Козьмы Пруткова было изречение: “Не пытайся объять необъятное!”, — говорит после паузы Жиль. — А ведь это — двуединая задача, я сразу и не заметил. Мы занимаемся коррекцией научно‑технического прогресса и социального развития, а в это время в других фазах происходят катастрофы, о которых мы даже не подозреваем. Как решить эту проблему, вот задача из задач!
Маг возбужденно вскакивает, закуривает сигарету и начинает быстро ходить по комнате. Тем временем Катрин, налив себе свежую порцию кофе и глотнув коньяку, говорит своим низким, звучным голосом:
— Мне кажется, что эта проблема вовсе не так уж неразрешима. Вот уже полгода моя группа работает над программой поиска наиболее опасных участков в реальных фазах. Правда, при экспериментах мы столкнулись с непредвиденными трудностями… Наш поиск все время, — Катрин делает паузу, еще раз отпивает из рюмки и запивает коньяк остатками кофе, — все время показывает наличие очень, очень больших и опасных аномалий в областях ультра— и инфравременных частот. Причем… градиент опасности все время увеличивается в сторону нормальных частот… и он явно стремится к нуль‑фазе.
При этих словах Магистр вздрагивает и внимательно смотрит на Кэт. А Жиль удивленно спрашивает:
— Извини, Катрин, раз уж ты говоришь о программе и таких результатах, как градиент опасности, о его направленности… значит, математический аппарат решения этой проблемы уже готов? Почему я об этом ничего не знаю?
— Мы не стали трубить об этом раньше времени. Хотели сначала проверить. Мне кажется, что те результаты эксперимента, о которых я говорила, показывают, что разработанное нами матобеспечение еще несовершенно или неверно…
— К сожалению, Кэт, твои опасения напрасны, — мрачно прерывает ее Магистр. — Твои данные совпадают с моими. У меня, правда, не было твоего математического аппарата, но анализ донесений хроноагентов и мои наблюдения дают основания считать, что твоя программа работает верно. Я не хочу заканчивать наш вечер на столь мрачной ноте, поэтому, — Магистр разливает по рюмкам остатки коньяка, — выскажу свое мнение по поводу того, что мне видится основным качеством хроноагента. И мы выпьем за это. Хроноагент, по моему глубочайшему убеждению, должен быть очень и очень неравнодушным человеком. Человек с холодным сердцем просто не сможет изо дня в день, находясь в чужом теле, живя чужой жизнью и подчас рискуя ей, беречь эту жизнь как свою собственную, зная, что ему самому в конечном счете ничто не угрожает. Более того, человек с холодным сердцем не сможет, находясь в чужом для него обществе, воспринимать проблемы этого общества как свои собственные и, следовательно, не может отдавать решению этих проблем всего себя. А иначе эти проблемы не решить. Только неравнодушный человек может добровольно взяться за дело, которое, как весьма справедливо отметила Элен, грозит ему нервным истощением, психическими срывами да и, будем откровенны до конца, такими потрясениями, которые могут закончиться весьма и весьма плачевно. Я рад, что в лице двух Андреев я нашел именно таких вот неравнодушных людей. Проверка их характеров в ходе МПП, да и при выполнении немногих пока еще заданий, подтвердила, что это так и есть. А та целеустремленность и взаимовыручка на грани самопожертвования, которые они продемонстрировали, проходя Лабиринт, говорят, что они будут идеальной парой хроноагентов. Выпьем же за главное качество хроноагентов — неравнодушие!
Такой тост грех не поддержать, и мы дружно допиваем коньяк.
Поговорив еще немного на отвлеченные темы и выпив по чашке чая. Жиль с Хуаном откланиваются. На прощание Жиль высказывает пожелание, чтобы такие “посиделки на среднем уровне” происходили регулярно, хотя бы раз в два‑три месяца.
Когда они оставляют нас, Магистр, заговорщицки подмигнув, направляется к синтезатору. Через несколько минут он возвращается с бутылкой холодной “Столичной”. Бутылка даже запотевшая.
— Ну, Магистр, ты даешь! — восхищается Лена. — Вот это я понимаю, яркость воображения! Нет, Андрюша, мы с тобой до этого никогда не дойдем!
— Особенно я, — мрачно соглашаюсь я, вспоминая свои вдохновенные опыты с рыжиками и пельменями.
Магистр утешает нас:
— Ничего, это дело опыта, а опыт — дело наживное. Думаете, я сразу научился “творить” водку? Как бы не так! Однажды я чуть не отравился бензолом с непревзойденным водочным ароматом. Хорошо, вовремя догадался сделать анализ. А то ведь на радостях, что наконец получилось, уже и соответствующую закуску “сотворил”.
— За что ценю нашего Магистра, — сквозь смех говорит Лена, — так это за самокритичность.
— Будет вам веселиться, — ворчит Магистр, разливая водку.
— Магистр, — говорю я, — а не будет ли немного много? Все‑таки завтра — Совет Магов.
— Ну и что? — невозмутимо отвечает Магистр. — Ты хочешь сказать, что после всего, что вы проделали, какая‑то кучка дряхлых Магов будет для вас серьезным препятствием? Если это так, то я в вас жестоко ошибался.
Мы смеемся. Выпив и закусив соленым рыжиком и подцепив кусочек семги покрупнее, Магистр удобно откидывается в кресле.
— Итак, завтра в десять часов вы предстанете перед Советом Магов. Рекомендую не опаздывать. Старики этого не любят. Ну а после утверждения молодые бакалавры вместе со своими подругами получают в виде подарка четыре дня отпуска…
— Пять, Магистр! Ты же обещал мне пять! — бурно протестует Лена.
— Я сказал: четыре, — отрезает Магистр. — Сказал, глядя сейчас на вас. А вообще‑то хотел дать три. Поэтому давайте не будем обсуждать эту тему. Сразу после отдыха включитесь в работу на полную мощность. Как только вы уясните, с чем нам придется иметь дело, вы сразу поймете, что я — преступный разгильдяй, так как даю вам такие баснословно продолжительные отпуска.
Магистр еще наливает водки, и мы снова выпиваем. Я иду напролом, едва прожевав кусок рыбки:
— Слушай, Магистр! Хватит темнить. Что это за работа? В чем там проблема? Вы сегодня о ней так много и в таких патетических тонах говорили, что я не могу поручиться за Андрея, но сам буду весь отпуск ломать над этим голову. Ты что, решил в бочку меда влить свою ложечку дегтя?
— А ты еще не догадался? Я был лучшего мнения о твоей сообразительности.
— Это как‑то связано с той подборкой фаз, которые ты мне давал для изучения? Хотя я тебя уже спрашивал об этом.
Магистр мрачно кивает и снова наливает водки.
— Вот за это и выпьем, чтобы ни сердце, ни рука у вас не дрогнули, чтобы разум оставался холодным и не давал осечек и, что бы ни случилось, рассудок ваш не помрачился.
Мы допиваем водку. Магистр, Андрей и Катрин желают нам спокойной ночи, и мы с Леной остаемся одни.
Я подхожу к компьютеру. Под влиянием всего сказанного, услышанного и выпитого мысли мои в таком разбеге, что мне трудно сосредоточиться. Мне надо вспомнить что‑то важное.
Я поворачиваюсь к Лене. Она, сидя в кресле, расстегивает ремешки туфелек. Почувствовав мой взгляд, она поднимает на меня глаза.
— Что?
— Слушай. Ты знаешь, что они, я имею в виду группу Хуана, использовали в Лабиринте твой образ?
— Да. Правда, я узнала об этом слишком поздно, когда программа уже была запущена. Мои скандалы и истерики ни к чему уже не привели. Пришлось бы останавливать все и прерывать ваше прохождение Лабиринта. Поэтому я смирилась. Но надо отдать тебе должное, ты довольно быстро сориентировался в обстановке…
— Да, но какой ценой!
— Я все видела. Тебе пришлось нелегко. Но, полагаю, что это было далеко не самое тяжелое твое испытание в Лабиринте?
— Это тебе только так кажется. Из всего, через что я там прошел, именно это врезалось в мою память ярче всего.
— Да? Я польщена! Что, мой образ действительно имеет для тебя такую ценность? — В этот момент Лена уже справилась с туфельками и продолжила, расстегивая “молнию” платья: — А что бы ты сказал, если бы я сменила облик? Помоги мне вылезти из этого платья.
— Ну, вообще‑то мы с тобой уже выяснили этот момент. Я ведь люблю тебя не за длинные ноги и голубые глаза. Но я настолько привык уже к этому твоему образу, что решил бы, что меня обокрали, — с этими словами я стягиваю через голову подруги узкое блестящее голубое платье. — А что, ты уже преодолела свою фобию к перемене тел?
— Как сказать. А впрочем, увидим. — Лена расстегивает заколку в прическе, распускает волосы так, что они падают ей на грудь, и, сделав шаг вперед, крепко прижимается ко мне.

Глава 25

Век живи — век учись! И ты наконец достигнешь того, что, подобно мудрецу, будешь иметь право сказать, что ничего не знаешь.
Козьма Прутков

Утром меня, как и накануне курса МПП, будит звук таймера. На экране компьютера горит напоминание о том, что в 10.00 нас с Андреем ожидают на Совете Магов для собеседования на предмет присвоения нам степени бакалавра.
Лена спит или делает вид, что спит. Моя подруга любит поутру поваляться, а еще больше любит, когда я бужу ее поцелуем в шею и предлагаю готовый завтрак и горячий кофе. Ради этого обряда она готова пролежать с закрытыми глазами достаточно долго. С не меньшим удовольствием она хлопочет по вечерам с ужином, когда я, одуревший от изнурительных занятий, сижу, расслабившись, с сигаретой и смотрю в окно, отрешаясь от всех этих суперпремудростей. Это взаимное ухаживание доставляет нам ежедневные минутные радости, когда любимый человек отвечает теплой, довольной улыбкой на твои заботы о нем.
Я заказываю завтрак и, пока варится кофе, пытаюсь освежить в памяти вчерашнюю беседу. Сказано было очень много, но чего‑то главного недоговорено. Но чего именно?
Кофе между тем докладывает о готовности волной непередаваемого аромата. Я убеждаюсь, что завтрак в порядке, и иду будить Лену. Она, быстро приняв ионный душ и выскочив из кабинки свежая и резвая, как козленок, накидывается на завтрак, болтая при этом на тему того, как прекрасно мы проведем время на Звездном острове и какие там чудесные места.
А я почти не слушаю ее, размышляя о вчерашних разговорах и любуясь прекраснейшим произведением природы — женским телом. Лена абсолютно лишена всяких комплексов, и ей ничего не стоит сесть завтракать или ужинать, когда мы остаемся одни, в том виде, в каком она спала или собирается ложиться спать. Иногда исключение составляют туфельки, тапочки или босоножки, иногда — трусики, но, как правило, ничто не стесняет ее фигуру.
Этот “наряд” так ей идет и ведет она себя в обнаженном виде так естественно, что, находясь рядом с ней, я никогда не испытываю никакого чувства неловкости, обычно свойственного таким ситуациям.
— Да ты совершенно не слушаешь меня! — прерывает мои размышления возмущенный голос Лены.
— Отнюдь. Я просто задумался, как мы сегодня успеем вылететь на остров? Ты все уже предусмотрела, даже самолеты заказала, но ты забыла, что мы с Андреем сегодня в десять должны быть на Совете Магов.
— Ерунда! — решительно обрывает меня Лена. — К двенадцати часам вы уже освободитесь. Ты что, думаешь, Совету Магов больше делать нечего, кроме как с вами беседовать?
— Не думаю, но все же…
— Без всяких там “все же”! Пока вы будете там краснеть…
— А что, придется и краснеть?
— Не знаю. Я лично бледнела. Так вот, за это время мы с Кэт все подготовим. Сразу после Совета — сюда. Переоденешься — и на аэродром. Вылет не позднее тринадцати.
— Твоими бы устами да мед пить, — заканчиваю я разговор и начинаю одеваться, так как таймер показывает уже 9.40.
На этот раз моя подруга даже не желает мне удачи. Когда я ухожу, она оживленно беседует с Кэт и даже не оглядывается на мое: “Ну, я пошел”, а только рукой машет.
Впервые я вижу всех Магов вместе. Их более двухсот. Далеко не все они выглядят стариками. Основную часть их представляют зрелые люди лет сорока‑пятидесяти. Но есть и такие, которые поражают своей молодостью. Особенно обращает на себя внимание девушка лет восемнадцати‑двадцати, темноволосая, с большими серыми глазами, одетая в черное платье. Я никак не могу взять в толк: то ли это действительно молодая девушка, за счет своих талантов и трудолюбия достигшая в раннем возрасте высокой степени Мага, то ли это зрелый Маг, “вселивший” свою матрицу в юное тело. И то и другое было необычно даже для Монастыря.
Правильно говорят, что защита диссертации — это десять лет упорного труда плюс десять минут позора. Это был какой‑то кошмар. Мы и краснели, и бледнели, только что не зеленели. Мы и потели, и даже дрожали и заикались. Среди всей этой жестокой, жаждущей нашего позора толпы Магов только прекрасные глаза юной брюнетки были для меня “спасательным кругом”. Всякий раз, отбившись от очередной атаки, я находил успокоение в этих добрых прекрасных глазах и в ее улыбке.
“Если бы еще и услышать ее голос”, — думаю я и слышу. Нежный, мелодичный голосок, напоминающий журчание лесного ручейка, произносит:
— Уважаемый Председатель! У меня вопрос к кандидату Коршунову. Скажите, пожалуйста, как вы оцениваете вероятность появления гармоник шестого порядка после вашего несанкционированного вмешательства в ход событий, когда вы выполняли задание в Вашингтоне 1941 года? И оцените, хотя бы в первом приближении, их последствия.
Это удар ниже пояса! Я молчу несколько секунд. Молчу, не составляя в уме темпоральные уравнения, а осмысливая коварство очаровательной незнакомки. Потом начинаю отвечать. Что я там плету, одному Времени известно. Говорю на каком‑то дьявольском вдохновении. Когда я замолкаю, то вновь слышу серебряный голосок:
— Благодарю вас, я удовлетворена, — при этом демоническая красавица награждает меня чарующей улыбкой.
Нас еще о чем‑то спрашивают, мы отвечаем. При этом меня не оставляют размышления на тему чертей, водящихся в тихих омутах, облика волшебницы Цирцеи и тому подобных истин.
Звук гонга прерывает “избиение младенцев”.
Степень бакалавра присуждается нам единогласно. На выходе из Зала Совета нас встречает Магистр. Он без лишних слов пожимает нам руки и тащит к бару, где нас уже ждут рюмки с коньяком.
— Поздравляю! — говорит наконец Магистр.
Мы выпиваем залпом, и я заказываю бармену по второй. Бармен наливает и, улыбаясь, говорит:
— Досталось? Ничего, все выходят оттуда в таком же состоянии. Ну а такие, как вы, тем более. Вы же — хроноагенты. Вам много дано, с вас и спрос большой. Что и говорить, ответственность на ваших плечах какая!
Вторую мы выпиваем медленно, смакуя и успокаиваясь. Но Магистр торопит нас:
— Нечего расслабляться. Быстренько к себе, переодевайтесь — и на аэродром. Девушки уже ждут вас там.
Действительно, когда я выхожу из нуль‑Т в зале аэропорта, Лена и Катрин буквально пританцовывают от нетерпения. Одеты они практически одинаково. На обеих коротенькие юбочки из белой замши, до максимальных пределов открытые прозрачные блузки и босоножки с широкими ремешками, оплетающими ножки до колен. Только у Лены блузка светло‑голубая, а у Катрин — розовая, и босоножки серебряные и бронзовые соответственно.
Мы с Андреем проходим к диспетчеру, получаем у него ключи от самолетов, маршрутные листы и сертификаты о заправке. Последние вызывают у меня улыбку. Эти машины заправляются обыкновенной водой.
— Счастливо отдохнуть, ребята! — напутствует нас диспетчер.
Мы захватываем багаж и вместе с подругами направляемся к стоянкам. Самолеты стоят в полной готовности. Инженер, поджидавший нас возле них, докладывает нам об исправности, при этом он почему‑то смотрит не на нас, а на наших женщин. Мы залезаем в кабины, запускаем двигатели, пробуем их на всех режимах и расписываемся в актах приемки машин.
Внешне самолеты напоминают мне многоцелевые машины девяностых годов. Вся их поверхность — сплошная солнечная батарея. Ток разлагает воду, и в турбинах горит водород, обогащаемый встречным потоком воздуха. Когда напора не хватает, на больших высотах и при режиме работы вертикальной тяги смесь обогащается кислородом, накапливаемым в процессе разложения. Таким образом, самолет, как и вся техника в Монастыре, экологически абсолютно чист. Характеристики его и летные качества — изумительные. Я по достоинству оценил эту машину, когда осваивал ее в процессе обучения.
Лена садится на сиденье рядом со мной. Ее место снабжено дублирующим управлением.
— Ну как, готова? Взлетаем!
Следом за мной взлетает Андрей. Мы врубаем горизонтальную тягу и берем курс к океану.
Над океаном подруги уговаривают нас провести показательный воздушный бой. Им, видите ли, захотелось острых ощущений. Мы начинаем осторожно, но потом входим в азарт и минут тридцать гоняем друг друга, выделывая такие фигуры, что у Лены темнеет в глазах. Я уже не обращаю внимания на ее попискивания. Мне хочется одного: “сбить” Андрея.
Не знаю, что там думал в это время диспетчер, глядя на наши кульбиты, но когда я, отрываясь от Андрея, пошел в крутое пике, а потом так же круто пошел вверх — именно в этот момент Андрей оторвался от меня и я прочно сел ему на хвост, — диспетчер не выдержал:
— 06, 08! Объясните, что у вас происходит?
— Ничего особенного, — отвечает Андрей, бросив попытки скинуть меня со своего хвоста.
— Пробуем машины на пилотаж, — добавляю я. — А вы что подумали?
— Да тоже ничего особенного, — отвечает диспетчер, — не знаю только, что бы вы сами подумали, увидев, как две метки слились в одну и начали резко терять высоту. Причем ни один автомат не подает сигналов бедствия.
— Все в порядке, — успокаиваю я диспетчера. — Мы продолжаем полет по маршруту. Подведем итог? — обращаюсь я к Андрею.
— Три — один в твою пользу, — признается Андрей, — все‑таки сказывается больший опыт работы на таких машинах.
— Плюс боевой, — добавляю я. — Как твой пассажир?
— Да вроде живая. А у тебя?
— Тоже. Ложимся на курс.
— Есть на курс. Думаю, этот цирк они запомнят надолго и больше приставать к нам не будут.
— Ну как? — спрашиваю я Лену. — Довольно с вас, или нам еще повоевать?
Она ничего не отвечает, только мотает головой и смотрит ошалелыми глазами.
— Полагаю, что этот аттракцион надолго отбил у тебя охоту к воздушным приключениям.
Мы приземляемся на галечной косе, а палатки ставим на опушке леса в ста метрах от берега.
Звездный остров оказался действительно райским местом. Климат очень мягкий, полностью отсутствуют летающие кровососы и ядовитые змеи. Это позволяет весь день ходить практически нагишом. Чем наши подруги и пользуются. Весь их “гардероб” составляют плавки или шорты: белые у Лены и розовые у Катрин. Иногда они еще обувают на ноги тапочки или босоножки, это когда мы идем в лес.
Мы охотимся, вооружившись арбалетами, ловим рыбу и изощряемся в кулинарном искусстве, поражая друг друга необычными блюдами из самой свежей дичи и рыбы. По вечерам сидим у костра, разговариваем и поем песни. Пою в основном я. А разговоры тоже почти сольные. То я, то Андрей рассказываем о войне. Я — об Отечественной и афганской, Андрей — о Финской. Лена вспоминает эпизоды своей работы в реальных фазах: то забавные, то грустные, то откровенно жуткие.
Катрин только слушает, широко раскрыв глаза. Эта девочка в своей жизни ничего не видела, кроме фазы Стоуна. Наши рассказы звучат для нее как откровение свыше. Огромное впечатление производят на нее песни Высоцкого. А когда Лена, невзирая на мои протесты, рассказывает историю любви Злобина и Колышкиной, по щекам Катрин непрерывным потоком текут слезы.
— Кстати, Андрей, — спрашиваю я. — Я там все время думал: а что будет, если Магистр, как он в свое время говорил, поменяет нас местами? Я не говорю о твоей боевой судьбе. Ты бы там на второй день и сам погиб, и эскадрилью угробил. — Здесь Андрей согласно кивает. — Потому‑то я и сказал комиссару Лучкову…
— Стефану Кшестинскому, — вставляет Лена.
— Пусть Стефану, — соглашаюсь я. — Я сказал ему, что меня надо оставить там до Победы. Я имею в виду другое. Как бы Андрей Злобин отнесся к моему выбору? Как бы у него сложились отношения с Ольгой Колышкиной?
Андрей ошеломленно молчит и качает головой.
— Не знаю, друже, не знаю. Я ведь ее в жизни‑то никогда не видел. Это подруга детства Сереги Николаева. На экране монитора она, конечно, производит впечатление. Но ведь то на экране. Хотя… Знаешь, она действительно…
Он внезапно умолкает и бросает взгляд на Катрин. А у нее уже просохли слезы, и она пристально смотрит на Андрея.
Я смеюсь:
— Договаривай. Она действительно незаурядная женщина и могла бы составить счастье любому из нас: и мне, и тебе. А ты, Кэт, не ревнуй. Речь идет о гипотетическом предположении. Они могли бы стать счастливой парой, но в их судьбу вмешалась война и решила все по‑своему. Теперь все это праздные разговоры.
Глаза Катрин вновь наполняются слезами, и я быстро перевожу разговор на другую тему.
Мы исследуем остров, совершая длительные, по полдня, походы. Но главным образом мы занимаемся любовью. Все остальное происходит как бы между этим основным делом. Кажется, сам воздух острова насыщен каким‑то чудодейственным эликсиром, который заставляет влюбленных отдаваться друг другу непрерывно, самым необузданным и изощренным образом, невзирая на место и время. Мы не знаем ни усталости, ни пресыщения. Наша изобретательность неисчерпаема.
Кажется, нет на острове поляны, пещерки или другого укромного уголка, заглянув куда нельзя было бы увидеть парочку, самозабвенно предающуюся любви. Сколько раз мы с Леной натыкались на Катрин с Андреем, которые не замечали ничего и никого, кроме друг друга. Наверное, и они тоже частенько “спотыкались” о нас.
Когда до конца отпуска остается два дня, мы за завтраком обсуждаем план на день грядущий. Андрей предлагает обойти остров по береговой линии, двигаясь навстречу друг другу, а вечером поделиться впечатлениями от того, что увидели.
— Этого хватит как раз на весь день, — говорит он.
“Боюсь, что с нашим любовным пылом дня на это не хватит”, — успеваю подумать я. В этот момент в шум прибоя, крики чаек и щебет птиц диссонансом врывается сигнал вызова.
Сигнал надоедлив, как мошкара. Мы переглядываемся и, не сказав друг другу ни слова, решаем его игнорировать.
Но Магистр, — а это был, несомненно, он, — хорошо знал, с кем имеет дело. Сигнал не прекращается долгих десять минут. Он действует нам на нервы не хуже бормашины и напоминает нам о том, что, кроме этого чудесного острова и нас четверых, существуют еще Монастырь с Магистром и его бесчисленные проблемы в бесчисленном множестве миров. Это становится невыносимым, и Андрей наконец не выдерживает и нажимает на клавишу ответа.
— Как отдыхается? — спрашивает Магистр. Его лицо невозмутимо, словно это не он добрых десять минут терроризировал нас сигналом вызова.
— Спасибо, прекрасно, — отвечает Андрей, вложив в свой ответ побольше яду.
Но на Магистра это всегда слабо действовало.
— Я рад за вас. Но, к моему глубокому сожалению, я вынужден прервать ваш отпуск.
— Магистр! Мы так не договаривались!
— Знаешь, Андрэ, мы вообще‑то ни о чем конкретно не договаривались. Я обещал вам несколько суток отдыха, вы их получили. Я очень рад, что вы, как ты сказал, прекрасно отдыхаете, и был бы рад не прерывать ваш отдых, но обстоятельства выше нас с вами.
— Что это еще за обстоятельства?
— Долго объяснять, Андрэ. Все узнаете на месте. Вылетайте немедленно. Скажу только, что счет идет уже не на дни, а на часы. И без вас мы не справимся. Я имею в виду вас как летчиков‑профессионалов. Все! Жду вас.
Магистр отключается. Мы с Андреем переглядываемся, потом смотрим на своих подруг. Катрин выглядит растерянной, ей явно жалко прерывать такой отпуск. Зато Лена восприняла известие неожиданно спокойно и деловито. Я ожидал увидеть взрыв ее ярости и услышать поток красноречивых эпитетов в адрес Магистра, но увидел женщину, спокойно готовящуюся к срочному отъезду.
Это было так неожиданно, что мы с Андреем, не говоря ни слова, отправляемся готовить самолеты к вылету. Было ясно, что “торг здесь неуместен”, как говорил Киса Воробьянинов. Довольно быстро Лена собирает все наши вещи в тюки, а Катрин уничтожает следы нашего пребывания на острове.
Меньше чем через час мы взлетаем и делаем круг над Звездным островом, где мы провели два незабываемых и неповторимых дня. Жалко, очень жалко покидать гостеприимный островок, но где‑то в большом мире назревает беда, и приходит наш час. Нам надо выйти на сцену и совершить очередное чудо, чтобы предотвратить непоправимое. Надо выполнять свой долг. Если бы мы только знали, с чем нам предстоит иметь дело!

Глава 26

И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источник вод. Имя сей звезды полынь: и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.
Откровение Иоанна Богослова, гл. 5, ст. 10,11

Магистр прервал наш отпуск в самом разгаре. Было ясно, что только чрезвычайные обстоятельства заставили его принять такое решение. Поэтому, приземлившись и сдав самолеты, мы отправляем вещи домой, а сами, в чем были, быстро идем к Магистру.
То, как встречает нас Магистр, лучше всего говорит о срочности и важности дела.
— Скоро будут чертежи и документация, а пока смотрите, — бросает он нам, не отрываясь от экрана. — Я сам смотрю уже седьмой раз и никак не могу разобраться, в чем тут дело. Может быть, вы поймете? Вы все‑таки летчики.
Мы усаживаемся поближе к компьютеру.
Группа техников готовит к вылету самолет. Судя по компоновке, это — одноместный многоцелевой истребитель. Впереди кабины пилота торчат — другого слова я не подберу — трапециевидные стабилизаторы. Два мощных двигателя, начинаясь воздухозаборниками необычной шестиугольной формы, прямо от кабины уходят в хвост и заканчиваются соплами большого диаметра. Крылья сложной формы: большой стреловидности у воздухозаборников, сложной кривой расходятся к хвосту и там вновь резко обрываются назад, увенчиваясь двумя мощными килями.
Все остальное в этом самолете, начиная с форм и аэродинамики и кончая мощными шасси, указывающими на солидный вес машины, настолько необычно, что я даже затрудняюсь описать все это. Поражает сильная вытянутость фюзеляжа в поперечном сечении, обилие продольных и поперечных не то рулей, не то тормозов.
Мое внимание отвлекает подъехавший пикап. Из него выходит пилот в оранжевом летном костюме. Человек в кремовом комбинезоне несет гермошлем. Двое техников сразу подбегают к пикапу и достают из него ярко‑зеленый баллон размером с кислородный. Пригибаясь под его тяжестью, они тащат его к самолету. Другие техники тем временем открывают люк между воздухозаборниками позади кабины пилота. Туда они начинают устанавливать баллон.
— Что это за баллон? — спрашивает Андрей.
— Активатор, — коротко отвечает Магистр, но, поняв, что нам ничего не понятно, пытается пояснить: — Насколько я разобрался, из этого баллона поступает добавка в горючую смесь, которая обеспечивает стопроцентное сгорание топлива и резко увеличивает тягу двигателя. На выходе — окислы углерода, азота и вода.
— Здорово! — восхищаюсь я.
— Это еще не все. Впрочем, смотрите сами.
Самолет тем временем выруливает на полосу. Короткая пауза, стремительный разбег, и вот он в воздухе. Мне показалось, что машина весьма летучая, она как бы сама просилась на высоту. Довольно быстро пилот набирает двадцать пять тысяч метров.
— Внимание! Включается подача активатора! — предупреждает Магистр.
Пламя, вылетающее из сопел, становится из розоватого сначала голубым, потом белым и наконец почти бесцветным. Скорость самолета резко возрастает, как будто ему “дали пинка”.
— Три целых две десятых «М» , — комментирует Магистр. — Сейчас он начнет наращивать скорость площадками. В программе полета достижение максимальных скоростей на высотах пять‑семь тысяч метров.
Самолет входит в пике, разгоняется, выравнивается и какое‑то время идет в горизонтальном полете. Затем снова пике, разгон, выравнивание. И так несколько раз.
— Внимание! — раздается голос Магистра, — Вот сейчас все начнется. Высота десять тысяч, скорость четыре и восемь десятых «М»!
— Как выдерживает такую температуру корпус? — удивляюсь я.
— Углепластик и что‑то еще, — бросает Магистр. — Не отвлекайся, смотри.
Тем временем пилот бросает машину в очередное пике, и тут что‑то происходит. Вместо того чтобы на шести тысячах выровняться, самолет сначала резко задирает нос вверх, затем клюет вниз, потом снова лезет вверх… Раскачка становится угрожающей. Летчик явно потерял контроль над машиной. Все его попытки погасить скорость приводят к увеличению амплитуды раскачки. Она уже составляет около двух тысяч метров. При такой близости к земле это становится опасным. А самолет продолжает терять высоту, по‑прежнему летя со скоростью более пяти «М»!
Все происходит в считанные секунды. Потерявший управление самолет, раскачиваясь вверх‑вниз уже более чем на две тысячи метров, на скорости, которая намного превышает скорость артиллерийского снаряда, в нижней точке своей раскачки врезается в землю…
Яркая вспышка, и нет ни самолета, ни его пилота, ни какого‑то завода, на который, на беду его, упал самолет.
— Да‑а‑а… — только и могу сказать я, вставая.
— Подожди, — останавливает меня Магистр, — это еще далеко не все и далеко не самое худшее.
Над местом взрыва, быстро разрастаясь, поднимаются клубы светящегося желтовато‑розового дыма. Сильный ветер тащит эту фосфоресцирующую тучу в сторону, а от земли поднимаются все новые и новые клубы дыма. Там что‑то весьма интенсивно горит.
— Что это горит?
— Продукция завода. Довольно безобидные вещества. Продукт переработки полимерных отходов и бытового мусора. Сырье для производства удобрений и красителей. А вот этот дымок… Это уже продукт горения этого сырья. Дымок далеко не безобидный. Наши химики уже восемь с лишним часов бьются над его составом. Пока выдали, что в его состав входят летучие группы цианидов и сложные фосфорорганические яды.
— О‑го! — присвистывает Андрей.
— Да, вот именно! Токсичность превосходит многие известные боевые отравляющие вещества. Более того, при соединении с водой токсичность возрастает в шесть‑семь раз!
— Но откуда взялась эта гадость? — возмущается Катрин.
— Химики предполагают, что началась цепная реакция, запалом которой послужила высокая температура взрыва баллона с активатором.
— Но надеюсь, что… — начинает Лена.
— Не надейся! — отрезает Магистр. — Ветер несет облако на город с более чем трехсоттысячным населением. Через сорок минут там не останется ничего живого: от людей до воробьев.
— Какой кошмар! Но надеюсь…
— Не надейся, я сказал! Дальше облако накроет водохранилище большой реки, на которой стоят десятки городов. Стоп! Я предвижу и другой твой вопрос. На складе было восемнадцать тысяч тонн продукта. Он продолжает гореть. Какие‑то меры начнут принимать только завтра утром. Поймите правильно: яд действует стремительно. Пока выяснят, что к чему, пока разберутся, куда сообщить и что именно надо сообщать, сообщать уже будет просто некому. В штаб по чрезвычайным ситуациям стекаются отрывочные, малопонятные сведения. Пока их сведут в одно целое, пока произведут разведку… А пожар тушить просто некому. Продукт продолжает гореть, ветер разносит газ все дальше, река течет… Короче, Андрэ, ваш Чернобыль по сравнению с этой катастрофой детская забава! Или, если хотите, ручная граната по сравнению с ядерной бомбой.
— И каково же число жертв? — интересуется Андрей.
— Нездоровый у тебя интерес, Андрэ. Но, чтобы ты прочувствовал ответственность задания, скажу. По разным вариантам число жертв колеблется от одиннадцати до восемнадцати миллионов.
Андрей только свистит. А мы все подавленно затихаем. После тягостной паузы Магистр продолжает:
— Я не буду щекотать ваши нервы зрелищем мертвых городов. Это — для любителей острых ощущений. Вам надо не охать и ахать, а работать. До полета осталось… — Магистр смотрит на дисплей, — шестьдесят три часа реального времени. Чертежи и вся необходимая документация уже у вас на компьютерах. Все дополнительные сведения запрашивайте в Аналитическом секторе, в группе Бернарда. Жду вас с решением через пятьдесят три часа. Предупреждаю заранее: решения типа “сорвать полет” Совет Магов не примет. Полет состоится в другой день, и Время знает с какими последствиями. Надо разобраться, почему самолет потерял управление, найти способ вывести его из этого состояния, сделать это, посадить самолет на аэродром и объяснить все конструктору. Я понятно изложил?
— Вполне понятно, — говорю я, — непонятно только, за кого ты нас принимаешь? Если ты думаешь, что мы гении, то ты ошибаешься. Решить такую задачу за такой короткий срок…
— Запомни, Андрэ, — глаза Магистра темнеют, а в голосе скрежещет гранит, — я не ошибаюсь. Вы не гении, вы — хроноагенты, а еще вы — летчики! Только хроноагенты и только летчики смогут решить эту задачу. Спасите самолет и эту фазу от катастрофы. За дело!
После такой отповеди спорить дальше и возражать что‑либо — бессмысленно. Нам остается только молча согласиться и взяться за работу. Андрей, пошептавшись с Катрин, говорит:
— Мы попробуем создать математическую модель поведения самолета в этом полете и сравним с предыдущими полетами. Думаю, это подскажет решение.
— Правильно. А я попробую проанализировать все действия пилота и найти ошибку. Кроме того, мне кажется, здесь что‑то скрыто в аэродинамике машины. Поехали.
С этими словами я ухожу в нуль‑Т.
Дома я сразу сажусь к компьютеру. Лена подходит сзади и, положив мне на плечи руки, спрашивает:
— Чем я могу помочь?
— Вари кофе, побольше и покрепче, “твори” еду и слушай. Я буду рассуждать вслух. Слушай, старайся вникать и тормози, если меня понесет не туда.
— Хорошо, я постараюсь, — отвечает Лена и идет заваривать первый кофейник.
Для начала я тщательно просматриваю все записи предыдущих полетов. Нет, ничего там мне не подсказывает причину потери управления и страшной раскачки.
При замедленном просмотре видно было, что все приборы управления работают. Они‑то работали, только самолет на них не реагировал. Вернее, реагировал, но с таким опозданием и так резко, что невольно возникало сравнение с необъезженным мустангом. Вот все управление тянет машину вверх, а она стремительно падает вниз и вдруг “встает на дыбы” и круто идет вверх. Пилот выравнивает машину, но она упрямо лезет вверх. Выпускаются все воздушные тормоза и закрылки в попытках погасить скорость… Никакой реакции, зато машина резко проваливается вниз и падает, не обращая внимания на положение рулей. Словом, идет неуправляемая раскачка самолета. Как на гигантских качелях: вверх‑вниз, вверх‑вниз…
Но почему? Что заставляет ее проделывать такие странные и страшные эволюции?
Раз за разом просматриваю я запись последнего полета и не могу найти ответа на этот вопрос. Все чаще мысли мои обращаются к неприятному выводу: ошибка пилота. Но какая? Какие действия или бездействие Адо Тукана привели его и машину к гибели, а планету к глобальной катастрофе?
— Лена, запроси в группе Бернарда все данные на этого Адо Тукана, — прошу я, допив очередную чашку кофе.
Я закуриваю сигарету и, откинувшись на спинку кресла, закрываю глаза.
— Хорошо, милый, — отвечает Лена, — а ты пока перекуси. Ты уже почти двенадцать часов живешь только на кофе и сигаретах.
Лена уходит на второй этаж к резервному компьютеру, а я подсаживаюсь к столику с едой. Ем, не замечая, что именно, и продолжаю размышлять.
Что‑то во мне восстает против вердикта “ошибка пилота”. Не только то, что Адо симпатичен мне, не только то, что в бытность мою летчиком ВВС я всегда чувствовал фальшь таких заключений о причинах гибели товарищей. И не только то, что я не знаю, в чем именно эта ошибка. Что‑то было еще. Не только поведение пилота: спокойное, уверенное, без малейших следов паники, его героические, хотя и бесплодные попытки вернуть контроль над машиной. Что‑то еще… Но что именно?
В таких размышлениях вслух меня застает Лена.
— Вот интересующие тебя данные. А что касается твоего вопроса, то мне кажется, ты зациклился на этом полете. Ты ведь хотел еще проанализировать конструкцию машины и ее аэродинамику.
— Но он показал себя абсолютно надежным во всех полетах, кроме…
— Значит, есть что‑то такое, что проявилось именно в этом полете. Чем этот полет отличается от всех предыдущих?
— Ну, прежде всего достижением максимальных скоростей. Причем разгон сопровождается пикированием с последующим выравниванием.
— Вот от этого и танцуй.
Я с удивлением смотрю на свою подругу.
— Ты рассуждаешь, как профессиональный летчик‑испытатель.
Для начала я все‑таки просматриваю данные на Адо Тукана. Ветер‑капитан (соответствует нашему подполковнику) Адо Тукан, сорок три года, летный стаж двадцать один год, из них шестнадцать лет работает летчиком‑испытателем. Был ведущим испытателем на четырнадцати машинах, эта — пятнадцатая. Да. Мне не зря понравился этот парень. Такие ошибок просто не допускают.
Изучение конструкции я начинаю с внешнего вида машины. Еще у Магистра я обратил внимание на необычное поперечное сечение, а сейчас я замечаю, что и крылья являются как бы продолжением контуров фюзеляжа. Чечевицеобразное внизу и треугольник вверху. Где‑то я это видел. Определенно! Но где? Я записываю изображение сечения крупным планом и начинаю изучать другие элементы конструкции.
Слов нет, эта машина — действительно прорыв в будущее. Но за пять часов работы я так и не нахожу ответа на вопрос: “Почему самолет потерял управление и вошел в раскачку?”
Держа в руке чашку кофе, вызываю на дисплей сечение фюзеляжа, закуриваю и, рассеянно глядя на экран, пытаюсь отвлечь свои мысли перед очередным “натиском”.
Внезапно сзади раздается голос Лены:
— А при чем здесь “Тюльпан”? — Лена указывает на сечение фюзеляжа.
— Да нет же, Лена. Это поперечное сечение фюзеляжа того самого самолета.
— Серьезно? Но какое сходство!
Я закрываю глаза. Перед моим мысленным взором предстает упомянутый Леной корабль. Прекрасная, маневренная и очень, очень скоростная машина. Предназначена для разведывательных полетов, высадки на планеты и связи между планетарным лагерем и орбитальным звездолетом.
Я сам налетал на “Тюльпане” не менее двадцати часов и всегда поражался его прекрасной летучести на высоких скоростях. Мне всегда казалось, а может быть, это так и было на самом деле, что чем выше скорость полета, тем лучше проявляются его аэродинамические качества…
Стоп! И вдруг словно молния сверкает в моем сознании.
Я начинаю вспоминать особенности пилотирования “Тюльпана”, потом вызываю на дисплей “Наставление для пилотов”. Так и есть! Я не ошибся.
“Преодолевать рубеж между 4,5 и 5М следует на постоянном ускорении, на большой высоте и избегая резких маневров”.
Вот оно!
— Лена, смотри!
Лена несколько раз внимательно читает выделенную фразу.
— Значит?
— Значит, это не ошибка Адо Тукана. Он просто не мог знать, как ведут себя такие летательные аппараты на критических скоростях. Да и о самом существовании критических скоростей он не подозревал. Он пытался погасить скорость резким набором высоты, а самолет вырывался у него из‑под контроля и входил в раскачку. Откуда он мог знать, что спасение в дальнейшем наращивании скорости. Это противоречит всему его предшествующему опыту.
— Действительно! Но ты‑то теперь знаешь, в чем дело. Дальше уже все просто.
Я задумываюсь.
— Нет, подруга моя, далеко не все так просто. Машина идет вниз, скорость огромная. Чтобы вернуть управляемость, надо увеличить скорость еще больше. А запаса высоты практически нет. Выходить из пике придется довольно резко. На такой скорости перегрузки могут превысить все допустимые пределы. Вот и получается: будешь выводить резко, развалишь машину; будешь выводить плавно, землю зацепишь.
— Где же выход?
— Посередине, Леночка, как всегда, посередине. Задача только в том, как эту серединку золотую найти?
— Да…
— Прервемся на часок. Голова пухнет. Надо ее очистить и сосредоточиться на поисках середины.
Мы идем на озеро. Здесь Лена объясняет мне еще одну особенность нуль‑фазы. Лето длится девять месяцев, осень и весна — по четыре, а зима — два. И, кстати, оказывается, что через месяц будет Новый год. Не очень удивляюсь этим обстоятельствам, так как мысли мои все в работе.
Не успеваю я подойти к компьютеру, как звучит сигнал вызова. Это Андрей.
— Как успехи?
— Причина катастрофы понятна, непонятно пока, как ее предотвратить.
— Ну, и в чем, по‑твоему, дело?
— Скорости, близкие к 5М, для этой машины — критические. На этих скоростях попытки произвести резкие эволюции типа вывода из пике или резкое гашение скорости приводят к потере управляемости. Выход я вижу в дальнейшем увеличении скорости полета. Но как в этом случае спасти машину? При резком выводе из пике перегрузки могут превзойти допустимые пределы, при плавном — не хватит высоты.
— Мы с Кэт пришли к такому же выводу. Вот, посмотри. — На соседнем экране появляется изображение кривой. — Это режим и траектория вывода машины из критического состояния.
Я присматриваюсь.
— Почему в точке перегиба кривая раздваивается?
— А это как раз то, о чем ты говорил. Верхняя граница определяется пределом прочности конструкции, нижняя касается земли. Задача состоит в том, чтобы провести машину в этом коридоре.
— Та‑а‑ак. — Я еще раз задумчиво смотрю на дисплей. — Мы сейчас будем у вас.
— Приходите к Кэт.

Глава 27

Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустой забавою.
Козьма Прутков

Через две минуты мы уже сидим у Катрин и молча смотрим на траекторию вывода машины из критического состояния.
— Ну? — нарушает молчание Катрин, взглянув на меня.
— Что «ну»?
— Я чувствую, что тебе что‑то не нравится.
— Правильно чувствуешь. Первое. Нельзя входить в режим наращивания скорости сразу из последнего пикирования. Надо, чтобы самолет сначала потерял управление.
— Но ведь это почти на две‑три тысячи метров ниже! Коридор вывода сузится до минимума. Зачем этот риск?
— Андрей прав, — поддерживает меня товарищ. — Как иначе Адо Тукан сумеет мотивировать свое решение? Он имеет жесткое полетное задание, а тут вдруг такая самодеятельность! У летчиков‑испытателей не котируются такие доводы типа: “Я почувствовал, что самолет сейчас потеряет управление, решил прервать выполнение задания и увеличить скорость”. Ну а чтобы уменьшить риск, я предлагаю следующее.
Андрей выводит на дисплей траекторию полета Адо Тукана в режиме раскачки и указывает на второй пик, после которого машина вновь обрушивается вниз.
— Наращивать скорость следует вот с этого момента, когда машина, вздыбившись во второй раз, начинает падать вниз. Двух взмахов раскачки вполне достаточно, чтобы принять мотивированное решение. Ну‑ка, Кэт, рассчитай траекторию вывода от этой точки.
Кэт пробегает пальцами по клавиатуре. Синусоида раскачки начиная со второго гребня исчезает. Вместо нее на экране светится траектория вывода. Коридор действительно сузился, довольно заметно сузился.
— Ну вот, пожалуйста, вы удовлетворены? Сейчас вы уже должны попасть из пистолета в игольное ушко. Стоп! Это было первое. А дальше что?
— Необходимо немного изменить курс влево. Так мы подстрахуемся от взрыва завода и пожара в случае неудачи.
— Изменить курс? Прекрасно! — Пальцы Катрин вновь пробегают по клавиатуре. — Каждый градус изменения курса влечет потерю запаса высоты на пятьсот метров. Так на сколько изменить курс, шеф?
Я делаю вид, что не замечаю издевательских интонаций в ее голосе, и смотрю на карту местности.
— Градуса на три — этого достаточно, чтобы в случае неудачи самолет упал вот на это поле…
— Он туда упадет, будь уверен! Коридор сужается до немыслимых пределов.
— Ничего, зато завод в худшем случае пострадает только от ударной волны. Если и будут пожары, то без выделения цианидов и всякой там фосфорорганической экзотики.
Мы с Андреем минут пять разглядываем траекторию. Каждый из нас мысленно проигрывает ситуацию и прикидывает свои действия. Наконец, посмотрев друг на друга, мы встаем. Катрин не выдерживает:
— Это самоубийство! Лена, что же ты молчишь? Почему не удержишь этих мальчишек от безумства?
— Они не мальчишки, Кэт. Они — хроноагенты, а кроме того, они — летчики. Я думаю, они хорошо понимают, на что идут.
— Да, Кэт, Лена права, мы — летчики. Магистр правильно сказал: только мы можем сделать это. Успокойся, — говорю я. — Пойдем, Андрей, покурим на воздухе.
Мы выходим на балкон тридцать шестого этажа.
— Что скажешь? — спрашиваю я Андрея, который, опершись на перила балкона, смотрит вдаль с огромной высоты.
— Я считаю, что на задание должен идти ты.
— Почему я?
— Здесь мало быть просто пилотом экстракласса. Здесь надо так почувствовать машину, словно это твое собственное тело. Таким чутьем к скоростным машинам ты обладаешь в большей степени. В этом я убедился во время нашего боя над океаном. И не время считаться, кто сколько заданий выполнил. Для пользы дела лететь надо тебе.
— Решено.
Мы докуриваем сигареты и возвращаемся в комнату.
Катрин сидит мрачнее тучи и угрюмо глядит на дисплей с траекторией вывода. Лена сидит за столом и меланхолически обрывает лепестки астры.
— На задание иду я, — отвечаю я на ее вопросительный взгляд.
Катрин вскакивает.
— А что с вашими коррективами?
— Какими коррективами?
— Я же говорила тебе, — спокойно произносит Лена, — что они даже не будут обсуждать этот вопрос. Это дело для них решенное. Они будут решать, кто поведет самолет. И вот, как видишь, решили.
— Нет, это безумие, гусарство какое‑то! — возмущается Кэт.
— Нет, Кэт, — отвечаю я, подходя к компьютеру. — Это не безумие и не гусарство. Это наша работа. Хроноагент должен делать свое дело так, чтобы его не пришлось потом переделывать. Исправлять ошибки и недоделки всегда труднее, чем делать заново.
Я набираю код Магистра.
— Чем порадуете? Есть решение? — спрашивает он.
Рассказываю ему все, что мы решили, демонстрирую расчеты Катрин и траекторию выхода, не упускаю и сходство между этим самолетом и кораблем “Тюльпан”, которое подметила Лена. В заключение я предлагаю свою кандидатуру для выполнения задания.
Магистр отключается, мы снова остаемся вчетвером.
— Ну, Кэт, завари‑ка нам хорошего чайку, — говорит Лена. — Решение принято, можно и расслабиться. А расслабляться лучше всего за чашкой чая с вареньем, печеньем и пирожными. От кофе у нас уже ум за разум заходит.
Катрин безропотно принимается хлопотать с чаем. Мы усаживаемся за стол. Чай получился превосходный: с вареньем из черной смородины, медовыми пряниками и миндальными пирожными. Но отдыхает и откровенно наслаждается чаем одна Лена. Мои мысли заняты предстоящим заданием. Андрей тоже сосредоточенно думает о чем‑то; судя по всему, он в очередной раз проигрывает в уме варианты поведения самолета. Катрин смотрит на меня так, словно прощается навсегда. Я улыбаюсь.
— Кэт, ты словно уже похоронила меня. Безусловно, задание сложное и опасное. Но ты же знаешь, что даже в случае катастрофы я все равно вернусь целым и невредимым.
— Андрей, ты просто забыл нашу беседу. Даже в этом простом случае ты пройдешь через свою смерть. А сколько раз можно через нее проходить? Ты уже два раза прошел. Сколько этих стрессов ты еще сможешь выдержать? Но это простейший случай. А что, если мы имеем дело с Черным Вектором Противодействия — ЧВП, о котором я тогда говорила?
— Интересно, ты уже и название этому явлению придумала. Такты считаешь…
— Ничего я не считаю. Проиграть эту ситуацию через свою программу у меня просто не было времени. Но этот Черный Вектор мне уже всюду мерещится. Особенно в ситуациях с таким страшным исходом.
— Не беспокойся, Кэт. Все будет нормально. Не такие мы с Андреем люди, чтобы можно было сжевать нас, не подавившись. Вот, бери пример с Лены: пей чай и закусывай пряничком и вареньем. Кстати, чай у тебя — замечательный! Поделись с Леной секретом заварки.
— Спасибо за комплимент. Обязательно поделюсь, — улыбается Катрин.
— Ну, наконец‑то мрачные думы нас оставляют, — радуется Андрей.
Без сигнала вызова на экране появляется Магистр.
— А, вы на месте. Отлично! Совет Магов утвердил задание. Элен, ты почему еще здесь? Почему не занимаешься подготовкой к внедрению?
— Магистр! Дай хотя бы чайку попить! Ты же знаешь мои слабости. Имею я на них право?
— Нет! Ты будешь иметь на них право после того, как он вернется с задания.
— А там последует другое задание, потом еще и ещё. Когда же женщине потакать своим слабостям? Так вся жизнь и пройдет, как у Магистра.
Ворча, Лена встает и направляется к нуль‑Т, с сожалением поглядывая на накрытый столик.
— Когда все будет готово, я тебя найду, — говорит она мне уже из кабины.
Посидев немного и допив чай, мы расходимся. Лена выходит на связь со мной через два часа:
— Андрей, мне придется провозиться еще часа четыре. В этой фазе оказался неожиданно сложный язык. Надо подстраховаться, а то не дай Время, разоблачат тебя из‑за грамматических оплошностей. Ведь Адо Тукан — ветер‑капитан, окончил академию, принадлежит к высшему обществу и должен говорить правильно.
Я решаю посидеть у компьютера, понаблюдать жизнь фазы, в которой мне придется работать. Сразу становится ясно, насколько права Лена. Синхронный переводчик выдает такие двусмыслицы, что невозможно понять, о чем идет речь. Вдобавок ко всему, жизнь фазы пронизана такими сложнейшими сословными и иерархическими взаимоотношениями, что очень скоро я понимаю, что только качественная работа Лены может обеспечить успех моей миссии. Прямые наблюдения ничего мне не дадут. Оставляю компьютер в покое и иду к озеру. Переступая с камня на камень, добираюсь до середины уходящей от берега гряды. Усевшись на камне, я засматриваюсь на зеркальную гладь.
Вечереет. Солнце уже клонится к западу, горизонт окрашивается в розовый цвет. В воде у водорослей, облепивших камень, резвятся мальки. Налево, у камышей, изредка всплескивает рыба покрупнее. Над озером, посвистывая, охотятся на мошкару ласточки. На лист осоки у моих ног усаживается большеглазая стрекоза — видимо, решила отдохнуть после охоты.
Всюду жизнь, думаю я, даже эта странная, ирреальная нуль‑фаза заполнена всеми формами жизни, как и все остальные. Впрочем, стоп! Я сам наблюдал некоторые абсолютно безжизненные фазы, не говоря уже о фазах, населенных такими неземными и жуткими, почти мистическими формами жизни или нежити, понимай как хочешь, что просто оторопь берет. Откуда это на нашей голубой планете? Ну а само существование этой нуль‑фазы, разве оно не идет вразрез со всеми человеческими понятиями и представлениями о жизни и живущем? Не являемся ли и мы, давно похороненные и оплаканные в своих мирах, но тем не менее живущие да еще и активно вмешивающиеся в дела реальных миров (привидения, да и только), такой же нежитью с точки зрения обитателей бесчисленного множества реальных фаз?
Бесчисленное множество…
Я бросаю в воду камень. Круги‑волны бегут по воде, отражаясь от камней, и образуют при наложении затейливый узор. Это дает новое направление моим мыслям. Беру сразу три камешка и бросаю их одновременно, веером. По воде пробегают сразу три круга волн. Накладываются друг на друга, отражаются от камней и снова накладываются. Получается еще более интересная картина. Местами образуются стоячие волны, местами интерференция гасит колебания и среди сплошной ряби образуются островки гладкой воды.
Вот оно — подобие бесчисленного множества. Воистину мы пытаемся объять необъятное. Если наша нуль‑фаза — это камень, на котором я сижу, то сколько вот таких участков водной поверхности, сиречь реальных фаз, я могу наблюдать и контролировать? Через пятнадцать метров я уже не вижу, что стало с этими волнами. А что творится за этими камнями, я вообще не вижу, это для меня — тайна. Да, бесконечность… Бесконечность в пространстве, помноженная на бесконечность во времени. Бесконечность в квадрате или все‑таки бесконечность в степени бесконечность? Но ведь это — неопределенность!
Вот и ответ. Невозможно постичь неопределенность. Госпожа Вселенная, вы оказались гораздо сложнее, чем казалось минуту назад. Ваши бесконечность и многообразие не имеют пределов не только в пространстве, но и во времени. Что по сравнению с этим существование цивилизации? Так, временный нарост плесени на грани камня, где‑то в глубине пирамиды. Стоит ли тратить жизни поколений в попытках познать непознаваемое? Не напоминают ли потуги наших научных коллективов потуги вот этого клопа‑водомерки постичь тайны своего водоема? Как было бы поражено это двумерное существо, если бы узнало вдруг, что мир не ограничивается гладью озера, что у озера есть глубина, а над озером — толща атмосферы и бездна Космоса, а вокруг озера поля, леса.
По‑моему, у него было бы такое же состояние, как и у меня сейчас. А ведь мы только начинаем познавать бесконечное многообразие параллельных миров! А пространственная бесконечность? Ведь даже самые развитые в техническом отношении фазы пока что не удалились от Земли на расстояние больше нескольких десятков световых лет. Что это такое по сравнению с бесконечностью?
А мы? Сотни четыре, ну пять сотен фаз мы наблюдаем, контролируем события в них, еще сотня с нами сотрудничает. А сколько их всего? Бесконечность! А в каждой точке пространства время опять‑таки дает бесконечное множество параллельных миров‑фаз; почему мы должны быть исключением? Вот и опять я вернулся к понятию бесконечности в степени бесконечность — к неопределенности. Вот и клади, Андрюха, жизнь свою в попытках постичь неопределенность…
Интересно, а что имели в виду средневековые философы, шедшие на костер в защиту своей идеи множества обитаемых миров? Вряд ли такая идея могла родиться от простого созерцания звездного неба. Да и что такое — звездное небо? Все экспедиции ценой невероятных усилий и затрат обнаружили в окрестностях Солнца радиусом шестьдесят световых лет только три десятка планет, имеющих биосферу. А из них только четыре, где жизнь достигла высших форм и зародилась цивилизация.
Скорее всего этим философам было подсказано из будущего именно о бесконечной множественности параллельных миров. А они, в силу ограниченности знаний, восприняли это иначе и нафантазировали селенитов, марсиан и прочих. Это все равно как если бы беглецы из фазы, погибающей в ядерной войне, рассказали об этом древним грекам, индусам или иудеям. Результат: миф о погибшей Атлантиде, “Астравидия” и Апокалипсис. Сколько лет востоковеды ломали головы, откуда в “Махабхарате” такое точное и подробное описание ядерной войны, если на Земле нет никаких ее следов? Да и откуда им было взяться? Я видел эту фазу, одну из тех, что погубили себя в ядерном безумии…
Писк сигнала вызова прерывает мои размышления. Вызывает Лена.
— Привет, где пропадаешь?
— На озере.
— Я так и думала. Рыбу ловишь или философствуешь на тему смысла бытия и тщетности попыток познать многообразие окружающего мира?
— Угадала. Второе.
— Ну, я думаю, вряд ли ты найдешь ответ на интересующие тебя вопросы в обозримом будущем. Поэтому отрываю тебя от твоих занятий без всяких угрызений совести. Нам пора получать благословение Магистра.
— Через десять минут буду у него.
— Да, постарайся уложиться. Он ищет нас уже минут двадцать.
Когда я вхожу к Магистру, Лена уже сидит у него. На ней светло‑голубой, с перламутровым отливом, обтягивающий тело комбинезон и белые открытые туфли на высокой шпильке. Декольте на груди, чуть выше пределов пристойности.
Лена сидит за столиком, уплетает чебуреки, запивает пивом и болтает о чем‑то с Магистром, который также отдает должное чебурекам и пиву. Андрей сидит в стороне, в разговоре участия не принимает, а сосредоточенно изучает какую‑то таблицу. На столике перед ним стоит тарелка с чебуреками, а в руке он держит стакан с пивом. Катрин не видно.
— Присоединяйся, — увидев меня, приглашает Магистр.
Я не заставляю себя упрашивать, тем более что давно уже чувствую настоятельную потребность подкрепиться. Поглощаю горячие чебуреки, запиваю их превосходным темным пивом и слушаю рассуждения Магистра.
— Так вот, Андрэ. Я изучил все расчеты Кэт, выслушал ее замечания и сомнения и разделяю их. Я выслушал также ваши предложения, которые мне изложил Андрэ, и также разделяю их. Я полностью поддерживаю вашу концепцию подхода к выполнению задания. Задание должно быть выполнено так, чтобы потом не пришлось вносить коррективы. Но и Кэт права. Осторожность, осторожность и еще раз осторожность! Риск очень велик, велик настолько, что это граничит с подвигом. Ты понимаешь это, Андрэ?
— Нет, не понимаю. Один из старых летчиков‑испытателей, Григорий Седов, как‑то сказал: “Если летчик, отправляясь в полет, считает, что идет на подвиг, значит, он к полету не готов!”
Магистр с интересом смотрит на меня, затем допивает стакан пива и закуривает сигарету.
— Отлично сказано, клянусь Временем! Элен, я предлагаю сделать эти слова девизом нашего сектора. Они как нельзя лучше отражают специфику нашей работы. Но вернемся к нашим текущим делам. Хорошо, Андрэ, пусть не подвиг, но мобилизация всех своих способностей — с этим ты согласен?
— В принципе, да. Но не надо слишком все это драматизировать. Мне просто в полете надо будет выбрать оптимальный режим, чтобы избежать как соприкосновения с землей, так и разрушения самолета от недопустимых перегрузок.
— Ничего себе просто! Да еще на пять «М»! Это похлеще, чем под мостом пролететь. Все равно что, сидя на качелях, стрелять из пистолета по прыгающей мишени и попадать всякий раз в яблочко!
— Похоже. Но ведь опытные стрелки такие вещи проделывают. А в моем случае, кроме опыта и сноровки, точный расчет…
— Знаю я ваш точный расчет! Будешь тянуть машину вверх, пока лонжероны не затрещат, а там чуть отпустишь. Верно? Что молчишь? Ладно, хватит об этом. Вы все‑таки летчики, до этого допустить не должны. Хотя, конечно, чувство машины, летная интуиция и прочее — это такие, мягко говоря, неточные инструменты, что исход может быть всякий. Но пойми главное, Андрэ. Мне бы очень не хотелось что‑то еще подчищать в этой фазе. Ты должен сделать все, чтобы попасть в это игольное ушко.
— Я постараюсь.
— Хороший ответ. Уж ты постарайся. Теперь вот о чем. Я разговаривал с Катрин о возможностях проявления в этой фазе Черного Вектора Противодействия. Кстати, очень удачное название она подобрала. По ее мнению, она довольно высока. Будь предельно собран. Старайся фиксировать все, с твоей точки зрения, необычное, экстравагантное, и, в случае чего, никакой самодеятельности. Действуй строго в рамках утвержденного задания. Ты понял?
— Понял. Я постараюсь.
Магистр откидывается на спинку кресла и закуривает очередную сигарету.
— Он постарается! Что мне с ним делать, Элен? Может, перевести из хроноагентов в Хозсектор пожизненно? Жалко. Ну, Время с тобой, старайся. Но не лезь, пожалуйста, на рожон, Андрэ. Ты понял?
— Понял. Постараюсь не лезть.
Магистр только рукой махнул и потянулся за чебуреком.
— Налей‑ка мне пивка, Элен. Спасибо. Итак, внедрение через семь часов. Это за пять минут до того, как Адо Тукан проснется в своей комнате отдыха перед полетом. Возвращение оттуда же, когда он вновь заснет. Это будет примерно через четырнадцать часов после внедрения.
— Семь часов, — замечает Лена, — мы успеем прикончить этот ужин, и время еще останется.
Мы следуем ее благому совету и минут через двадцать приканчиваем пиво и чебуреки.
Когда мы прощаемся, Андрей отводит меня в сторону и говорит:
— Будь постоянно на взводе, как пружина. Кэт встревожена не на шутку, и мне кажется, что она что‑то недоговаривает.
— Недоговаривает? Почему?
— Видишь ли, она никогда ничего не утверждает, если у нее нет стопроцентной уверенности. А в этом случае ее программа “Черный Вектор” однозначного результата не дала.
— Я понял, Андрей. Передай Кэт, пусть не беспокоится. Если Черный Вектор себя как‑то проявит, я буду к этому готов.
— Но ты понимаешь, что еще никто не сталкивался с его проявлениями напрямую. Это все только предположения, построенные на следствиях, вероятности и на статистике катастроф в труднодоступных фазах.
— Я все понимаю. Главное, знать, что противник может в любой момент напасть, и быть готовым к этому. А уж как он это будет делать… посмотрим. Главное, что мы к этому готовы.
— Ну, тогда ни пуха ни пера!
— В “схлопку”!
Мы с Леной проходим к ней домой, точнее, в рабочий кабинет. Лена тут же притягивает меня за плечи и припадает лицом к моей груди.
— Андрей, — шепчет она, — я очень прошу тебя: будь осторожен и, пожалуйста, вернись. Если ты не вернешься, я не знаю, что со мной будет! Ты вернул меня к жизни, больше этого сделать будет некому.
— Лена, да что с тобой? — удивляюсь я.
— На людях я скрывала свою тревогу, но сейчас, когда нас никто не видит… Одним словом, Андрей, я боюсь.
— Чего?
— Мне страшно, Андрей. Кэт, всегда такая сдержанная, во всем, кроме любви… Ее тревога и нервозность — это неспроста. Она не стала бы так нагнетать атмосферу, если бы у нее не было веских оснований. Что ты будешь делать, если в самом деле столкнешься с этим «Черным Вектором»?
— Лена, мы с Андреем только что говорили на эту тему. Понимаешь, никто еще толком не знает, как проявляет себя на деле этот Черный Вектор. Мы пока знаем только имя противника, да и то сами его дали. А как он действует, каков он на самом деле: нападает он внезапно или его нападению что‑то предшествует? Никто этого не знает. Возможно, я буду первым, а может быть, все пройдет благополучно. Самое главное, что я, спасибо Кэт, знаю, что этот Черный Вектор может проявить себя, и готов к этому. Да, я не знаю, как это будет происходить и как себя при этом вести. Но не забывай, что мы с Андреем — хроноагенты экстракласса, и прими во внимание ту подготовку, которую мы получили.
— Времечко! Да какая подготовка может все предусмотреть?!
— Лена, поверь мне, боевому летчику и хроноагенту. Я прошел множество всяких курсов и переподготовок. Как правило, в жизни ситуации намного проще и безобиднее тех, которые проигрывают через тебя при подготовке. Тут везде один принцип: “Тяжело в учении, легко в бою!”
— Так то в жизни! А ты сейчас, возможно, идешь на встречу с неведомым, никакой ситуационной игрой не предусмотренным.
— Леночка! Я клянусь тебе, что буду осторожным, как змея, и я обязательно вернусь. Что бы ни произошло, с чем бы я ни столкнулся, я все равно вернусь к тебе. Ты веришь мне?
Когда я уже лежу на “стартовой площадке”, на напутственный сеанс связи выходит не только Магистр, но и Андрей.
— Удачи тебе, Андрэ! Я думаю, что ты помнишь все, о чем мы с тобой говорили.
Андрей также краток:
— Держись, гвардии капитан! И, главное, не суетись!
Когда они отключаются, Лена подходит ко мне, целует сначала в лоб, потом в губы и шепчет:
— Андрей, помни, ты обещал мне вернуться во что бы то ни стало.
— Жди меня, и я вернусь, только очень жди, — отвечаю я строчками из Симонова.
Лена грустно смотрит на меня и садится за пульт. Через минуту сознание мое погружается во тьму.

Глава 28

Но плевать я хотел на обузу примет!
У нее есть предел, у меня его нет!
Поглядим, кто из нас засбоит, кто заплачет.
В.Высоцкий

— Друг мой, ветер‑капитан, пора вставать!
Я открываю глаза. Голос принадлежит женщине лет тридцати пяти, высокого роста, с серыми глазами и волосами цвета червонного золота. Под непривычным (для меня) оранжево‑салатового цвета халатом угадывается военная форма.
— Доброе утро, туча‑капитан! Ну, как я, в норме?
— Все прекрасно! Вы редко чувствовали себя лучше. Подавать ваш завтрак? Времени до полета осталось не так уж и много. Вас уже ожидает Ело Бикар.
— Делать ему в такую рань нечего, — шутливо ворчу я.
Через минуту другая женщина, помоложе, приносит поднос с завтраком и ставит его на столик.
— Вот ваш завтрак, брат.
— Спасибо, сестра.
На подносе — салат из редьки и моркови, бифштекс с луком и зеленью, яичница из трех яиц, посыпанная зеленым луком, овсяная каша, крупные ломти еще теплого белого хлеба, бисквиты и большая кружка молока.
“Неплохой аппетит бывает у Адо Тукана перед полетом!” — отмечаю я про себя и усаживаюсь за стол.
— Минут через пятнадцать пригласите Ело Бикара, сестра.
— Хорошо, брат.
Завтракаю я с аппетитом Адо Тукана. Впрочем, все, не исключая и овсянки, было очень хорошо и весьма вкусно приготовлено.
“Это вам не из синтезатора!” — думаю я и мысленно улыбаюсь в “диафрагму”, зная, что за мной неотрывно наблюдают друзья. Впрочем, это ведь только у меня из синтезатора выходит редиска со вкусом клюквы и клюква с ароматом огурцов и вкусом персика. Даже Андрей превзошел уже меня в искусстве владения синтезатором и однажды угостил меня прекрасным шашлыком, а для Катрин “творил” каждое утро такие необычайно красивые цветы, что мы с Леной только дивились его фантазии.
Когда я допиваю молоко, входит Ело Бикар, высокий брюнет в кремовом комбинезоне.
— Привет, Адо!
— Здравствуй, Ело! — Я ставлю на стол кружку, и мы обнимаемся.
— Я помешал тебе? — спрашивает Ело, указывая на кружку.
— А, ерунда, — отвечаю я, залпом допивая молоко.
Я подхожу к окну. Оно выходит на летное поле. Метрах в трехстах разлаписто стоит ярко‑желтый самолет, вокруг него копошатся люди.
— Вот он, наш “птенчик”, даже цвет подобающий.
— Ну, цвет по необходимости.
— Что за необходимость?
— Будто не знаешь! Чтобы легче было найти обломки в случае чего.
— А в случае чего?
— Не притворяйся, Адо. Ты же знаешь. В случае катастрофы.
— Ело, ты не хуже меня знаешь, на каких скоростях ходит наша птичка! Ты что, серьезно считаешь, что можно будет что‑то найти, если она со скоростью тысяча двести — тысяча пятьсот метров в секунду соприкоснется с землей? А как славно полыхнут тонны топлива! Да еще и активатор. Там будет что искать?
— Ты, пожалуй, прав. В этом случае найти что‑либо будет затруднительно.
— Да просто невозможно! — прерываю я его, а перед глазами встает картина моего огненного пике над Рославлем. — Кстати, Ело, а ваши спецы не задавались вопросом: как в таких случаях поведет себя активатор? Что будет, если такая машина на полной скорости ухнет, например, на нефтехранилище или химсклад? Или на лес? Или в воду? При такой энергии и температуре взрыва не сработает ли он в роли запала для какой‑нибудь реакции?
— Насколько мне известно, такие вопросы специально не прорабатывались. А это действительно интересно, но… Слушай, Адо, а что это ты вдруг об этом заговорил? Ты что, думаешь…
— Договаривай, — подбадриваю я своего товарища, — ты хотел сказать, что я предчувствую катастрофу в одном из ближайших полетов?
— Ну да… — тянет Ело.
— Ело! Я был бы никуда не годным летчиком‑испытателем, если бы у меня появлялись такие предчувствия. Даже если бы они и промелькнули, я бы не стал делиться ими ни с кем, я просто стал бы искать, что их вызвало. Напротив, я гарантирую тебе, что эту машину я благополучно доведу до конца. То есть выполню всю программу испытаний вашего КБ. Может быть, не без осложнений, так редко бывает, но и без крайних исходов.
— Тогда зачем все эти разговоры? — спрашивает Ело, отпив глоток кофе.
— И такие вопросы задает мне создатель машины! Она что, останется в единственном экземпляре и летать на ней буду только я? Правильно, нет. Как я понимаю, это многоцелевая боевая машина. Значит, ее ждет серийное производство на заводе. Десятки, а потом сотни таких машин появятся в строевых частях. А там и наземное обслуживание без участия научных светил, как у нас, да и у летчиков квалификация далеко не у всех как у ведущих испытателей. Летные происшествия неизбежны… Ну, ты знаешь статистику. Не исключено, что некоторые будут с такими исходами, о которых я говорил. Это в мирное время. Но ведь машина военная. Поверь, я не знаю ни одного самолета, который нельзя было бы сбить, каким бы выдающимся он ни был. Полагаю, ты понял, о чем я говорю?
— Понял, Адо, — отвечает Ело, делая запись в электронный блокнот. — Этот вопрос действительно заслуживает внимательного изучения.
— Ело, как ты думаешь, ваша машина полностью соответствует ТЗ?
— Ну, сегодняшний полет многое должен показать. А потом именно ты и должен ответить на этот вопрос.
— Почему вы, конструкторы, не всегда до конца знаете возможности своего творения?
— А ты знаешь? — ехидно спрашивает Ело.
— Чувствую. Я чувствую, что он, — я киваю в сторону самолета, — еще не показал до конца своих возможностей. Я чувствую, что вы, сами того не ведая, создали нечто такое, чему суждена долгая и счастливая жизнь. Я имею в виду не эту машину конкретно, а целое поколение, которое последует за ней. Это как первый реактивный самолет — революция в авиации.
— Ты имеешь в виду активатор?
— Нет, это только ступенька. Я имею в виду саму машину, пусть даже без активатора.
— Ну, ты даешь! Что же ты в ней разглядел такого особенного?
— Форма. Почему она такая? — Я обрисовываю пальцами в воздухе контур сечения фюзеляжа машины.
— А, ты это имеешь в виду? Продувка разных вариантов сечений показала, что такое сечение больше всего подходит к этим скоростям…
— А почему?
— Над этим мы пока не задумывались.
— То есть вы нашли форму эмпирически. А я‑то думал… Значит, вы до конца сами не знаете, что вы нашли.
— А ты знаешь?
— Чувствую.
— Чувствую! Не слишком ли много ты берешь на себя, Адо? Весь коллектив КБ не знает, что он создал, а в этом коллективе есть весьма талантливые ученые, и вот они не знают. А Адо Тукан, видите ли, чувствует!
Я останавливаю поток красноречия, положив руку на плечо Ело, и смотрю ему в глаза.
— Мы — летчики! — говорю я твердо и внушительно. — Мы пилотируем машину в воздухе, мы ощущаем всеми фибрами, как она себя ведет, чего она хочет. Да, именно хочет! Машина живет в воздухе, в полете. Вы родили ее в чертежах, построили в цехах, ковырялись в ее нутре, когда она спала на земле. А я общаюсь с ней с живой. Почувствуй разницу!
— Почувствовал. Ты меня почти убедил. Значит, ты считаешь…
— Ничего я не считаю. Ело. Я чувствую. Сегодняшний полет многое покажет. — Я смотрю на часы. — Мне пора одеваться.
Пока я одеваюсь в летный костюм, Ело хранит сосредоточенное молчание. Под конец он спрашивает:
— Адо, а что, по‑твоему, может показать этот полет?
Перед моим внутренним взором встает пожар завода и клубы ядовитого дыма, ползущего на город. Эту картину меняет “коридор выхода”, узкий донельзя.
— Что покажет, то покажет. Сделаю все, что смогу, это я обещаю, — говорю я и иду к выходу.
— Ты забыл гермошлем, — напоминает Ело.
— Захвати, — бросаю я через плечо.
У выхода нас поджидает пикап с двумя техниками, которые сопровождают баллон с активатором. На пикапе мы быстро подъезжаем к самолету. Я выслушиваю доклад старшего инженера, контролирую установку баллона с активатором, затем обхожу самолет, внимательно его осматривая. Глянув на рули высоты, я отмечаю, что триммеры установлены так, чтобы в случае потери управления задрать нос самолета вверх и погасить скорость.
“Так!” — говорю я про себя.
Мы еще раз обнимаемся с Ело, я хлопаю дружески по плечу старшего инженера и усаживаюсь в кабину. Запросив разрешение, запускаю двигатели и, как только они выходят на режим, ставлю триммеры в нейтральное положение. При этом замечаю удивление на лице старшего инженера. Он жестами показывает мне, что я сделал, полагая, что я ошибся. Успокаивающе машу ему рукой, давая понять, что все в порядке.
Двигатели набирают обороты, и я начинаю выруливать на взлетную полосу. Остановившись на старте, запрашиваю:
— Башня! Я — Гепард. Двигатели на режиме, все системы в норме. Разрешите взлет!
— Гепард! Я — Башня. Взлет разрешаю!
Добавляю обороты. Машина, сначала тяжело и лениво, трогается с места. Затем ее движение становится легким и стремительным. Носовая стойка шасси быстро отрывается от земли. Какое‑то время основные шасси еще постукивают на стыках плит, но вот воздух подхватывает машину, и она легко идет на высоту. Я не ошибся, машина весьма “летучая”. Убираю шасси, убавляю закрылки и, добавив тягу, беру круче угол атаки. Меня слегка прижимает к спинке кресла, а через пару минут загорается табло “Скорость на режиме!”
Я полностью убираю закрылки и даю полную тягу. Меня прижимает посильнее. Самолет продолжает набирать высоту и скорость. Выполняю разворот в сторону рабочей зоны и отмечаю, что машина легко слушается рулей.
Довольно быстро преодолеваем звуковой барьер, о чем я докладываю диспетчеру. Высота достигла двадцати пяти тысяч, небо приобретает черно‑фиолетовый оттенок. Скорость приближается к трем «М».
— Башня! Я — Гепард. Высота — двадцать пять, скорость — три. Включаю подачу активатора!
Передвигаю зеленый рычаг, и тотчас невидимая сила перегрузки мягко, но властно вдавливает меня в кресло. В зеркале видно, как выхлоп становится сначала голубым, потом бесцветным. Машина рвется вперед. Скорость быстро достигает четырех «М». Высота становится двадцать восемь тысяч. Ориентируюсь по карте.
— Башня! Я — Гепард. Вошел в зону, достиг заданного режима. Приступаю к выполнению задания.
— Гепард! Я — Башня. Понял вас, работайте.
Спокойно вхожу я в первое пике. Разогнав машину до положенной скорости, выравниваюсь и прогоняю площадку. Второе пике, вторая площадка. Третье… Скорость постепенно нарастает, высота падает. Мы с машиной приближаемся к критическому режиму. Вот они — роковые десять тысяч и четыре целых восемь десятых «М». Я гоню последнюю площадку. Разворот, теряю еще триста метров.
— Башня! Я — Гепард. Высота девять семьсот, скорость четыре целых семьдесят девять сотых. Пикирую.
Машина падает вниз. Быстро бегут цифры на приборах, скорость приближается к пяти «М». Ну! Ручку беру на себя, падение замедляется, но очень незначительно. Машина явно не желает выходить из пике. Еще больше на себя… Машина откровенно не торопится задрать нос. Налицо все признаки потери управления. Я‑то знаю, что надо делать в такой ситуации, но Адо Тукан еще не знает. Надо вводить самолет в раскачку.
Высота пять тысяч двести. Пытаюсь погасить скорость. Ручку на себя до предела. Выпускаю закрылки, тормоза… Машина резко и неожиданно встает на дыбы и круто лезет вверх. Вот‑вот свалится на крыло или перевернется. Пытаюсь выровнять самолет, толкаю ручку от себя, убираю закрылки. Никакой реакции, машина упрямо лезет вверх, скорость прежняя — пять целых пять сотых «М».
— Башня! Я — Гепард. Потерял управление на скорости 5,05. Пытаюсь вернуть контроль над машиной.
Неожиданно (для Адо Тукана, а не для меня) проваливаюсь вниз и падаю еще стремительней, чем раньше. Энергично пытаюсь затормозить падение, вывести машину из крутого пике. Никакой реакции. Высота четыре тысячи пятьсот!
Снова неуправляемый, совершенно неконтролируемый скачок вверх до шести шестисот, и снова падение вниз…
— Башня! Я — Гепард. Вошел в неуправляемую раскачку. Пытаюсь выйти увеличением скорости!
— Гепард! Гепард! Я — Башня… — слышится в наушниках, но я уже не реагирую.
Мне не до них, я должен попасть в “коридор выхода”, в “игольное ушко”. Отключаю приемник и добавляю тягу двигателям. Стремительно несется навстречу земля. Как скорость? Ого! Уже пять целых четыре десятых «М». Высота? Четыре тысячи! Пора!
Пробую ручку на себя. Действует! Земля начинает быстро скользить подо мной, горизонт ползет вниз. “Ура! Заработало!” — откуда‑то всплывает в сознании. Пора отворачивать влево.
Внезапно окружающий мир резко меняется. Сначала зеленое становится желтым, а синее — коричневым. Потом земля и небо начинают стремительно меняться местами, словно я кручу “бочку”. Затем они сворачиваются в трубу, точнее, в сильно вытянутую воронку, стены которой стремительно темнеют, а где‑то впереди, прямо по курсу, начинает что‑то светиться и переливаться, меняя цвет от желтого до красного и пурпурного. Какие‑то причудливые тени мелькают там…
И нет силы, которая может сейчас заставить меня изменить курс и отвернуть от этого пятна. Меня влечет к нему, как стрелку компаса к магнитному полюсу, как кота к валерьянке, как наркомана к шприцу с заветной жидкостью… Помимо воли я даже добавляю тягу двигателям (или мне только кажется, что добавляю?).
Мелькающие тени становятся яснее, начинают появляться какие‑то образы, фигуры, лица; кто это и что, я не могу разглядеть толком, слишком быстро все там мелькает. Вдруг подсознание улавливает знакомые образы: Андрей и Лена, и тут же в ушах звучат их слова: “Главное, не суетись!” и “Помни, ты обещал мне вернуться!”. И, как взрыв в мозгу, ясная и отчетливая мысль: “ОТТУДА я не вернусь!”
Независимо от моего сознания, которое почти уже не подчиняется мне, руки и ноги сами выполняют нужные движения, и самолет изменяет курс… Яркая вспышка. Воронка со светящимся пятном и тенями в конце исчезает, и вновь навстречу несется земля.
Круче вывод, еще круче! Время меня побери! Как мал запас высоты! Не успеваю! Добавлю еще на себя… Перегрузка властно вжимает меня в кресло. Самолет мчится по гигантской кривой, и, где будет ее нижняя точка, я не знаю. Все расчеты Катрин рухнули, когда я сделал лишнее качание, сверх оговоренных. Да и эта воронка! Пусть мое вынужденное бездействие длилось какие‑то секунды, но на такой скорости… Теперь вся надежда на то, что истинный запас прочности машины превышает расчетный и она выдержит то, чему я вынужден ее подвергнуть.
Еще круче вывод… Перегрузка становится сильнее, но машина, кажется, ведет себя нормально. Впрочем, сие еще неведомо. Скорость пять целых пять десятых «М», земля под крылом мелькает сплошной полосой. Высота всего тысяча четыреста!
Впереди по курсу — лес, за ним река и поселок. Завод с его складами остается справа. Так вот куда тянула меня мерцающая воронка! Еще круче вывод! Горизонт все еще выше носа машины. Еще… Еще… Горизонт ползет вниз. Слишком медленно! Высота уже триста! Еще круче! Высота сто пятьдесят! Горизонт уже внизу. Нос машины нацелен в небо. Вместо земли — сплошная желто‑зеленая полоса. Что там творится на земле, когда над ней с такой скоростью и на такой высоте проносится многотонная махина? Перегрузка такая, что темнеет в глазах, но машина держится молодцом…
Время возьми! Накаркал! Предательский треск и дробный стук извещают меня о том, что машина достигла предела выносливости. Рука ложится на рычаг катапульты и замирает на нем. Самолет продолжает набирать высоту, хотя потрескивание и постукивание не прекращаются. Раз уж идем вверх, то будем идти, пока есть возможность. Пусть все неприятности, включая возможное катапультирование, произойдут повыше, а не здесь, у самой земли.
Высота растет, уже две тысячи. Осторожно убавляю тягу. Треск переходит в похрустывание. К этому добавляется звук, будто кто‑то мнет огромные листы жести. Высота четыре тысячи, скорость продолжает падать. Как бы сбросить ее порезче, чтобы побезопасней проскочить барьер неуправляемости? Если я буду продолжать маневрировать на такой скорости, я доломаю машину, которая, судя по издаваемым ею звукам, уже имеет серьезные повреждения.
Идея! На пяти с половиной тысячах метров осторожно выравниваю машину, также осторожно убавляю подачу активатора и наконец перекрываю его совсем. Впечатление такое, словно я с автострады съехал в песок. Скорость резко падает до двух целых пяти десятых «М». Сбрасываю тягу еще и осторожно разворачиваюсь в сторону аэродрома. Ловлю себя на том, что даже затаил при этой операции дыхание.
Да! Ведь я все время молчал, а меня наверняка вызывали! Что там сейчас творится! Наверное, паника. Включаю приемник.
— …чему не отвечаете? Гепард! Гепард! Я — Башня. Что с вами? Почему молчите?
— Башня! Я — Гепард. Управление машиной восстановил. Имею разрушения конструкции. Иду к вам. Освободите полосу, посадка, возможно, будет осложнена.
— Гепард! Я — Башня. Понял вас. Можете визуально оценить повреждения?
Я оглядываюсь и осматриваю самолет. Сзади кабины фюзеляж приобрел гофрированную поверхность. От результата осмотра плоскостей и килей меня прошиб холодный пот. Впечатление такое, что кто‑то гигантскими пассатижами ухватил их за концы и пытался разломать, крутя в разные стороны. Видимых повреждений не имели только углепластиковые и металлокерамические обтекатели носовой части фюзеляжа, воздухозаборников, передних кромок плоскостей и килей, а также кожухов двигателей. Так то видимых… Как же я еще лечу? А как я буду садиться?
— Башня! Я — Гепард. Имею значительные деформации задней кромки плоскостей и килей, незначительную деформацию поверхности фюзеляжа. Повторяю: посадка будет осложнена.
— Гепард! Я — Башня. Понял вас. Готовимся встречать. Полоса свободна.
Только сейчас я замечаю, как дрожит раненая машина, как ее бьет и кидает, словно автомобиль на ухабистой дороге.
Скорость тем временем падает до шестисот километров в час, высота снижается до четырех тысяч. Заранее выпускаю шасси, решив, что если при этом что‑либо произойдет, пусть это случится повыше. Закрылки я, еще раз критически глянув на заднюю кромку плоскостей, решаю не выпускать. Ни к чему мне эти лишние неприятности.
Чем ближе к земле, тем заметнее, с каким трудом мне удается удержать машину на курсе, как водит ее из стороны в сторону и вверх‑вниз. Да, посадочка мне предстоит не из легких.
Издалека прицеливаюсь на полосу. Точнее, вывожу машину так, чтобы средняя линия, вокруг которой ее мотает, совпала с осью полосы. Сейчас самое главное подгадать, чтобы машину качнуло вниз тогда, когда она окажется точно над полосой. У самой земли колебания становятся устрашающими. Нос самолета гуляет по проекции полосы, словно пистолет в дрожащей руке пьяного и неумелого стрелка.
Не знаю, чего здесь было больше: везения или умения, но машину я посадил, точнее, грохнул ее шасси о бетон полосы далеко за посадочным знаком. Скорее всего здесь сработала злость. Слишком уж было бы обидно расколотить машину под самый конец, после всего, что мы с ней выдержали. Подпрыгнув несколько раз, самолет покатился по бетонке. Тормоза, реверс тяги, тормозной парашют. Я использую все, но тем не менее выкатываюсь далеко за конец полосы. Да и трудно было ожидать, что при такой посадочной скорости и с таким “промазом” что‑то получится иначе.
Когда все кончается и турбины уже докручивают по инерции холостые обороты, я открываю фонарь, откидываю гермошлем и с наслаждением подставляю лицо свежему ветерку. Заметив мчащуюся ко мне машину, я отстегиваю ремни, вылезаю из кабины и усаживаюсь на плоскость, свесив ноги над воздухозаборником. Левой рукой я похлопываю по фюзеляжу “в сборочку”: “Хорошо ты держался, старина!”
Из подкатившей машины выскакивают руководитель полетов, Ело и туча‑капитан из инженерной службы. Ело и туча‑капитан бросаются осматривать плоскости и кили, а руководитель полетов подбегает ко мне.
— Как ты, Адо?
— Я‑то как всегда. А вот он, — я снова хлопаю рукой по гофрированному фюзеляжу, — сегодня — молодец! Дай закурить, Иво.
— Закурить?
— Да.
— Ты же…
— Да, бросил! Ну и что? Разве тут бросишь!
Иво хмыкает, протягивает мне пачку сигарет и зажигалку. Я с удовольствием затягиваюсь, болтаю еще немного ногами над воздухозаборником и прыгаю на землю.
Ело подбегает ко мне.
— Адо! Как ты сумел приземлиться?
— А это ты у него спроси, — киваю я в сторону самолета. — Он у нас — молодец! Солдат!
Мы идем к машине. Уже когда мы трогаемся. Ело спрашивает:
— Как это ты рискнул увеличить скорость, когда попал в раскачку? Я уже думал: все, конец!
— Помнишь наш разговор перед полетом? Я из полета в полет все более убеждался, что он создан именно для сверхвысоких скоростей, а когда его повело, я понял, что спасение именно там, за пятью махами.
— Да, ты не ошибся. — Ело замолкает и провожает взглядом тягач, облепленный техниками, которые направляются к самолету. — Но как ты сумел вывести самолет из такого режима? Ведь запаса высоты практически не оставалось, да ты еще зачем‑то и влево отвернул.
— Чтобы оставить в стороне завод по переработке отходов. Один бог знает, чем бы все кончилось, если бы самолет на такой скорости ухнул на него. Ну а как мы с ним выкручивались, расспросишь его самого. Все записи в целости‑сохранности.
Мы подъезжаем к зданию управления. Прежде чем отправиться в свою комнату, я захожу в пункт наблюдения и прошу показать мне записи моего полета. Больше всего меня интересовал участок перед моим поворотом влево. Ни на локаторе, ни в телеметрии с борта НИЧЕГО НЕ БЫЛО. Похоже, что странную мерцающую воронку видел только я.
Я и бровью не веду, но многозначительно смотрю в угол диспетчерской. Пусть Магистр и Андрей, если они сейчас наблюдают за мной, а в этом я не сомневаюсь, поймут, что я обнаружил нечто интересное.
— Что тебе сейчас нужно, Адо? — слышу я вопрос руководителя полетов.
— Душ, хороший обед и сон, — отвечаю я и направляюсь в свою комнату.
После плотного обеда из четырех блюд, обильно запитого большим количеством сока и молока, укладываюсь и закрываю глаза.
Перед глазами мелькают стремительно несущаяся под меня земля, мерцающая воронка и взлетная полоса, качающаяся справа налево и вверх‑вниз.
— Время с вами! Отвяжитесь! Я свое дело сделал, мне пора домой! — сержусь я и проваливаюсь в глубокий сон.

Глава 29

For we will fetters put upon this fear,
Which now goes too free‑footed.
W.Shakespeare

Пора связать страшилище, что бродит
Так не стреножено.
В.Шекспир (англ.).

Перламутровые голубые стены “пункта возвращения” на этот раз не вызывают во мне никакого эмоционального подъема. Так я опустошен морально.
— Хоть бы выспаться дали, Время побери! — ворчу я, снова закрывая глаза.
Лена подходит и кладет руку мне на голову.
— Я все видела. Что это было, Андрей?
— Он.
— Черный Вектор?
— Да, Лена, это был он.
Лена, вздохнув, отходит. Она быстро проделывает все манипуляции и молча ждет, пока я оденусь. Она смотрит на меня как на тяжелобольного, чудом вернувшегося к жизни.
У Магистра собран весь “синклит”. Кроме Андрея и Катрин, там сидят еще Маг Жиль, Магистр Фридрих и еще несколько человек. Все они с интересом смотрят на дисплей, на котором изображен мерцающий центр воронки и фрагмент стены, которые я имел удовольствие видеть в полете. При нашем появлении все взоры обращаются ко мне с таким выражением, как будто именно я — создатель столь тщательно изучаемого ими феномена.
— Что скажешь, Андрэ? Как ты это объяснишь?
— Что я могу сказать? Практически ничего. Вы видели то же, что и я. Могу добавить только два момента. Первый: ни на экране локатора, ни по данным телеметрии ничего не зафиксировалось.
— Ну, это мы поняли по умному выражению твоего лица, когда ты просматривал записи. А второй момент?
— Второй момент в том, что все началось в ту минуту, когда я решил отвернуть влево. Не начал поворот, заметьте, а только еще решил отвернуть.
— Ты понял, куда вел тебя этот туннель?
— Отлично понял. К заводу. Должен сказать, что отвернуть стоило больших усилий. Меня словно приковало к этому курсу.
— Андрей, а ты не заметил…
— Подождите, остановитесь! — вмешивается Лена. — Андрей сильно утомлен, ему необходим отдых. Ничего нового к тому, что вы сами видели, он не добавит. Сейчас дело за Аналитическим сектором. Они предсказали этот Черный Вектор, Андрей добыл им его первое реальное проявление, теперь им и карты в руки. А я как врач не позволю больше донимать Андрея вопросами. Ему необходим отдых.
Все, кроме Магистра и Андрея, возмущенно галдят.
— Выпей, друже, и пойдем. Я помогу Лене дотащить тебя до постели.
Я послушно выпиваю и закусываю. Потом встаю и, поддерживаемый с одной стороны Леной, а с другой Андреем, нетвердыми шагами направляюсь к нуль‑Т.
Дома у Лены Андрей усаживает меня на диван, а Лена, похлопотав у синтезатора, ставит передо мной чайник с горячим чаем, блюдо со сдобными лепешками и вазочку с ароматным медом.
Меня всегда удивляла способность Лены угадывать мои тайные желания, как бы извлекать их из моего подсознания. Я молча благодарю свою подругу взглядом и принимаюсь за угощение.
Лена усаживается рядом с Андреем и, беседуя с ним вполголоса, подливает мне чай, по мере того как я опустошаю чашки. Покончив с чаем, медом и лепешками, я, еще раз благодарно взглянув на Лену, блаженно растягиваюсь на диване и расслабляюсь. Последнее, что слышу, это слова Андрея:
— Нет, Лена, что бы ты ни говорила, я такое сделать не смог бы. У меня руки опустились, когда я увидел, что происходит. Андрей — пилот экстракласса!
И возражение Лены:
— Нет, Андрей, он просто…
Что “просто”, я уже не слышу.
Я проспал четырнадцать часов. Лена будит меня со словами:
— Хватит мять бока! Вставайте, бакалавр, вас ждут великие дела! Я хочу сказать, что Магистр ждет тебя не дождется. Он опять что‑то замыслил, а замыслы, как ты знаешь, у него всегда великие.
После сна я чувствую себя хорошо отдохнувшим и посвежевшим. Одновременно ощущаю неслабый голод. Взгляд на столик. Он удручающе пуст. Лена перехватывает мой взгляд.
— Позавтракаем у Магистра. Я уже сказала, что он тебя ждет и знает, что тебе сейчас нужно.
Лена, как всегда, не ошиблась. На столе у Магистра стоит блюдо гречневых блинчиков с клюквенным сиропом.
Когда мы утолили первый голод, Магистр “творит” на синтезаторе для Лены пачку красных палочек и бокал золотистого напитка, а для нас с ним бутылку “Столичной” и блюдо рыбного ассорти: селедочка, горбуша, осетрина, икра, клешни краба и прочее. Закурив сигарету, он, откинувшись на спинку кресла, начинает:
— Ну, Андрэ, я не буду возвращаться ко вчерашнему делу. Скажу только, что ты своими действиями превзошел самые смелые наши ожидания. Даже твой друг побледнел при виде цирка, который разыгрался в небе над той фазой. Результаты сейчас обрабатываются в Аналитическом секторе. Ну а мы с вами сейчас должны поговорить о нашей дальнейшей работе. Ты, разумеется, догадываешься, о чем пойдет речь?
— ЧВП?
— Да. — Магистр встает и делает несколько шагов по комнате. — Ты еще раньше догадался по тому набору аномальных фаз, которые я давал тебе на проработку, что речь пойдет о чем‑то необычном, что вызвало все эти аномалии. Но тогда я сам еще не знал, что это такое. Просто многолетние наблюдения за жизнью различных фаз научили меня каким‑то образом, чуть ли не подсознательно, обнаруживать неблагополучие. Дальше — больше. Я научился выделять во многих этих неблагополучиях нечто общее… я пока не мог объяснить даже себе, что именно. Затем во всех этих общих моментах я увидел общее начало. Открытие ошеломило меня. Долго я носил его в себе, пока не поделился своими мыслями с Верховным. Он негласно дал мне “добро” на эту тему, при условии, что она будет вестись параллельно с текущими делами сектора.
Магистр останавливается у столика, наливает в две рюмки водки. Взяв одну, он взглядом указывает мне на другую.
Мы молча выпиваем. Я закусываю, взяв кусочек рыбы наугад. Магистр же долго шевелит пальцами над тарелкой, пока не останавливает свой выбор на кусочке семги. Лена молча смотрит на нас, прихлебывая из бокала мелкими глотками и закусывая красными палочками.
Магистр продолжает:
— Примерно год назад я наконец добился определенных результатов и доложил о них на закрытом (по моему настоянию) Совете Магов. Речь шла о том, что из какой‑то, пока неопределенной, фазы исходит влияние, полностью противоположное нашему. То есть существует некая антинуль‑фаза, которая, как и мы, занимается вмешательством в жизнь реальных фаз, только с противоположной нам целью. Это сообщение я подтвердил огромным количеством записей, расчетами и отчетами хроноагентов. Все это подействовало на Совет Магов подобно взрыву бомбы. Закрытое заседание тянулось с перерывами около двух недель. Наконец было принято решение: создать специальную группу для работы по этой теме. Четкой формулировки задачи и плана работы Совет не принял. Мне предоставили свободу действий в подборе и подготовке кандидатов в группу. Формулировку задачи и план действий мы должны представить сообща с этими хроноагентами, после того как они пройдут спецподготовку и будут ознакомлены с проблемой. Тебе пока все ясно?
— Не все. Где же в таком случае Андрей? Почему мы совещаемся только вдвоем?
— Втроем, — поправляет меня Магистр. — Элен — тоже член нашей группы.
Лена утвердительно кивает и улыбается, допивая свой напиток.
— Ну а Андрэ в настоящее время готовится к заданию. Довольно простому, но достаточно ответственному и напрямую связанному с нашей проблемой.
Я делаю нетерпеливый жест, но Магистр успокаивает меня:
— Нет‑нет, Андрэ, никакого риска. Задание типа “остановиться, сорвать цветок, понюхать, замечтаться и опоздать на трамвай”. Завтра он присоединится к нам, а сегодня не будем ему мешать. Тем более что наша беседа записывается, и он перед ее продолжением все просмотрит. Ведь формулировка задачи и составление плана работ — дело далеко не одного дня. Так что продолжим.
Магистр снова делает несколько шагов по комнате своей неслышной походкой, напоминающей поступь тигра, льва — словом, любого крупного хищника из семейства кошачьих. Он берет сигарету, вертит ее в пальцах, словно сомневаясь: закуривать или нет, затем все‑таки закуривает. Затянувшись пару раз, он подходит к компьютеру, рассеянно барабанит пальцами по пульту и наконец говорит:
— Когда Кэт в тот вечер сказала, что ее группа пришла к тому же, что и я, но другим путем, я был ошарашен. Понимаешь, в глубине души я надеялся, что ошибаюсь, что я просто постарел, что долгая работа в реальных фазах наложила свой отпечаток на мою способность анализировать и делать выводы. Короче, я надеялся, что все мои тревоги напрасны. Кстати, на Совете была высказана и такая точка зрения.
Магистр гасит сигарету, подходит к столу и наполняет рюмки. Взглянув на Лену, он достает для нее из синтезатора еще один бокал с золотистым напитком. Затем он садится в кресло, берет рюмку, но не пьет, а снова говорит. Говорит горячо и торопливо:
— Пойми, Андрэ, я бы очень много дал, чтобы мои догадки и выводы оказались ложными. Я и вас‑то в группу подобрал, чтобы с вашей помощью убедиться, что все, что я считал проявлением какой‑то злой силы, не более чем трагические стечения обстоятельств, точки пересечения случайных процессов. Но…
Он залпом выпивает рюмку, хватает, теперь уже без разбора, кусочек рыбы, быстро прожевывает и снова закуривает. Я же, наоборот, выпиваю не спеша, выбираю себе бутерброд с красной икрой, смачно жую его, медленно разминаю сигарету, закуриваю, а Магистр между тем продолжает:
— Но когда Кэт рассказала о своем открытии, я понял, что стало уже горячо. Ну а когда ты вчера в своем полете попал в этот туннель, я явственно ощутил запах серы. Ты понял, о чем я говорю?
Я молча киваю, дожевывая бутерброд.
— Итак, все это оказалось отнюдь не игрой моего воображения, как я надеялся. Действительность гораздо страшнее, чем мы сейчас думаем.
— Ну, это не так уж страшно сейчас, когда мы знаем, с чем имеем дело… — начинаю я, но Магистр взрывается:
— С чем? С чем, я спрашиваю тебя?!
Он резко гасит сигарету в пепельнице, выхватывает из пачки новую и прикуривает. Руки его трясутся, чего я раньше никогда у него не замечал.
— Если ты знаешь, как ты выразился, тогда скажи, что это? Что это за сила, я спрашиваю? Откуда она исходит? Как себя проявляет? Что стоит за ней? Как ее обнаруживать? Как с ней бороться? Каковы последствия будут для тех, кто вступит в контакт с нею или ее источником? И каковы будут последствия вообще для всех реальных фаз, если мы попросту игнорируем ее?
Я докуриваю сигарету, встаю и, в свою очередь, начинаю шагать по комнате.
— Зря ты так, Магистр, зря! Мы знаем не так уж и мало. Во‑первых, у нас есть математический аппарат Катрин и ее исследования. Это немало. Кстати, не мешало бы привлечь ее, я имею в виду Катрин, к нашей работе.
— Уже сделано, — нечленораздельно отвечает Магистр: пока я размышляю вслух, он, не теряя зря времени, закусывает. — С завтрашнего дня группа Кэт переподчиняется нашему сектору на правах аналитического отдела.
— Очень хорошо. Ну а во‑вторых, по‑моему, Магистр, ты занимаешься самоуничижением. Что, годы наблюдений, анализа, работы в реальных фазах ничего уже не стоят?
Магистр хочет что‑то сказать, но я останавливаю его:
— В‑третьих, мы уже имеем формулировку задачи. Я имею в виду те вопросы, которые ты высыпал на меня в ответ на мою безобидную реплику.
С этими словами подхожу к столу и разливаю водку по рюмкам. Магистр молча обдумывает мои слова, а я тем временем принимаюсь за еду.
— Правильно, Андрей, — говорит мне Лена, — не теряй времени, а то у Магистра в пылу спора всегда аппетит просыпается. Он, увлекшись, как‑то раз в одиночку здоровый окорок умял.
— Молчи, женщина! В следующий раз ты от меня своих лакомств не дождешься. А ты, Андрэ, прав. Кое‑что мы уже знаем. Как ты сказал перед заданием? Я знаю, что я там могу встретить, значит, я готов к этой встрече. Не совсем точно, но смысл такой. А раз так, то пришла пора обсудить план действий, поскольку задача, как ты сказал, сформулирована.
Лена привстает, словно порываясь что‑то сказать, но, раздумав, садится на место.
— Полагаю, — продолжаю я, — что нам необходимо в первую очередь искать проявления ЧВП, противостоять им всеми имеющимися у нас средствами, изучать эти проявления, их влияние…
Я останавливаюсь, а Магистр подхватывает:
— И через это выйти на первоисточник…
— То есть произвести разведку боем и начать борьбу непосредственно с источником этого ЧВП, — завершаю я мысль.
— Нет! — неожиданно заявляет Лена. — Это все — пассивная тактика.
— Пассивная? — удивляется Магистр.
— Да, пассивная. Мы оказываемся в положении обороняющихся. Таким образом мы можем выходить на первоисточник не одно десятилетие, будем попусту тратить время, распылять силы хроноагентов, подвергать их опасности, а ЧВП не будет ждать. Он будет делать свое дело, отвоевывая у нас позиции и сводя к нулю нашу работу в одной фазе за другой.
— Что же ты предлагаешь? — спрашиваю я.
— Да, с чего же нам начать? — поддерживает меня Магистр.
— С начала, — отвечает Лена.
Воцаряется молчание. Я закуриваю и задумываюсь. Какой смысл вложила Лена в это слово? Пауза затягивается.
— А ведь ты права, Элен! — радостно говорит вдруг Магистр. — Именно с начала! Начала в смысле источника! Если мы сейчас начнем искать проявления ЧВП в реальных фазах и организовывать противодействие им, мы просто распылим свои и без того ограниченные силы. Мы будем пытаться объять необъятное. Надо искать, активно искать центр, источник противодействия, а найдя, уже тогда изучить и нейтрализовать его.
— Думаю, что это не исключает нашей работы по нейтрализации проявлений ЧВП в реальных фазах? Не можем же мы оставаться сторонними наблюдателями в случаях, подобных последнему? — интересуюсь я.
— Разумеется, нет! — с живостью отзывается Магистр. — Это также будет частью нашей работы. Хотя, конечно, это сильно осложнит ее. Но, с другой стороны, каждое соприкосновение с ЧВП будет обогащать нас информацией. Поэтому мы не только не должны пренебрегать такой работой, но необходимо стремиться к ней. Чем больше мы будем знать о нашем противнике, тем больше шансов победить его. Еще Мао Цзэдун сказал: “Только плавая, научишься плавать!”
Снова воцаряется молчание. Все мы перевариваем только что сказанное. Мы с Магистром курим, а Лена заваривает кофе. Что‑то не дает мне покоя, что‑то не было еще сказано. Лена разливает кофе по чашкам, я беру свою и гляжу поверх нее на Лену. А! Вот оно!
— Вот что мы упустили! Вопрос номер один: а что стоит за этим ЧВП? — При этих словах Магистр бросает на меня быстрый взгляд. — Силы природы как реакция на нашу деятельность или человек либо организация, подобная нашей? Ведь если это природные силы, тут подход будет один, а если люди — совсем другой!
Магистр молчит, а Лена, допив кофе, медленно, с расстановкой говорит:
— А что, если и то и другое? Что, если это люди, умело использующие в своих интересах законы природы?
— А в чем их интересы? — спрашиваю я.
— Вот в этом‑то и есть вопрос вопросов, — подводит черту Магистр. — И ты, Андрэ, и ты, Элен, вы подняли самый важный вопрос. И если Элен окажется права, то мы имеем дело с наихудшим вариантом.
Магистр тяжело вздыхает и берет рюмку.
— Давайте на сегодня поставим точку.
— Вернее, многоточие, — поправляю я.
— Пусть будет многоточие, нам есть о чем подумать. Вот и подумайте до завтра, а завтра начнем работу. Работу без выходных и отпусков. — Подумав немного, он добавляет: — А что, у тебя есть еще какие‑то соображения?
— Да так, есть одна идея, в порядке, так сказать, бреда. Требует обмозговывания.
— Вот‑вот, обмозгуй ее сегодня на досуге, а пока давай выпьем.
Мы выпиваем, закусываем, допиваем кофе и, попрощавшись, расходимся.
Лена отправляется к себе, сославшись на усталость. Мне тоже хочется побыть одному и без помех все обдумать. Дома я выпиваю еще пару чашек кофе, рассеянно глядя в окно. Затем вызываю по линии доставки три бутылки пива и два пакетика соленых орешков и отправляюсь к озеру. Снова забираюсь на середину каменной гряды и усаживаюсь на облюбованный мною камень.
День клонится к вечеру. Солнце уже ясно обозначило дорожку на спокойной глади воды. Я сижу на камне, потягивая пиво, а перед глазами проходят картины аномальных фаз, которые я наблюдал по заданию Магистра.
Фазы эти были какие‑то ирреальные. Фазы, населенные нежитью: какими‑то монстрами, скелетами, упырями и еще Время знает чем. Фазы, где люди сражаются с нежитью. Фазы, где нежить победила людей и подчинила себе. Фазы, где, наоборот, люди покорили нежить. Что‑то за всем этим есть, но что?
Вот более поздние времена. Элегантные медиумы вызывают духов, привидений, а те, в свою очередь, вмешиваются в дела людей и то служат медиумам, то, наоборот, подчиняют их себе. Это что?
А вот целая серия фаз, где жрецы, колдуны, шаманы и маги одним словом вызывают землетрясения, ливни, засухи. А вот фазы, где буквально все люди владеют телепортацией, телекинезом, левитацией и само Время знает, чем еще. Что это?
Когда я прогнал от себя эти видения, солнце уже садилось. Вызываю Лену. Вопреки моему ожиданию, она отвечает сразу.
— Лена, — спрашиваю я, — что ты имела в виду, когда сказала “с начала”? Разумеется, кроме того аспекта, который мы обсудили.
Лена удивленно молчит, потом спрашивает:
— Нет. Ничего я больше в виду не имела. А что тебе в голову пришло?
— Да так, есть тут одна мысль, я думал, что она и у тебя тоже на уме, хотел посоветоваться.
— А где ты сейчас? Приходи ко мне. Попьем чайку и поговорим.
Лена встречает меня по‑домашнему. На ней коротенький перламутровый халатик, белые ажурные гольфы и туфельки из мягкой голубой кожи. Волосы прихвачены белой лентой. Чай уже Готов. Лена приглашает меня к столу.
— Прошу, Андрюшенька, побаловаться чайком. Кэт выдала мне свои секреты, так что — оцени.
И я оценил. Я пью чашку за чашкой прекрасный душистый чай с вареньем, медом и сдобным печеньем и разглядываю свою любимую. А Лена, поболтав немного на отвлеченные темы, умолкает и пьет чай, задумчиво глядя на голограмму Гелены Илек. Внезапно глаза ее оживляются, она подается вперед, словно хочет что‑то сказать, но передумывает и, откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу, покручивая ступней в голубой туфельке, спрашивает:
— Ну, дорогой, что ты там, на озере, надумал?
А я, глядя на ее красивую длинную ногу, ни о чем серьезном думать уже не могу.
— Забыл, — честно признаюсь я.
Лена смеется и перепархивает из кресла ко мне на колени. Ее теплые бедра обжигают мне ноги, а она, быстро освободив меня от рубашки, припадает ко мне в поцелуе. Через какое‑то время мы с дивана перебираемся к камину и там продолжаем предаваться безумной страсти.
Когда мы отдыхаем в очередной раз, легко и нежно лаская друг друга, Лена зачем‑то оживляет голограмму Гелены Илек. Я смотрю на движущийся прообраз своей подруги, расслабленно отдыхая в ее объятиях, и вдруг… Меня словно озаряет.
Медленно освобождаюсь из Лениных объятий и подхожу к компьютеру. Сев за пульт, я на какое‑то время задумываюсь, приводя в порядок свои мысли и сосредоточиваясь. Лена, опершись на локоть, с любопытством за мной наблюдает.
Набираю код одной из аномальных фаз, затем задаю программу и включаю “искатель”. Через две‑три минуты мерцающий дисплей оживает. Я вижу человека, сидящего у догорающего костра и беседующего с кем‑то, смутно различимым в темноте. Этот некто имеет форму не то мешка, не то медведя. Добавляю яркости, и становится видно, что этот некто — облако, ежеминутно меняющее свои очертания как бы в такт своим словам.
— Баньши, — определяет Лена.
Прислушиваюсь к переводу. Разговор идет на бытовые темы. Я попал в фазу, где люди соседствуют и сотрудничают с нежитью.
Еще один код, набранный по памяти, короткий поиск, и перед нами предстает совсем другая картина. На лесной поляне три всадника мечут стрелы в чащу леса, откуда на них сверкают, переливаясь всеми цветами радуги, огни‑глаза. Стрелы всадникам подает совершенно голый, если не считать короткого, до пояса, плаща, сплетенного из травы, человек с длинной рыжей бородой и волосами почти до лопаток. Перед тем как подать стрелу всаднику, человек что‑то шепчет над ней и макает в сосуд, висящий у него на шее. Ясно. Здесь люди сражаются с нежитью.
Набираю еще один код.
В грязной, заваленной всяким околонаучным хламом “лаборатории” средневекового мага на полу возле очага начертана пентаграмма. Внутри нее светится огонь, меняющий свой цвет от желтого до синего и обратно. Неопрятно одетый маг с выражением страха на лице стоит посередине “лаборатории” и творит заклинания. А из огня в ответ слышится мерзкое, злорадное хихиканье.
Еще одно переключение, и я наблюдаю “ведьму”. Молодая, привлекательной внешности, абсолютно голая женщина варит “зелье” у себя в хижине. Варит она его своеобразно. Сидит за столом, подперев голову ладонями, и сосредоточенно смотрит на котел, кипящий над очагом. Развешенные по стене пучки трав и стоящие на полках горшки со снадобьями как бы сами по себе снимаются с места и отсыпают в котел нужную дозу. Время от времени мешалка, торчащая из котла, делает два‑три взмаха, а в огонь под котлом прыгают поленья.
— Довольно, — слышу я голос Лены. — Что все это значит? Зачем ты вдруг ринулся наблюдать эти сцены? С чего это тебя потянуло на средневековую мистику?
— Посмотри, Лена, — отвечаю я, не оборачиваясь, — тебе не кажется, что вот это и есть Начало? Вся эта нежить, мистика и чертовщина. Вся эта левитация, телекинез и так далее. Не является ли все это проявлением ЧВП?
— Ах, вот оно что! А я‑то, грешница, подумала, что ты упорно искал по всем фазам эту молоденькую колдунью. Живая ведьма тебя уже не устраивает.
Лена еще раз внимательно смотрит на дисплей, где ведьмочка успешно занимается телекинезом, потом хмыкает, встает и подходит к компьютеру.
— Да, впечатляет, только что ты скажешь на это?
Лена набирает код какой‑то фазы и без “искателя” находит нужную сцену. В необычно обставленной комнате, скорее всего кухне, женщина, одетая в странный наряд, состоящий из разрозненных полос прозрачной и непрозрачной переливающейся ткани, что‑то готовит в прозрачном сосуде, стоящем на чем‑то вроде плиты. Как и ведьма, она манипулирует с кухонными принадлежностями, не вставая с места. Только в отличие от ведьмы женщина читает какой‑то журнал, отрываясь от него время от времени. Повинуясь ее взгляду, в сосуд засыпаются специи, большая ложка помешивает содержимое.
— Ну?
— Что это?
— Это фаза биологической цивилизации. Как видишь, они тоже владеют телекинезом, и весьма успешно. Причем пользуются им в повседневном быту, а не только для приготовления адских зелий, как твоя ведьма. Так что, дорогой мой, наличие телекинеза, левитации — кстати, могу показать тебе и такую фазу, я в ней бывала и успешно левитировала, — так вот, это ничего не доказывает.
— Да, ты права. Это само по себе ничего не доказывает, но при наличии определенных условий доказывает все.
— Это каких же условий?
— При наличии в этой фазе других проявлений ЧВП. Надо бы дать Кэт задание проверить все эти фазы на наличие ЧВП.
— Ну, ты даешь! Ты думаешь, что ты говоришь? Ты предлагаешь проверять на наличие этого сатанинского ЧВП наиболее благополучные во всех отношениях фазы! Да над тобой весь Монастырь ухохочется в лежку!
— Может быть, Леночка, может быть. Но прими во внимание то, что мы практически ничего не знаем об этом ЧВП. Каковы у него методы, какие цели он преследует? Что, если твои любимые биофазы — это только промежуточный этап в его деятельности? Ты можешь точно предсказать, какое их ждет будущее?
Лена, не говоря ни слова, вновь тянется к компьютеру, но я, поняв свою оплошность, останавливаю ее.
— Стоп, стоп! Не надо доказательств, я просто опять забыл, где я нахожусь и каковы наши возможности. Но, Лена, речь не идет конкретно о биоцивилизациях и конкретно о телекинезе и левитации. Хотя это момент интересный. Я говорю о Начале. Том Начале, мысль о котором преследует меня весь день, с того момента, как ты сказала это слово. И только сейчас я понял, что это такое. Не знаю, как это объяснить с точки зрения хронофизики, но у меня создается впечатление, что во всех этих аномальных фазах существует возможность свободного или почти свободного перемещения из фазы в фазу. Во всяком случае, без колоссальных энергетических затрат и отнюдь не в виде матриц, а напрямую, в собственном теле.
Лена с сожалением смотрит на меня, словно на помешанного, а я продолжаю:
— Я вижу, ты не до конца понимаешь мою мысль. Вот, посмотри. — Я вызываю на дисплей характеристики тех аномальных фаз, коды которых вспоминаю. — Видишь, все они относятся к низкочастотным фазам. Более того, они близки по частотам, почти не отличаются по амплитуде, а по фазам, я имею в виду фазы, как характеристики, почти совпадают. Это — фазы‑близнецы. Почему бы не предположить, что связь между ними гораздо проще, чем между такими, с которыми мы в основном имеем дело. Ведь нам весьма трудно проникать во все высокочастотные фазы, а в эти, низкочастотные, в особенности. Недаром Кэт называет их труднодоступной областью. Если наложить сюда графическую характеристику нуль‑фазы, — я опять обращаюсь к пульту, и на дисплее поверх характеристик аномальных фаз накладывается яркая синусоида, резко отличающаяся от них по всем параметрам, — то обрати внимание, как велико расстояние между точками графика нашей фазы и этими. Зато как они все близки друг к другу!
Лена смотрит на меня все так же сочувственно.
— И эта мысль пришла тебе в голову, когда ты лежал в моих объятиях? Милый, ведь все это — только расстояние между кривыми на плоскостных графиках. Ты и сам прекрасно понимаешь, что на деле это гораздо сложнее.
Я перебиваю ее, опасаясь вновь потерять свою мысль:
— Пусть это примитив, пусть! Но, может быть, сейчас нам надо помыслить именно примитивно!
Лена молчит, а я пытаюсь привести последний аргумент:
— Эйнштейна, кажется, спросили, как делаются великие открытия? Знаешь, что он ответил?
Лена отрицательно мотает головой.
— Все знают, что это невозможно, что это чушь, ерунда. Находится невежда, который этого не знает, вот он и делает открытие.
Лена улыбается и еще раз внимательно смотрит на дисплей.
— Не знаю, не знаю… Ты говоришь так убежденно, что мне начинает казаться, что ты прав. Трудно так активно защищать заведомую ахинею. Видимо, ты просто не можешь правильно, с точки зрения хронофизики, выразить свою мысль. Надо будет завтра посоветоваться с Магистром. А вот что касается Начала, то здесь твоя мысль довольно интересна.
Лена снова задумывается. Она встает и ходит по комнате, рассуждая вслух:
— Эти фазы — фазы‑близнецы. Нам туда проникать трудно. Визуальный контроль мало что дает. Весьма трудно даже понять толком, что там происходит… Значит, это идеальное место, где можно творить все, что вздумается, не опасаясь серьезного противодействия с нашей стороны.
Она резко останавливается.
— Андрей, ты — гений!
Она подскакивает к компьютеру, целует меня и набирает код вызова Магистра. Я смотрю на таймер.
— Ты с ума сошла, он же спит!
— Сомневаюсь. Да даже если и спит, то он будет несказанно нам благодарен за то, что мы оторвали его от такого прозаического времяпрепровождения, чтобы сообщить ему такую весть. Иначе никакой он не Магистр, он тогда — саксофонист, как вы говорите. Пусть сам тогда идет в Хозсектор, пожизненно…
На экране появляется недовольная физиономия Магистра. Но по мере того, как Лена излагает ему суть идеи, глаза его проясняются, лицо принимает выражение глубочайшей заинтересованности. Когда Лена заканчивает, он какое‑то время молчит, потом говорит задумчиво:
— Вот над этим я бился почти четыре года. Пришел Андрэ, и все оказалось так просто!
Он еще немного молчит, собираясь с мыслями, потом оживляется.
— Так. Отдохните, ночь все‑таки. Приведите себя в порядок и приходите ко мне завтра в десять часов.

Глава 30

Был у царя генерал,
Он сведения собирал.
Спрячет рожу в бороду
— И шасть по городу.
Л.Филатов

Мы провели у Магистра несколько часов. Кроме нас пятерых, в работе участвовал еще невысокий худощавый брюнет с тонким нервным лицом. “Это Ричард, из сектора Наблюдателей”, — представил его Магистр. Присутствовал еще и Маг Жиль, правда в виде своего изображения на дисплее компьютера.
Поначалу Ричард заинтересовал меня, поскольку я слышал, что такой сектор существует, но ни разу не сталкивался с его работниками и не имел ни малейшего представления о том, чем они занимаются. Но Ричард почти никакого участия в нашей полемике не принимал. Он только очень внимательно слушал всех и иногда, когда Магистр обращался к нему: “Обратите на это внимание, Дик”, делал записи в электронном блокноте. Было ясно, что в нашей проблеме он “плывет”.
В другое время я бы обязательно улучил момент для разговора с ним, но сейчас мне быстро стало не до него. Меня интенсивно обстреливали вопросами, авторы которых были весьма не удовлетворены обстоятельностью моих ответов. Как следствие, в меня летели дополнительные вопросы, каковые также не получали исчерпывающих до дна ответов. И так далее до бесконечности. Я понял, что в конце концов мы зайдем в тупик, и предложил:
— Вот что. Я понял, что идея наличия свободного межфазового перехода в низкочастотных фазах вами, в принципе, принята и решение по этому поводу у вас готово. Сейчас вы пытаетесь заставить меня дать этой идее обоснование или сами пытаетесь обосновать это. Но, братцы мои, вы же не хронофизики, а я тем более. Раз уж мы пришли к решению, давайте начнем работу, а проблемы теоретического обоснования, я считаю, надо передать в Научный сектор. Есть возражения?
Противников такого решения не оказывается. Больно уж надоели всем эти теоретические мудрствования. Всем не терпится поскорее приступить к живой работе. Магистр кратко подводит итоги:
— Значит, так. Я ставлю на Совете Магов задачу для Научного сектора. Пусть поломают себе голову. А мы тем временем займемся поисками таких переходов в низкочастотных фазах. В этом нам должен помочь Ричард.
— Извини, Магистр, — предлагаю я, — мне кажется, что Ричарду необходимо сначала поглубже вникнуть в нашу проблему. Вряд ли он успел получить о ней хотя бы частичное представление, послушав наши сумбурные споры.
Магистр хочет мне возразить, но Ричард опережает его:
— Я понял твое беспокойство, Андрей, но для того, чтобы мой отдел мог вам помочь с наибольшей эффективностью, мне вполне достаточно того частичного представления, которое я уже успел получить. Что же касается более глубокого изучения ваших проблем, то это может только повредить делу.
— То есть? Почему?
— Представь себе, я полностью вник в проблему. То есть я знаю, что вы ищете, зачем, что вы будете делать, когда найдете, какие будут последствия как в случае успешного решения, так и наоборот, что за всем этим стоит, что будет дальше и так далее. И всем, что я узнаю, я поделюсь со своими сотрудниками, когда буду ставить им задачу. Да мы тогда не обнаружим то, что вам нужно, никогда. Мы волей‑неволей попытаемся подменить вас. Будем на все, что наблюдаем, смотреть через призму вашей проблемы, за всеми наблюдаемыми событиями будем видеть проявление этого вашего ЧВП. Вы заметили, что я даже не спросил вас, что означает эта аббревиатура? Я просто понял, что ничего хорошего за этим не стоит, и — все. А ведь нам надо просмотреть Время знает сколько картин и событий в фазах Сумеречных миров и найти то, что вам нужно. А уж просматривать это подробно, анализировать, то это или не то, принимать решения и действовать будете вы сами.
Магистр в продолжение всей этой речи одобрительно кивает головой, а когда Ричард заканчивает, хочет что‑то сказать, но его опять опережают, на этот раз Андрей:
— Как вы сказали, Ричард, Сумеречные миры?
— Да. Так мы, наблюдатели, называем эту группу фаз. Это как бы предрассветные сумерки истории человечества.
— Если это сумерки, да еще предрассветные, представляю, что творится ночью! — замечает Лена.
— Красивый термин, — говорит Андрей. — Магистр, я предлагаю нашу задачу по поиску свободных переходов и базы ЧВП в низкочастотных фазах закодировать как “Операция “Сумеречные миры”.
— Не возражаю. Да будет так! А теперь — к делу!
— Магистр, — напоминает Андрей, — мы не обсудили еще, а что мы будем делать, когда обнаружим свободный переход или, чем Время не шутит, даже базу ЧВП.
— А это мы обсудим в более тесном кругу, из тех же соображений. Не стоит забивать Ричарду голову спецификой нашей работы, а то он, не дай Время, будет искать для нас объекты побезопаснее. Верно?
Ричард согласно кивает и добавляет:
— К тому же рано или поздно, волей или неволей я все равно неизбежно вникну в вашу проблему достаточно глубоко, но все равно буду держать это подальше от своих сотрудников. А сейчас я представлю вас своим сотрудникам и сформулирую им задачу.
Пока он вызывает на связь руководителей групп, я замечаю, что Катрин подошла к Лене и что‑то тихо говорит ей. От меня не ускользнул быстрый взгляд, который Лена бросила на меня, и то, как, коротко что‑то ответив Кэт, она задумалась. “Так, — отмечаю я, — наши девочки готовы поставить перед нами еще одну проблему. Поговорим об этом на досуге”.
На дисплеях появляются лица сотрудников Ричарда. Он представляет им нас и объясняет, что их отдел переподчиняется сектору Внедрения и Воздействия для участия в операции “Сумеречные миры”.
— Все коды и данные этих товарищей уже занесены на ваши компьютеры. При необходимости можете обращаться непосредственно к ним. А сейчас я поставлю вам задачу на наше участие в операции “Сумеречные миры”. Нам необходимо сосредоточиться на изучении событий в низкочастотных фазах. Предмет поиска: все необычное и аномальное в этих фазах. Я имею в виду необычное и аномальное с точки зрения этих фаз, так как в этих фазах практически все необычное и аномальное, с нашей точки зрения. Особый интерес будут представлять события, которые раньше в данной фазе не наблюдались или были исключительно редкими, но стали повторяться в ней с некоторой регулярностью. А уж если такие события в будущем этой фазы собираются войти в систему, связывайтесь с любым из них, — Ричард кивает на нас, — в любое время суток. Я правильно поставил задачу, Магистр?
— Я бы не смог сделать этого лучше. Повторю только один момент. Когда упыри пожирают ночного путника, это само по себе ужасно, аномально и необычно. Но нас интересует не сам этот факт, а то, что если раньше упыри выходили на охоту только раз в месяц в безлунные ночи, то сейчас они вдруг стали охотиться каждую неделю и пожирают путников не выборочно — только тех, кто идет по своей воле, — а всех подряд. Понятно?
Все согласно кивают, и Ричард говорит:
— Более подробно я поставлю вам задачу примерно через час. Возвращайтесь к текущей работе.
Ричард прощается с нами и уходит к себе. А мы наливаем себе по последней чашке кофе, и вдруг Андрей предлагает:
— А что, если нам, пока наблюдатели отрабатывают Сумеречные миры, порыться в более позднем Средневековье?
— Обоснуй, — просит Магистр.
— Видишь ли, в Сумеречных мирах ЧВП базируется, разворачивает свою деятельность. Но серьезных результатов он может добиться, если действует не одно поколение. Кто знает, не обнаружим ли мы, что такие деятели, как Чингисхан и его потомки, Игнатий Лойола, Кортес, тамплиеры и их аналоги в других фазах, — порождения ЧВП?
— Мысль интересная… Вот что, мы с Кэт сделаем вам подборку таких фаз, а вы их проработайте. В самом деле, нельзя замыкаться на одном. Ну а сейчас давайте разбежимся, отдохнем, благо день уже кончился, а с утра за работу.
Магистр достает из своего неисчерпаемого бара бутылку сухого вина. Мы с удовольствием выпиваем и, попрощавшись, расходимся.
Дома, перед сном, я решаю прогуляться. Но на дворе, оказывается, заметно похолодало. Небо затянуто тучами, моросит дождь, и дует порывистый ветер. Вот и пришла осень. Да, одет я явно не по сезону. Возвращаюсь домой, критически смотрю на синтезатор и решительно направляюсь к линии доставки. Вызвав себе куртку и осенние сапоги, переодеваюсь и снова выхожу. Около часа я брожу по лесным дорожкам, на которые уже начали падать желтые листья. Воздух, по‑осеннему свежий, вначале взбодрил меня, и только к концу прогулки я понимаю, что устал. Интересно, от чего? Видимо, встреча с ЧВП оказывает все‑таки какое‑то влияние. Как все‑таки резко наступила осень. Что‑то здесь не то. Еще вчера мы с Леной купались в озере, а сегодня уже желтые листья летят.
Вернувшись в свой коттедж, я застываю на пороге. В кресле возле столика сидит Андрей и, вертя в пальцах какую‑то безделушку, задумчиво смотрит на голограмму Лены. Лена колдует у синтезатора, а Катрин у камина заваривает чай. Все они одеты по‑домашнему. Лена в голубом обтягивающем комбинезоне, Катрин в коротеньком розовом халатике, а на Андрее роскошный халат из алого бархата с золотым шитьем. Подарок Катрин, судя по всему.
— Что это вы здесь делаете? — вырывается у меня глупый вопрос.
— Тебя ждем, — не отрываясь от синтезатора, отвечает Лена. — У нас уже все готово, а ты где‑то гуляешь.
Она открывает камеру и выставляет на стол бутылку легкого вина, сыр, зелень, пирожные и конфеты. В заключение на столе появляется небольшой, но довольно изысканный торт, наподобие “Киевского”. Катрин несет поднос с чайным прибором. Все еще ничего не понимая, я присаживаюсь рядом с Андреем.
— Друже, объясни толком… — начинаю я.
— Ты с нами за стол в таком виде сядешь? — негодует Лена. — Иди переодевайся!
Безропотно ухожу в соседнюю комнату, где сбрасываю куртку и расшнуровываю высоченные, до колен, сапоги. Надо же, умудрился какие заказать! Других, что ли, не нашел? Поразмыслив, натягиваю синий эластичный комбинезон, обуваюсь в спортивные тапочки (надо как‑то гармонировать с гостями) и возвращаюсь к друзьям.
— Ну, и кто же наконец объяснит, что означает этот полуночный сбор таким экспромтом? — спрашиваю я.
— Почему ты решил, что это экспромт? — интересуется Лена.
— Во‑первых, посмотри на таймер (он показывает 23.40). А во‑вторых, только экспромтом можно прийти даже к самым близким друзьям в таком одеянии.
Я киваю на голые ноги Катрин, обутые в изящные домашние туфельки из малинового бархата.
— Ты прав, друже, — отвечает Андрей. — Просто Катя в переживаниях и суете напрочь забыла, что у нее сегодня день рождения.
Катрин виновато улыбается, а я возмущаюсь:
— Ну хоть бы за полчаса предупредили! Мы бы что‑нибудь подарили…
— И что бы ты за полчаса сделал? — ехидно спрашивает Лена. — Букет лилий с ароматом давно не мытого туалета? Молчи, дорогой! Они предупредили меня, и я кое‑что успела.
Катрин и Андрей улыбаются. Они хорошо знают тот уровень, на котором я общаюсь с синтезатором. А Лена откуда‑то достает три изящные золотые цепочки, украшенные розовыми жемчужинами. Она подходит к Катрин и застегивает на ней цепочки. Одну — на шее, вторую — на правом запястье и третью — на левой лодыжке. Катрин краснеет от удовольствия и шепчет:
— Большое спасибо, Леночка.
— И сколько же нам сегодня стукнуло? — интересуюсь я.
— Вообще‑то такие вопросы женщинам не задают, — делает мне замечание Лена. — Но Кэт у нас в таком нежном возрасте, что в этом плане до секретов дело еще не дошло. Ей исполнилось семнадцать.
— Локальных семнадцать, — уточняет Катрин.
— Ну, разумеется, локальных, — соглашается Лена. — Ведь ты, в отличие от нас, ни разу не бывала в реальных фазах.
Это существенное уточнение. В реальных фазах время течет по‑разному. Выражаясь на языке хронофизики, в каждой фазе присутствует индивидуальная хроночастота. Поэтому хроноагенты, проведя в реальной фазе месяц‑другой, возвращаются постаревшими на год, а то и два. При наблюдениях компьютеры компенсируют разницу в хроночастотах, и в Монастыре мы все видим в нашем ритме. Но от этого физическая разница во времени не исчезает, и матрица хроноагента либо стареет, либо молодеет относительно фазы Стоуна. Отсюда и идет счет возраста на локальные и относительные годы.
— Хватит годы считать, — говорит Андрей и разливает вино по бокалам. — Лучше выпьем за новорожденную. С днем рождения, Катюша!
Я медленно пью вино и разглядываю Катрин. Она в своем розовом мини‑халатике и малиновых туфельках на миниатюрных лапках сейчас кажется мне совсем еще девочкой. Я‑то считал ее просто “маломеркой”, а ей, оказывается, еще вчера было только шестнадцать лет. Тем не менее с Андреем она встретилась и стала его женой еще в пятнадцать и уже в это время была неслабым специалистом в области темпоральной математики. В шестнадцать лет создала программу поиска Черного Вектора Противодействия и возглавила аналитический отдел нашего сектора. Далеко пойдет девочка. Мне вспомнились слова Лены: “Здесь совершеннолетие считается с того момента, когда человек становится способным к самостоятельной работе”. Что ж, раз эта девушка созрела во всех отношениях раньше времени, то, как говорится, и флаг ей в руки. Неожиданно мне вспоминаются ее сексуальные подвиги, невольным очевидцем которых я не раз оказывался на Звездном острове. У меня возникают не очень‑то лестные ассоциации, но я быстро одергиваю себя. Несмотря ни на что, во мне еще слишком много осталось от “своей” фазы. Нельзя все‑таки лезть во все монастыри со своим безнадежно устаревшим уставом. Тем более в наш Монастырь.
Лена берется за бутылку, разливает вино и только хочет произнести второй тост, как раздается сигнал вызова. Отработанным движением кисти руки дистанционно включаю монитор связи, там появляется лицо Магистра.
— Гм! Вот вы где, оказывается. Что это у вас за ночные посиделки?
— У Катрин день рождения, шеф, — докладываю я. — Извините, что в связи с этим мы решились на нарушение спортивного режима и не поставили вас в известность. Готовы понести…
— Хватит болтать! Разошелся, — прерывает меня Магистр. — Меня в компанию примете?
— С удовольствием! — отвечает за всех Катрин.
Через минуту Магистр выходит из нуль‑Т. В отличие от нас, он в своей обычной одежде, которую он, как мне кажется, никогда не меняет. Магистр бросает на стол критический взгляд и тут же, не присаживаясь, направляется к синтезатору. Поколдовав несколько минут, он возвращается к столу и выставляет запотевшую бутылку “Столичной”. Мы с Андреем переглядываемся и вздыхаем. Вторым заходом Магистр ставит на стол исходящий вкусным паром горшок. В нем, судя по аромату, жаркое с картошкой. На отдельном блюде красуется почищенная и порезанная селедочка с луком. Я еще раз вздыхаю. Куда мне до Магистра!
Быстро откупорив бутылку, Магистр наливает водки мне с Андреем, себе и тянется за бутылкой вина, чтобы налить Лене и Катрин. Андрей быстро переглядывается со своей подругой. Та кивает. Андрей показывает Магистру на водку:
— И ей тоже налей. Этот напиток она уже освоила.
— Хм! Быстрые вы, как я погляжу. А тебе, Элен, что налить? Неужели тоже водки?
Лена кивает, а Магистр бормочет под нос:
— Да уж. Маловато “сотворил”, не рассчитал. На пятерых одной бутылке и делать нечего, — и продолжает уже в полный голос: — Извини, Кэт. Ты в нашем секторе работаешь совсем недавно, и я еще не успел запомнить, когда твой день рождения. Спасибо, что напомнила. Разреши поздравить тебя.
Когда мы опорожняем рюмки и закусываем селедочкой, Лена раскладывает по тарелкам жаркое и между делом спрашивает Магистра:
— Раз ты не знал, что у Катрин день рождения, с какой целью ты нас всех разыскивал так поздно?
— Стоит ли, Элен, отвлекаться от главного события? — отвечает Магистр, запуская вилку в свою тарелку. — Просто захотелось с вами встретиться, провести приятно вечерок…
— Брось, Фил. Это несерьезно. Такую лапшу можешь вешать на уши вот им, — Лена кивает на нас с Андреем. — Они тебя еще мало знают. А уж я‑то и тебя, и твою матрицу изучила досконально. Так что, уважаемый шеф, не мажь нам матрицы майонезом, а колись: с чем пожаловал, что у тебя на уме?
Магистр оглядывает всех нас, подцепляет ложку майонеза и еще раз оглядывает нас. Он словно решает, с кого, по выражению Лены, начать мазать матрицы майонезом. Затем он сдабривает свое жаркое и вздыхает:
— Разве скроешь что‑нибудь от профессионального психолога? Что ж, Кэт, извини, буду портить тебе день рождения рабочими разговорами.
При взгляде на Катрин отнюдь незаметно, что она хоть как‑то этим огорчена. Наоборот, весь её вид выдает крайнюю заинтересованность. Она вся подобралась, подалась вперед и пожирает Магистра своими неправдоподобно большими синими глазами. Обнаружив такую реакцию “главного действующего лица”, Магистр усмехается, откидывается в кресле, закуривает сигарету и внезапно становится серьезным.
— Видите ли, друзья мои, когда я, после того как вы меня покинули, остался один, я спокойно попытался проанализировать события последних дней и наши разговоры. Особенно разговоры. Сами того не подозревая, вы все высказали несколько очень ценных мыслей. И ты, Элен, и ты, Андрэ, и ты, — он кивает в сторону Злобина. — И вот, продумав все как следует, я пришел вот к такому выводу. Пора ученичества кончилась, начинается серьезная, очень ответственная и очень сложная, даже опасная работа. Я имею в виду не только вас, но и всю нашу организацию в целом. То, чем мы занимались еще вчера, можно рассматривать как тренировку, что ли. Это была разминка, стадия наработки опыта, методик, проба сил перед действительно настоящим делом.
Я вспоминаю битву у голубой звезды и гибель “Конго” вместе со всей командой. Ничего себе — проба сил!
А Магистр продолжает:
— Если до сих пор нам противостояли слепые силы природы и различные деятели, которые не ведали, что творили, то сейчас картина совсем иная. Сейчас, в результате операции “Сумеречные миры”, мы с вами выйдем на организацию людей, которые прекрасно знают, что они творят, и которые весьма не слепо используют силы Природы. Да‑да, Элен, ты была права, когда сказала это. Я сейчас полностью уверен. Вот только кто они и какие силы они используют? И ты был прав, Андрэ, когда предположил существование прямых межфазовых переходов. Не сомневаюсь, что наблюдения отдела Ричарда подтвердят твою догадку. Но отсюда вытекает еще один вопрос: какую цель они преследуют? Для чего они используют эти природные силы? Вот тут выступает на сцену и твое предположение, Андрэ. Я уже дал задание сектору Практической Истории отработать все неблагополучные фазы с помощью программы, составленной Кэт. Не исключено, что все эти деятели вроде Чингисхана, Лойолы, Бонапарта, Гитлера, Сталина, Трумэна, Мао Цзэдуна окажутся ставленниками ЧВП. Но Время с ними. То, что они сотворили, каждый в своей истории, мы уже исправить не в состоянии. Но мы можем не допустить появления аналогичных личностей в других фазах. Теперь, зная, как они появляются и что предшествует их появлению, точнее, чья деятельность предшествует им, мы можем своевременно вмешаться и разрушить их планы. Надеюсь, вы все понимаете, какой отпечаток это наложит на всю нашу работу? И почему я сказал, что всю нашу предшествующую деятельность можно рассматривать как пору ученичества?
Вместо ответа я разливаю по рюмкам остатки водки.
— Не желаешь ли ты запугать нас. Магистр?
— Нет, Андрэ, не запугать, а настроить. Настроить соответствующим образом. Запугать вас невозможно, это я прекрасно знаю. Хотя помнишь, что сказал твой комэск Волков в ответ на вопрос молодого летчика: “Вы что, думаете, мы струсим?” Вот и у меня сейчас такие мысли. Поменьше бы вам храбрости, а побольше осторожности. Что, не понял? Ну и дурак. Мы сейчас, если разработка Ричарда и Кэт принесет реальные результаты, выходим на прямой контакт с противником, о котором не знаем ничего, не знаем даже, каковы их цели. Ты представляешь, какая работа нас ждет? По твоему умному лицу вижу, что не представляешь. А жаль.
— Зато я хорошо представляю, — вступает в разговор Лена. — Даже слишком хорошо. Ты сказал о прямом контакте с противником и правильно сказал, что мы о нем не знаем ничего, кроме того, что он существует. Мы не знаем, какими методами он, а точнее, они пользуются, какими средствами располагают. А какие последствия для наших хроноагентов будут иметь такие контакты? Этого мы тоже не знаем. В свете сказанного не кажется ли тебе, Магистр, что на наших двух Андреев выпадет непомерная нагрузка?
— Кажется. Меры мы уже принимаем. Но они дадут результат не так быстро, как нам хочется. А кстати, Андрэ, после всего, что мы узнали, тебя не перестали грызть сомнения по поводу правомерности нашего вмешательства в жизнь реальных фаз?
Я игнорирую провокационный вопрос. На помощь мне приходит Андрей. Он поднимает рюмку и негромко произносит:
— Все это верно. И Магистр все мудро сказал, и Лена — тоже. Самое главное — это то, что предыстория кончилась и мы это осознаем. Верно и то, что сейчас у нас вопросов больше, чем ответов на них. Но никто не даст нам этих ответов, кроме нас самих. Помощи нам ждать неоткуда. Разве что ЧВП придет к нам сюда и все расскажет. Но на это надежда слабая. Так что, друже, мы с тобой очень вовремя включились в дело. Ты, Магистр, хорошо сказал о разумной дозировке храбрости и осторожности. Но ты забыл сказать об удаче. А у нас, военных летчиков, существует поверье: удача смелых любит. За удачу!
Магистр даже не пытается возразить против такого тоста. Когда мы с Леной остаемся одни, она присаживается поближе к камину, протягивает к огню ножки в белых тапочках и шевелит пальчиками.
— Ну, дорогой, что ты имеешь сказать по этому поводу?
— Только то, что предыстория фазы Стоуна действительно закончилась. Начинается совсем другая история.
— И история эта будет разворачиваться в основном в Сумеречных мирах, — подхватывает Лена.
— Верно. А на прошлой истории можно поставить точку.
Но Лена многозначительно поправляет меня:
— Вернее, многоточие.